Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Позднейшие историки нередко называют день свадьбы принца Деймона и принцессы Рейниры началом падения сира Отто Хайтауэра. Это верно лишь наполовину. Власть редко исчезает в одно мгновение. Даже когда человек теряет должность за один день, сама утрата обычно начинается раньше: с первого сомнения, с неотправленного письма, с приказа проверить старые бумаги, с короткой фразы, после которой прежнее доверие уже не восстанавливается. Сир Отто не пал в день свадьбы. Но именно после нее король Визерис, по-видимому, впервые позволил себе усомниться в человеке, которому долгие годы доверял больше, чем многим родственникам. Несколько недель после свадебного пира Красный Замок жил почти обычной жизнью. Послы покидали столицу. Лорды возвращались в свои владения. Заседания Малого совета возобновились. Писцы, которым всякая буря в конце концов приносит только больше работы, вновь занялись счетами, копиями указов, прошениями и теми мелкими распоряжениями, без которых королевство немедленно начинает разваливаться, хотя певцы почему-то редко посвящают им баллады. Снаружи казалось, что буря миновала. Но сам король изменился. Визерис все чаще велел приносить ему документы прошлых лет: указы, протоколы Малого совета, письма великим домам, черновики распоряжений, списки назначений и ответы, отправленные от его имени. Поначалу никто не видел в этом ничего необычного. Король всегда любил порядок. Кроме того, после свадьбы дочери и недавних тревог желание разобраться в бумагах могло показаться естественным. Однако вскоре обнаружилось странное. Некоторые распоряжения, подписанные его именем, Визерис не помнил вовсе. Другие были составлены иначе, чем он, по словам ближайших слуг, первоначально велел. Третьи, как выяснилось, никогда не обсуждались на Совете, хотя в канцелярских копиях имелись пометы, будто решение принято после совещания. Сначала, вероятно, король решил, что ошибается память. Это было бы самым милосердным объяснением. Но ошибок становилось слишком много. Из внутренней описи королевской канцелярии «По распоряжению Его Величества подняты копии указов за предшествующие шесть лет. Особо отмечены документы, скрепленные королевской печатью без записи в книге заседаний Малого совета. Велено представить черновые списки отдельно.» Строка сухая. Почти скучная. Именно поэтому она так опасна. Королевская канцелярия не занимается подобными проверками из любви к аккуратности. Когда государь требует отдельно представить черновики, он ищет не красивое оформление. Он ищет путь, по которому чья-то воля вошла в документ прежде, чем стала королевской. Постепенно начали говорить люди. Не громко. Не публично. При дворе вообще редко начинают с громких обвинений, если только обвинитель не глуп или не уверен в победе. Сначала появляются осторожные воспоминания: один писец помнит, что текст меняли после аудиенции у десницы; другой замечает, что некоторые письма великим домам уходили с пометками, сделанными не рукой короля; третий вдруг оказывается готов признать, что распоряжения о наблюдении за людьми в окружении принцессы Рейниры проходили через людей Отто. Все это по отдельности могло показаться мелочами. Вместе они складывались в неприятную картину. Из показания писца Марлина, данного перед королевским секретарем «Я не утверждаю, будто сир Отто приказывал менять волю Его Величества. Я лишь видел, что некоторые черновики возвращались из покоев десницы уже с готовыми правками, после чего их переписывали в окончательном виде. Так делалось не однажды.» Писец Марлин, как видит читатель, был человеком осторожным. Такие люди редко становятся героями хроник, зато часто переживают тех, кто ими становится. Он ничего не утверждает. Он лишь «видел». Он не обвиняет сира Отто. Он только описывает путь бумаги. Но путь бумаги, как и путь крови, иногда говорит достаточно. Визерис, насколько можно судить, проверял не только указы. Его особенно занимали донесения, связанные с Рейнирой, Деймоном и людьми их ближайшего круга. Здесь король столкнулся с тем, что, по моему убеждению, поразило его сильнее всего: не с политическим влиянием десницы, не с правками в документах и даже не с попытками направлять его решения, а с самим существованием сети наблюдения, годами собиравшей сведения о королевской семье. Осведомитель у Рыбной площади оказался не единичным случаем. Он был частью привычки. А привычка, как я уже имел несчастье заметить, опаснее разового преступления. Из перечня выплат, найденного среди бумаг, вывезенных позднее в Старомест «...за сведения о передвижениях принца Деймона — три серебряных оленя; за запись беседы двух служанок в западном крыле — один олень; за наблюдение у ворот Драконьей Ямы — два оленя; за сообщение о ночном выходе принцессы — пять оленей...» Пять оленей. Столько стоила ночь, которая едва не решила судьбу наследницы. Мне не раз доводилось видеть, как великие события в конце концов упираются в ничтожную сумму. История любит золото, короны, драконов и клятвы. Архивы же показывают другое: чужой страх, записанный за пять серебряных монет, порой бывает действеннее меча. Можно спорить, имел ли сир Отто право заботиться о безопасности королевского дома. Вероятно, имел. Десница короля не был простым наблюдателем при дворе; он отвечал за порядок, за сведения, за предупреждение опасностей. В этом смысле сама сеть людей, приносивших ему вести, не являлась чем-то неслыханным. Но существует граница между защитой и присвоением. Отто, по-видимому, переступил ее не в один день. Он переступал ее годами. Поначалу, возможно, из осторожности. Потом из привычки. Затем — из убеждения, что видит лучше короля и потому имеет право направлять его взгляд. Самые опасные советники редко начинают с желания обмануть государя. Чаще они начинают с желания избавить его от необходимости видеть то, что, по их мнению, он увидит неправильно. Это значительно хуже. Обманщик знает, что лжет. Такой человек уверен, что служит. Автор этих строк убежден: именно это поразило Визериса сильнее всего. Не подложные бумаги. Не злоупотребление печатью. Не расчеты сира Отто Хайтауэра, желавшего однажды увидеть на Железном троне сына своей дочери, тогда как Визерис упорно продолжал называть наследницей Рейниру. А мысль о том, что человек, которого он считал почти членом семьи, долгие годы смотрел на эту семью так, как смотрят на возможных противников. На третий день третьей луны король приказал сиру Отто явиться в Малую башню. Без членов Совета. Без гвардейцев. Без писцов. Подобные детали известны нам не из самой беседы, а из записей дворцовой стражи. Они, как часто бывает, ценнее позднейших разговоров, потому что не пытаются ничего объяснить. Из журнала дежурств Королевской гвардии «По приказу Его Величества доступ в Малую башню был закрыт после полудня. Сиру Отто Хайтауэру дозволено пройти одному. Лорду-командующему велено ожидать у нижней лестницы и никого не впускать без нового приказа короля.» Разговор Визериса и Отто не был записан. Во всяком случае, ни один подлинный протокол до нас не дошел. Всё, чем располагает историк, — поздние реконструкции, обрывки воспоминаний и несколько фраз, повторяющихся в разных списках с такой настойчивостью, что их трудно полностью отбросить. Согласно большинству версий, король начал не с обвинения. Он спросил, сколько лет они знают друг друга. Эта деталь кажется мне правдоподобной. Визерис редко начинал с удара, если мог начать с боли. Для него дело было не только государственным. Отто служил рядом с ним почти два десятилетия. Был советником, управленцем, наставником, иногда почти старшим родственником там, где королю не хватало твердости. Потерять такого человека как десницу было тяжело. Понять, что этот человек годами решал за тебя, - тяжелее. Поздние источники сходятся в одном: перед окончательным разрывом с десницей Визерис велел заново поднять указы, письма и записи Совета, относящиеся к браку Рейниры, положению Деймона и прежним решениям о наследовании. Можно ли полностью доверять этим реконструкциям? Окончательно - нет. Но они встречаются в нескольких независимых списках, причем общий смысл остается неизменным. Кроме того, именно после этой встречи появились документы, подтверждающие: король действительно проводил проверку, и проверка имела последствия. Сир Отто, если доверять тем же источникам, не отрицал своего влияния. Он объяснял его. Он ссылался на благо королевства, на мягкость Визериса к близким, на необходимость защищать государство от решений, продиктованных любовью, страхом или драконьей гордостью. В этих доводах, как это часто бывало с Отто, имелась своя правда. Король действительно был мягок. Деймон действительно был опасен. Рейнира действительно могла стать государыней, которую трудно удерживать в рамках привычного порядка. Но правота в одном вопросе не дает человеку права присвоить себе волю государя. Здесь, как мне представляется, и проходила настоящая граница их разрыва. Визерис, судя по позднейшим свидетельствам, пришел к самому неприятному для правителя выводу: он уже не всегда мог отличить собственное решение от того, которое сир Отто терпеливо подводил его принять. Возможно, поздние хронисты придали этому открытию слишком изящную форму. Сама мысль, однако, подтверждается последующими действиями короля куда надежнее, чем любая красивая фраза. В ней заключена вся трагедия их союза. Отто не был простым злодеем, плетущим сети ради удовольствия. Если бы все было так просто, история стала бы беднее, а Визерис - счастливее. Отто действительно считал, что спасает королевство. Возможно, до конца жизни так и считал. Но, спасая его, он постепенно перестал видеть разницу между советом и управлением, между предостережением и подменой, между верностью королю и уверенностью, что король должен хотеть того, что за него уже решил десница. Существует предание, будто на вопрос Визериса Отто ответил, что, прожив жизнь заново, поступил бы так же. Я склонен верить этому преданию. Не потому, что оно красиво. А потому, что слишком похоже на людей, твердо уверенных в собственной правоте. Раскаяние требует сомнения. Сир Отто, судя по всей его жизни, сомневаться умел куда хуже, чем действовать. Как бы ни завершился разговор в Малой башне, его последствия проявились почти сразу. Из книги регистрации государственных должностей «...в тот же день цепь десницы возвращена в королевскую сокровищницу. Велено изготовить новую для преемника...» Запись эта необычайно кратка. Она не упоминает ни причин отставки, ни спора о Рейнире, ни Рыбной площади, ни бумаг, ни осведомителей, ни долгих лет доверия, которое оказалось слишком тесно переплетено с зависимостью. Но именно подобные канцелярские книги чаще всего оказываются наиболее надежными свидетелями прошлого. Цепь вернулась в сокровищницу. Этого оказалось достаточно. Старые цепи десниц обычно хранились и нередко передавались следующим обладателям должности. Поэтому приказ изготовить новую кажется мне деталью не случайной. Прямого подтверждения символического смысла у нас нет, и историк не должен превращать догадку в факт. Но, признаюсь, трудно удержаться от мысли, что Визерис не желал, чтобы преемник Отто носил ту же самую тяжесть. Визерис не созывал суд. Не объявлял деснице обвинений. Не лишал его земель, имени или родового достоинства. Сир Отто был освобожден от должности и получил позволение возвратиться в Старомест. Это решение часто называют мягким. Я не уверен, что слово выбрано верно. Иногда лишить человека власти, но сохранить ему честь - не мягкость, а более тонкая форма наказания. Отто не был уничтожен. Его не сделали мучеником. Ему не дали возможности собрать вокруг себя обиженных сторонников и говорить о несправедливости короля. Его просто отстранили от места, откуда он привык двигать чужие судьбы. Для человека его склада это, возможно, было хуже громкого суда. Из письма леди Джейн Аррен своей сестре «Сир Отто покинул Красный Замок вечером. Никаких труб, никаких объявлений, никакого шума. Это было почти невежливо по отношению к человеку, столько лет служившему королю. Или, напротив, слишком милосердно. Я еще не решила.» Леди Джейн, как обычно, заметила самое неприятное. Уход Отто не был торжеством. Не было радостного крика сторонников Рейниры. Не было публичного унижения. Не было сцены, которую можно было бы потом легко пересказывать детям как победу добра над злом. Были повозка, несколько слуг, закрытые сундуки, тяжелая цепь уже в сокровищнице и человек, который уезжал из столицы, где слишком долго знал все двери. Горожане, по свидетельству нескольких источников, снимали шапки, когда повозка бывшего десницы проезжала по улицам. Некоторые кланялись. Кто-то даже благодарил его. В этом нет противоречия. Отто действительно много лет управлял государством. Его уважали не только те, кто разделял его страхи. Порядок, даже суровый, имеет своих благодарных свидетелей. Это не означало, что опасность миновала. История дома Таргариенов никогда не бывает столь любезна. В Староместе у Отто оставались родные, имя, связи и убежденность в собственной правоте. В Красном Замке оставалась королева Алисента, его дочь, чье положение после отъезда отца стало куда сложнее. При дворе оставались люди, привыкшие смотреть на Деймона как на угрозу, а на Рейниру - как на женщину, которой слишком многое позволили. Но старый порядок был сломан. Не криком. Не мечом. Не драконьим огнем. Решением короля, наконец отделившего собственную волю от воли человека, которому слишком долго позволял думать за себя. Позднейшие авторы часто говорят, что именно в этот день Рейнира победила Отто. Это неверно. Рейнира не снимала с него цепь. Деймон не выгонял его из Совета. Они оба, несомненно, выиграли от случившегося. Но решение принял Визерис. И потому настоящим смыслом «Последней цепи» было не возвышение молодой четы, а позднее, болезненное пробуждение короля. Визерис потерял десницу. Но вернул себе руку.