Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Власть рождает повиновение. Верность рождается лишь по доброй воле.»

— надпись на одной из колонн Храма Четырнадцати Огней, сохранившаяся в поздних валирийских списках

Если спросить менестрелей, когда завершилась эпоха, предшествовавшая Второму Валирийскому Возрождению, большинство без колебаний назовет день свадьбы принца Деймона и принцессы Рейниры. Я не стану утверждать, что они ошибаются. Однако историк обязан отличать событие от его значения. Для современников эта свадьба была прежде всего примирением внутри королевской семьи. Лишь позднее исследователи увидели в ней один из первых рубежей новой эпохи. Современники, как это нередко бывает, были заняты вещами более насущными: рассадкой гостей, выражением лица сира Отто, платьем королевы Алисенты, количеством вина и тем, не уедет ли кто-нибудь из великих лордов раньше положенного. Последнее, признаюсь, иногда говорит о политике больше, чем речи. Приготовления к торжеству продолжались несколько дней. О размахе праздника лучше всего позволяют судить не воспоминания придворных, а хозяйственные книги Красного Замка. Придворные воспоминания слишком любят чувства. Хозяйственные книги любят бочки, повозки и кухонных слуг. Именно поэтому им часто можно доверять больше. Из расходной книги королевского двора «…выдать из королевских погребов семьдесят две бочки арборского золотого; принять с Дрифтмарка шесть повозок устриц, крабов и омаров; увеличить число кухонных слуг на время празднеств…» Подобные записи редко привлекают внимание читателя. Напрасно. Семьдесят две бочки вина говорят о намерении короля порой больше, чем торжественное распоряжение. Визерис не устраивал поспешного семейного обряда, который можно было бы потом извинить недавним скандалом, тревогой двора или желанием поскорее закрыть неприятный вопрос. Он созывал двор на праздник. Кормил его. Поил. Рассаживал по местам. Заставлял присутствующих увидеть то, что уже не подлежало обсуждению: дом Таргариенов сохранил единство, а решение короля было не временной уступкой, но волей государя. Впоследствии многие современники вспоминали, что в тот день король выглядел спокойнее и увереннее, чем в предшествовавшие недели. Быть может. А быть может, люди задним числом слишком охотно приписывали Визерису то спокойствие, которое им самим хотелось увидеть. Но по поступкам короля можно сказать одно: он стремился не спрятать свадьбу, а показать ее. Это было важно. После Рыбной площади, донесения сира Отто и нескольких дней безвестности всякая скрытность выглядела бы признанием вины. Визерис выбрал обратное: сделать брак Рейниры и Деймона настолько явным, чтобы слухам пришлось отступить перед законом, обрядом и полными столами. Последнее средство, конечно, не самое возвышенное. Но Вестерос не раз убеждался, что сытые лорды спорят осторожнее голодных. Одними из первых прибыли Веларионы. Во главе процессии шел лорд Корлис Веларион, прозванный Морским Змеем. Вместе с ним прибыли принцесса Рейнис, а также их дети — Лейнор и Лейна. Их присутствию придавали особое значение, и нетрудно понять почему. Дом Веларионов на протяжении многих поколений оставался ближайшим союзником Таргариенов, а самого Корлиса и Деймона связывали не только родственные узы, но и совместная война на Ступенях. Из письма лорда Корлиса Велариона своей супруге, написанного во время войны на Ступенях «Если мне вновь придется выбирать, с кем идти в бой, я выберу Деймона. Не потому, что он приятен в совете, — боги избавят нас от такой мысли, — а потому, что среди огня, соли и дурных решений он остается там, где большинство людей уже начинает искать приличное слово для отступления». Личных свидетельств об отношениях Корлиса и Деймона сохранилось немного. Однако переписка и документы, связанные с войной на Ступенях, позволяют говорить о взаимном уважении. Оно редко бывает нежным между столь влиятельными людьми. Скорее, это была трезвая уверенность двух опасных мужчин в том, что другой не дрогнет там, где слабый человек начнет искать уважительную причину отступить. Известно также, что лорд Корлис некогда рассчитывал породниться с Деймоном, выдав за него свою дочь Лейну. Это обстоятельство позднее заставляло некоторых авторов искать в его поведении следы скрытого разочарования. Мне подобные попытки представляются малоубедительными. Ни один из известных документов не позволяет усомниться в том, что Морской Змей приветствовал союз Деймона и Рейниры. Если сожаление и оставалось в его сердце, то относилось оно, вероятно, не к несостоявшемуся браку дочери. Скорее — к несбывшейся мечте еще теснее соединить две древнейшие валирийские семьи. Веларионы, как и Таргариены, умели считать браки не только делом чувств, но и языком крови, моря и памяти. Сохранилось несколько свидетельств о первом свадебном тосте. Большинство хронистов сходится в том, что именно лорд Корлис поднялся раньше остальных. Слова его передают почти одинаково. «За кровь Старой Валирии». Трудно сказать, воспринимали ли присутствовавшие эти слова как нечто большее, чем пожелание счастья новобрачным. Однако позднейшие историки не раз обращали внимание на то, что именно в подобных выражениях представители старшей валирийской знати все чаще начинали говорить о своем происхождении. Не как о прошлом. Как о праве. Сир Отто Хайтауэр также присутствовал на свадебном пиру. Он по-прежнему занимал место десницы короля, а значит — первое после государя. Позднейшие мемуары почти единодушно отмечают его необычную сдержанность. Объясняют ее по-разному. Одни полагают, что десница уже понимал перемену в отношении Визериса. Другие считают подобное толкование позднейшим домыслом. Мне представляется более вероятным третье объяснение. Политики редко воспринимают отдельную неудачу как окончательное поражение. Как правило, они ищут возможность исправить положение. Сир Отто едва ли был исключением. Он был учтив. Выполнял все, что требовала должность. Поздравлял там, где следовало поздравлять. Молчал там, где молчание выглядело достойнее возражения. И, надо полагать, запоминал. Некоторые люди умеют проигрывать так, что окружающим становится не легче, а тревожнее. Несколько сложнее обстоит дело с королевой Алисентой. Именно вокруг ее поведения на свадебном пиру позднейшие авторы создали особенно много удобных рассказов. Удобных — не значит правдивых. Достоверно известно лишь то, что королева появилась в платье глубокого изумрудного цвета, а несколько дам из ее окружения были одеты сходным образом. Деталь сама по себе не требовала бы долгого внимания, если бы позднейшие хронисты не попытались превратить ее в знамя. Здесь следует быть осторожным. В иной истории, как любят напоминать некоторые мрачные сочинители, подобный цвет мог бы стать знаком партии, вражды и будущей войны. В действительности же при дворе Визериса ничего подобного тогда еще не существовало. Не было ни «зеленых», ни «черных» в том смысле, который позднейшие пересказы так охотно вкладывали в эти слова. Были обиды, страхи, родственные расчеты, влияние Староместа, неприязнь к Деймону и тревога перед слишком самостоятельной наследницей. Этого, признаться, вполне достаточно для истории. Нет нужды добавлять к человеческим слабостям еще и вымышленные знамена. Платье Алисенты, вероятно, говорило о другом. О происхождении. О вкусе. Быть может, о желании напомнить двору, что дочь Хайтауэра все еще остается королевой, даже если ее отец уже не управляет каждым движением Красного Замка. Возможно, и это толкование заходит слишком далеко. Цвет платья — ненадежный свидетель, особенно когда его допрашивают спустя десятилетия. И все же современники заметили этот выход. Не потому, что увидели в нем начало партии, которой так и не появилось. Скорее потому, что в зале, где Рейнира и Деймон становились супругами, всякий жест Алисенты неизбежно читался внимательнее, чем она, быть может, желала. На пирах королевского дома даже молчание умеет казаться заявлением. Вот одна из неприятных особенностей истории: поступок может сделаться символом уже после того, как человек его совершил. И не всякий символ спрашивает разрешения у того, кому его приписали. О встрече Алисенты с Рейнирой также сохранилось несколько независимых свидетельств. Все они сходятся в одном: королева поздравила наследницу, обняла ее и некоторое время не отпускала ее руки. Что же касается слов, якобы произнесенных при этом, документы становятся значительно менее надежными. Из воспоминаний леди Мерион, бывшей фрейлины королевы Алисенты «Мне показалось, что Ее Величество сказала принцессе несколько слов почти шепотом. Расслышать их я не смогла. Позднее при дворе стали повторять, будто королева пожелала Рейнире счастья. Так ли это было на самом деле, сказать не берусь.» Существует и другая версия этой встречи, значительно более известная. Согласно ей, Алисента произнесла: «Будь счастливее, чем была я». Фраза эта слишком хорошо известна, чтобы вовсе обойти ее молчанием. Однако столь же трудно принять ее безоговорочно. Ни один современный событиям документ этих слов не приводит. Поэтому мне остается лишь признать: они вполне могли быть произнесены. И точно так же могли появиться значительно позднее, когда современники уже пытались осмыслить отношения двух женщин через призму последующих событий. Сам брачный обряд, насколько позволяют судить сохранившиеся описания, был совершен по обычаю Семерых. Большинство источников подробно описывает один и тот же порядок церемонии. Король Визерис собственноручно снял с плеч дочери плащ дома Таргариенов, под которым она стояла перед алтарем как наследница престола. Затем принц Деймон возложил на ее плечи новый плащ, также украшенный трехглавым драконом. На первый взгляд подобная церемония не представляла собой ничего необычного. Смена плаща входила в число древнейших свадебных обрядов Вестероса и символизировала переход невесты под защиту супруга. Однако в данном случае некоторые современники уже тогда отмечали одно существенное отличие. Рейнира не покидала свой дом. Она оставалась Таргариен. Поэтому изменился не род, которому она принадлежала, а лишь человек, принимавший на себя обязанность защищать ее. И даже это, как покажет следующее мгновение, было не вполне точным словом. Деймон не собирался просто «защищать» Рейниру в привычном смысле, каким муж защищает жену, а дом — свою женщину. Он собирался признать ее власть. После принесения брачных клятв Верховный септон благословил союз молодых. Король возложил руки на их головы. Музыканты уже готовились начать свадебный гимн. Именно в этот момент произошло событие, которое позднейшие хронисты описывали значительно подробнее, чем сам обряд венчания. Деймон снял перевязь с мечом. По залу, если верить нескольким свидетельствам, прошел едва заметный шепот. Несколько рыцарей Королевской гвардии инстинктивно коснулись рукоятей собственных мечей. Даже Корлис Веларион, хорошо знавший привычки старого боевого товарища, внимательно поднял голову. Их можно понять. Деймон Таргариен с Темной Сестрой в руке редко обещал окружающим спокойный день. Но принц не обнажил клинок против кого-либо. Он сделал несколько шагов вперед. Остановился перед Рейнирой. Опустился на одно колено. И положил Темную Сестру к ее ногам. Говорят, наступила такая тишина, что можно было различить треск свечей. Эта подробность, возможно, слишком хороша, чтобы быть совершенно надежной. Но я охотно верю в саму тишину. В подобные мгновения даже самые опытные придворные предпочитают сначала понять, в какую сторону склонится смысл события, и лишь потом выбирать выражение лица. Из «Книги свадебных обрядов дома Таргариенов», составленной мейстером Геллардом спустя двадцать три года после описываемых событий «…и тогда принц Деймон преклонил колено, положил Темную Сестру к ногам принцессы и принес перед всем двором следующую клятву…» Все известные описания сходятся в главном. Принц опустился на одно колено. Темная Сестра легла у ног Рейниры. После этого Деймон принес публичную клятву. Текст ее сохранился почти без расхождений: «Перед Семерыми, которых чтит это королевство… и перед Четырнадцатью Огнями, память которых хранит моя кровь… я, Деймон из дома Таргариенов, приношу свою клятву. Клянусь никогда не искать власти, принадлежащей тебе по праву рождения. Клянусь, что Темная Сестра никогда не будет обнажена против своей королевы. Клянусь первым встать рядом с тобой в день торжества… и последним покинуть тебя в день бедствия. Пока во мне течет кровь Старой Валирии, я останусь твоим самым верным мечом. Не как государь. Не как господин. А как человек, добровольно избравший служение своей королеве». Насколько мне известно, ни один более ранний источник не упоминает подобной клятвы как части древнего обряда. Поэтому некоторые исследователи считают ее личным решением самого Деймона, а не предписанием валирийской или вестеросской свадебной традиции. Мне это предположение представляется наиболее вероятным. И, пожалуй, наиболее важным. Принудительная присяга говорит о власти того, кто ее принимает. Добровольная — о человеке, который ее приносит. Деймон всю жизнь жил среди подозрений, что он желает власти. Железный трон, Ступени, военная слава, любовь простого люда, раздражение советников — все это давало его врагам достаточно материала, чтобы видеть в нем угрозу. И нельзя сказать, что эти страхи были полностью безосновательны. Деймон был честолюбив. Горделив. Нетерпелив. Слишком часто считал собственную волю достаточным оправданием поступка. Именно поэтому его клятва имела такой вес. Он не просто обещал любить Рейниру. Любовь — удобное слово. Слишком удобное. Им можно прикрыть желание обладать, страх потерять, гордость, ревность и половину дурных поступков, которые люди совершают, уверяя себя, будто делают это ради другого. Деймон обещал не искать ее власти. Обещал не поднимать против нее меч. Обещал быть рядом не как господин. А как служащий ей человек. Читатель, быть может, заметит, что я задерживаюсь на этом дольше, чем на самой брачной клятве. И будет прав. Брачные клятвы соединяли Деймона и Рейниру как супругов. Эта же клятва соединяла их как будущую государыню и ее первого меча. В ней личное стало политическим без посредничества совета, отца или десницы. Не думаю, что сир Отто пропустил этот смысл. О дальнейших событиях документы вновь говорят почти одинаково. Король Визерис поднялся со своего места, подошел к брату и поднял Темную Сестру. Однако меч не был возвращен владельцу. Вместо этого государь передал его Рейнире. Большинство хронистов сходится в том, что Визерис назвал дочь своей наследницей и предоставил ей самой решить, кому доверить меч принца Деймона. Этот жест был важен не меньше самой клятвы. Король не просто позволил брату принести присягу. Он подтвердил право Рейниры принять ее. В тот миг Визерис сделал то, чего так долго избегал в предыдущие недели: поставил волю наследницы в центр государственного действия не наедине, в кабинете, а перед всем двором. После этого принцесса ответила на высоком валирийском всего одним словом: «Dovaoged». Большинство присутствовавших его не поняло. Но перевод нам известен. «Поднимись». Затем Рейнира возвратила Темную Сестру Деймону. С этого момента, по мнению почти всех современников, меч принадлежал принцу уже не только по праву наследования, но и по воле самой наследницы. Разница тонкая. Но, как я уже имел несчастье повторять, история слишком часто держится именно на тонкостях. Музыканты все же начали свадебный гимн. Люди снова зашевелились. Те, кто затаил дыхание, вспомнили о нем. Те, кто не понял валирийских слов, быстро начали расспрашивать тех, кто делал вид, будто понял. Придворные, вероятно, ощутили облегчение: событие, которое на несколько мгновений могло стать чем угодно, наконец получило форму. Клятва. Присяга. Признание. И свадьба продолжилась. О том, как именно она продолжилась, хроники говорят с ожидаемой осторожностью. Куда полезнее здесь одно позднее воспоминание, записанное, по всей вероятности, со слов женщины, служившей за свадебным столом. Имя ее не сохранилось; зато сохранилась деталь, ради которой, полагаю, запись и была сделана. Из воспоминаний служанки, прислуживавшей на свадебном пиру «Принц Деймон взял с блюда темную ягоду и подал принцессе. Не на тарелку — к губам. Она сначала посмотрела на него так, будто хотела сказать, что он ведет себя дурно. Потом съела. Он улыбнулся и провел большим пальцем по ее нижней губе, потому что там остался сок. Я тогда едва не уронила кувшин». Подобные воспоминания редко попадают в официальные хроники, и нетрудно понять почему. Они не сообщают нам ничего о союзах, приданом или порядке танцев. Зато показывают, что близость, прежде бывшая уликой, в тот вечер стала законной — но от этого не сразу перестала смущать свидетелей. Хронисты подробно описывают музыкантов, танцы, состязания певцов и многочисленные дары, преподнесенные новобрачным. Мне не представляется необходимым пересказывать их столь же обстоятельно. Подобные описания почти не отличаются друг от друга и мало что прибавляют к пониманию произошедшего. Гораздо больший интерес вызывают документы, сохранившиеся вне придворных хроник. Из книги даров, преподнесенных ко дню свадьбы «…от дома Веларионов — старинный валирийский астролябий; от Цитадели — собрание трактатов по естественной философии; от купцов Пентоса — четыре сундука мирийских тканей; от гильдии королевских корабелов — серебряная модель трехмачтового корабля…» На первый взгляд подобный перечень может показаться незначительным. Однако он позволяет сделать любопытное наблюдение. Среди наиболее ценных подарков почти отсутствует оружие, тогда как книги, навигационные инструменты, карты и предметы, связанные с морскими путешествиями, упоминаются необычайно часто. Не берусь утверждать, что современники уже тогда связывали будущее супругов с Валирией. Это было бы слишком удобно для нас и, вероятно, несправедливо к ним. Но подобное совпадение заслуживает внимания. Иногда будущее впервые входит в историю не как пророчество, а как свадебный дар, который половина гостей сочла просто дорогой редкостью. Еще более примечательно другое. Ни одна из сохранившихся записей о свадебном пире не упоминает сколько-нибудь серьезных разногласий между представителями крупнейших домов королевства. Разумеется, это не означает, что противоречия исчезли. В Долине помнили Рею Ройс. В Староместе помнили, что король пренебрег советом десницы. При дворе помнили Рыбную площадь. А в самом доме Таргариенов, как я полагаю, многие помнили, как близко семья подошла к тому, чтобы вновь позволить чужому шепоту решать судьбу наследницы. Но на протяжении одного дня двор сумел сохранить видимость единства. Для государя подобное обстоятельство имело не меньшее значение, чем сама свадьба. Возможно, даже большее. Свадьба соединяла двух людей. Пир должен был убедить всех остальных, что это соединение не раскололо королевство. Позднейшие историки нередко называли этот пир последним праздником старого двора. Я не вполне разделяю подобную оценку. Старый порядок еще продолжал существовать. Сохранились прежние союзы, прежние обиды и прежние расчеты. Сир Отто не исчез из мира только потому, что Деймон опустился на одно колено. Алисента не перестала быть королевой. Великие дома не утратили привычку считать выгоду быстрее, чем произносить поздравления. Изменилось другое. После этой свадьбы все они уже неизбежно должны были считаться с новым союзом Деймона и Рейниры. Не со слухом. Не с опасной привязанностью. Не с ночной прогулкой, которую можно превратить в донесение. А с браком, признанным королем, благословленным Верховным септоном, отмеченным пиром, засвидетельствованным великими домами и скрепленным клятвой человека, которого слишком долго подозревали в желании власти. Для настоящей летописи достаточно отметить лишь одно. Именно с этого времени документы начинают все чаще упоминать супругов не по отдельности, а вместе. «Принцесса Рейнира и принц Деймон». «Их Высочества». «Супруги». «Дом Дракона». Подобная перемена языка редко происходит случайно. Во время подготовки настоящей летописи мне пришлось просмотреть несколько сотен писем и дворцовых документов этого времени. Перемена действительно заметна: после свадьбы имена Деймона и Рейниры необычайно часто начинают упоминаться рядом. Для историка подобные мелочи нередко оказываются убедительнее самых громких заявлений. В день свадьбы никто еще не знал, что впереди будут Драконьи Семена, первые разговоры о возвращении в Старую Валирию, полеты над проклятыми берегами, мертвая дочь, новые браки, новые дети, банк, колонии и долгая цена всего, что позднее назовут Возрождением. Современники видели пир. Слышали клятву. Запоминали платье королевы, тост Морского Змея, меч у ног Рейниры и то, как Визерис передал Темную Сестру дочери. Этого было достаточно. Старый порядок не умер в тот день. Но впервые за многие годы он был вынужден публично признать, что рядом с наследницей стоит человек, добровольно назвавший себя не ее соперником, не господином и не тенью за троном. А ее мечом.