Глава 1. Потомки Валирии. Часть VII. Согласие
3 июля 2026 г., 23:26
Дни безвестности закончились так же тихо, как начались.
Без объявления при дворе. Без решения Малого совета. Без торжественного вызова наследницы в тронный зал, где всякий взгляд уже сам по себе становится частью государственного документа.
За Рейнирой просто послали.
Эта простота кажется мне важной. Визерис, по-видимому, не желал превращать семейное решение в зрелище. Быть может, это было проявлением отеческой мягкости. Быть может - запоздалой осторожности. А быть может, король просто устал от того, что всякий разговор о его дочери немедленно становился пищей для людей, которым он не доверял, но слишком долго позволял находиться рядом.
Как обычно, мы не знаем достаточно.
Хроники удивительно мало говорят о том, как Рейнира выглядела в тот день. Не описывают платья. Не упоминают прически. Не спорят о выражении лица, хотя позднейшие авторы обычно не упускали случая придумать его за умерших.
Зато почти все источники отмечают одну деталь. Ожерелье.
То самое украшение, которое Деймон привез ей после возвращения со Ступеней; то ли из валирийской стали, то ли из металла, которому позднейшие рассказчики пожелали быть валирийской сталью. Я уже говорил, что его природа остается спорной. В данном случае важнее другое: Рейнира надела его в день, когда ее позвали к отцу после нескольких дней молчания.
Можно было бы счесть это случайностью.
Историк, разумеется, обязан оставлять место случайностям. Люди надевают украшения по самым разным причинам: из привычки, из упрямства, из желания казаться спокойнее, чем они есть, или просто потому, что утром служанка подала именно его.
Но столь редкое единодушие источников заставляет думать, что современники сами придали этой детали значение.
Они не запомнили платье. Запомнили металл у ее горла.
Бывают дни, когда человек говорит еще до того, как произнесет первое слово.
В кабинете короля уже находился Деймон.
По всей вероятности, братья к тому времени успели примириться, хотя обстоятельства этого примирения остаются почти полностью скрыты от нас. Мне остается лишь гадать, какими словами Визерис и Деймон закрыли ссору в Малой башне. Если закрыли. В семьях, подобных Таргариенам, примирение нередко означает не отсутствие раны, а лишь согласие пока не надавливать на нее при свидетелях.
И все же Деймон был там. Не выслан. Не заключен. Не отстранен. Уже одно это должно было многое сказать Рейнире.
О содержании последовавшего разговора документы вновь расходятся. Но относительно его итога серьезных разногласий почти нет.
Визерис признал, что поспешил довериться слухам.
Эту фразу позднейшие авторы нередко передают с таким благородством, будто король произнес ее легко и открыто. Я сомневаюсь. Люди редко признают ошибку красиво, особенно если ошибка совершена в отношении любимого ребенка, а свидетелем является младший брат, всю жизнь обладавший невыносимым даром оказываться правым в самые неподходящие минуты.
И все же признание прозвучало. И оно имело значение.
Король не отрицал ночную прогулку. Не делал вид, будто донесение сира Отто не существует. Не пытался превратить случившееся в невинную шалость. Но он, насколько можно судить, отделил факт от толкования. Рейнира и Деймон действительно покинули замок. Действительно были в городе. Действительно вошли в дом удовольствий у Рыбной площади.
Но из этих фактов еще не следовало все то, что охотно достроило чужое воображение.
Это различие может показаться тонким. Для Рейниры оно было спасительным.
Из поздней записи придворного писца Гарольда, составленной по рассказу одного из присутствовавших
«Его Величество сказал принцессе, что допустил поспешность, вняв словам людей, видевших лишь часть ночи и решивших судить о всей. Принцесса долго молчала. Принц Деймон стоял у окна и не вмешивался.»
Я не вполне доверяю этой записи в деталях. Гарольд не мог присутствовать при разговоре от начала до конца, а позднейшие копии, как это часто случается, слишком охотно делают молчание выразительным. Но общий смысл подтверждается другими источниками: Визерис действительно отказался строить решение только на донесении Отто.
Затем король сообщил Рейнире о просьбе Деймона.
Просьба эта, как уже говорилось, была произнесена за закрытыми дверями: Деймон просил позволить ему взять наследницу в жены. В устах другого человека подобный шаг мог бы показаться попыткой «исправить» скандал привычным способом. В устах Деймона он звучал иначе: как признание, вызов и, возможно, единственная форма ответственности, которую он сам считал достойной.
Следует быть честным: он предлагал не только защиту. Он предлагал себя.
А это, зная Деймона, было даром сомнительным, тяжелым и едва ли пригодным для мирной жизни. Но Рейнира, как покажут дальнейшие годы, никогда не искала мирной жизни прежде всего.
Любопытнее другое.
Большинство хроник утверждает, что Визерис не объявил решение единолично.
Он спросил согласия самой Рейниры.
Эта подробность заслуживает большего внимания, чем многие громкие события той эпохи. Короли нередко спрашивают согласия тех, кто не может отказать. Отцы нередко называют свободой выбор, заранее суженный до приличного ответа. Но здесь, если источники не ошибаются, происходило нечто иное.
После недель разговоров о браке наследницы, после писем Отто, после женихов, после слухов и нескольких дней, в течение которых судьба Рейниры вновь обсуждалась без нее, решающее слово наконец было передано ей самой.
Не совету. Не деснице. Не Деймону. Ей.
Из «Хроники дома Таргариенов» септона Бернарда
«Король спросил принцессу, желает ли она принять принца Деймона в мужья. Тогда принцесса, не отводя взгляда, ответила, что желает этого с тех пор, как научилась понимать собственное сердце.»
Последняя часть фразы почти наверняка является украшением.
Септон Бернард вообще испытывал слабость к словам, которые хорошо звучат при переписывании. Но основа свидетельства подтверждается и более сухими источниками: Визерис спросил, Рейнира ответила согласием.
Мне представляется, что именно здесь завершается не скандал у Рыбной площади, а первая большая борьба Рейниры за право быть участницей собственной судьбы.
Она не была свободна полностью. Не будем обманывать себя и читателя. Вокруг нее по-прежнему стояли отец, дядя, десница, совет, Вера, великие дома и тень того донесения, которое еще долго будут доставать из архивов всякий раз, когда понадобится усомниться в ее благоразумии.
Но в этот день ее спросили. И она ответила.
В государстве, где браки наследниц слишком часто заключались как сделки между мужчинами, подобная мелочь была вовсе не мелочью.
Деймон, по словам одного позднего свидетеля, после ее ответа опустил голову. Не перед королем - перед Рейнирой. Я не знаю, можно ли доверять этой детали. Она красива, а красивое в истории всегда требует подозрения. Но если она верна, то объясняет многое лучше длинных рассуждений.
До этого дня он просил ее руки у Визериса. После ее ответа стало ясно: получить ее можно было только от нее самой.
Это различие, полагаю, Рейнира запомнила.
Так завершились дни безвестности.
Визерис дал согласие на брак Рейниры и Деймона.
Сделал ли он это с радостью? Едва ли. С облегчением? Возможно. С полной уверенностью? В этом я сильно сомневаюсь. Король Визерис не был глупцом, как его иногда изображали люди, которым удобно путать мягкость с отсутствием ума. Он понимал, что союз дочери и брата не успокоит двор. Понимал, что Отто увидит в этом поражение. Понимал, что Рея Ройс умерла слишком недавно, чтобы Долина забыла о приличиях. Понимал и то, что Деймон, став супругом наследницы, не превратится чудесным образом в человека удобного.
Но, быть может, в эти дни Визерис понял и другое.
Нельзя всю жизнь называть дочь наследницей, а затем отказывать ей в праве сказать «да» там, где речь идет о ее собственной жизни.
Многие историки позднее рассматривали это решение, прежде всего, как первое крупное политическое поражение сира Отто Хайтауэра.
Они не ошибались. Но я склонен видеть в нем нечто более важное.
После этих событий Визерис вновь стал принимать решения, руководствуясь прежде всего собственным суждением. Не страхом перед слухом. Не советом десницы. Не желанием отложить боль до следующего утра. Собственным суждением - пусть и поздним, пусть и несовершенным, пусть таким, за которое ему еще придется платить.
Для государя подобная перемена имеет не меньшее значение, чем победа в войне. Иногда даже большее.
Война показывает, способен ли король победить врага. Такое решение показывает, способен ли он хотя бы на время победить собственную слабость.
Разумеется, это не сделало будущее простым.
Брак Рейниры и Деймона еще предстояло объявить. Его еще предстояло объяснить двору, пережить шепот, выдержать обиженное молчание Долины, холодные письма Староместа и благочестивую осторожность септонов. Слухи у Рыбной площади не исчезли. Они лишь отступили в тень, где слухам, как известно, живется особенно удобно.
Но главное уже произошло.
Рейнира вышла из королевского кабинета не оправданной девочкой, которую отец милостиво избавил от позора. Она вышла женщиной, чье согласие стало частью государственного решения.
Читатель, быть может, сочтет эту разницу слишком тонкой.
Я же полагаю, что на таких тонкостях иногда держатся династии.
