Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«То, что забыто, умирает раньше того, что разрушено.»

— из «Песен Пламенной горы», позднее собрание валирийских сочинений

Свадебные торжества в Красном Замке завершились. Придворная жизнь, как ей и положено, быстро вернулась к виду обычного порядка. Послы покидали столицу. Лорды разъезжались по своим владениям. Писцы Малого совета вновь заполняли книги текущими делами, словно еще вчера не видели Деймона на коленях перед Рейнирой, Темную Сестру у ее ног и короля, передавшего меч собственной дочери. Такова одна из полезнейших способностей двора. Он умеет притворяться, будто ничто не изменилось, даже когда все уже изменилось. Если бы не последовавшие события, историк, вероятно, мог бы ограничиться короткой записью: брак заключен, пир завершен, гости разъехались, должность десницы перешла к другому человеку. Но документы вновь начинают говорить о Деймоне и Рейнире почти сразу. Спустя шесть дней после свадьбы супруги покинули Королевскую Гавань и направились на Драконий Камень. Большинство хронистов сообщает об этом одной строкой, как о простом возвращении наследницы в ее владения. Почти все, однако, сходятся в одной любопытной детали: путешествие было совершено без придворной пышности, без многочисленной свиты и без новых торжеств. После семидесяти двух бочек арборского золотого, шести повозок морской добычи и нескольких дней свадебного шума это молчание выглядит особенно выразительно. Из журнала драконьих хранителей Драконьего Камня «…в шестой день после свадьбы госпожа острова возвратилась домой верхом на Сиракс. Принц Деймон прибыл вместе с нею на Караксесе. Оба дракона были спокойны, а полет их прошел без происшествий.» Запись эта достойна доверия уже потому, что не пытается быть достойной памяти. Хранителей интересовали драконы. Не чувства супругов, не политическое значение перелета, не шепот двора и не то, что видели или хотели видеть корабельщики в Черноводном заливе. Сиракс прибыла. Караксес прибыл. Оба дракона спокойны. Полет без происшествий. Иногда история милосердно начинается с отсутствия происшествий. О самом перелете сохранилось немного свидетельств. Несколько записей встречается в судовых журналах капитанов, находившихся в тот день в заливе. Все они отмечают одну и ту же подробность: драконы летели рядом, почти не удаляясь друг от друга и не совершая привычных кругов над морем. Само по себе это ничего не доказывает. Но когда разные люди, не знавшие друг друга, описывают одну и ту же картину, историк невольно становится внимательнее. Караксес и Сиракс уже прежде часто видели вместе. Теперь же их совместный полет воспринимался иначе. Не как привычка юности, не как опасная близость, не как тема для придворных дам. Как возвращение супругов домой. На Драконьем Камне их встретили без особых церемоний. Во всяком случае, расходные книги замка не содержат сведений ни о подготовке нового пира, ни о наградах музыкантам, ни о закупке вина, которыми обычно сопровождались торжественные приемы. Зато в них появляется строка, долгое время не привлекавшая внимания исследователей. Из книги расходов замка Драконий Камень «…выдано довольствие двум драконьим хранителям, певцу высокого валирийского и престарелой женщине, прибывшей из селения у подножия Драконьей горы.» Читатель, быть может, не сразу поймет, почему эта хозяйственная мелочь важнее многих придворных речей. И будет в своем праве. Историки сами не сразу поняли. Долгое время запись считалась обычной строкой расходов: двое хранителей, один певец, одна старая женщина. Немного хлеба, мяса, свечей, возможно, вина. На первый взгляд — ничто. Но позднее, при сопоставлении с другими источниками, стало ясно: речь, вероятнее всего, шла о подготовке древнего валирийского брачного обряда. Современному читателю подобное решение может показаться неожиданным. Дом Таргариенов уже многие поколения жил в Вестеросе и исповедовал веру Семерых. Его короли короновались по обычаям Семи Королевств, его браки благословлялись септонами, его дети росли среди мейстеров, рыцарей, придворных дам и всего того прекрасного вестеросского беспорядка, который принято называть традицией. Но было бы ошибкой полагать, что память о прежних обычаях исчезла бесследно. Драконий Камень всегда был не только крепостью. Он был последним куском Валирии, уцелевшим к западу от Рока. В его пещерах жили драконы. В его стенах хранились книги на высоком валирийском. В его селениях еще можно было услышать странные молитвы, которых не знали септоны. Старики передавали обрывки гимнов. Женщины у подножия Драконьей горы хранили домашние обряды, происхождение которых сами едва могли объяснить. Так часто бывает с уцелевшими обычаями: смысл истончается, жест остается. О самом валирийском обряде известно немного. И это, пожалуй, к лучшему. Историк должен уметь останавливаться перед дверью, которую источники закрывают не по небрежности, а намеренно. Мне удалось обнаружить лишь три относительно подробных описания церемонии, и ни одно из них нельзя признать полностью достоверным. Позднейшие хранители валирийской традиции по-прежнему считали отдельные части такого брака священными и не подлежащими изложению для праздного любопытства. Признаюсь, в этом случае я склонен с ними согласиться. Поэтому приведу лишь то, что подтверждается несколькими независимыми свидетельствами. Церемония состоялась после захода солнца на одной из прибрежных скал Драконьего Камня. Там присутствовали престарелая жрица, двое драконьих хранителей и певец, исполнявший древние гимны на высоком валирийском. Ни короля, ни септонов, ни представителей великих домов там не было. После многолюдной свадьбы в Красном Замке это почти полное отсутствие свидетелей кажется не менее значительным, чем сам обряд. Первый брак был совершен перед королевством. Второй — перед памятью. Из расходной книги Драконьего Камня известно, что к вечеру были выданы четырнадцать восковых свечей, бронзовые чаши для защиты огня от ветра, полотно темного шелка и небольшой обсидиановый нож. Писец, заносивший эти вещи в книгу, разумеется, не пояснил их назначения. Хозяйственные книги редко оказывают историкам подобную любезность. Но сопоставление с поздним валирийским молитвенником позволяет предположить, что свечи обозначали Четырнадцать Огней, перед которыми супруги приносили древнюю клятву. Все известные описания упоминают обсидиановый нож. Им были сделаны небольшие надрезы на губах и ладонях обоих супругов. Затем жрица соединила их руки так, чтобы кровь смешалась, после чего коснулась их лбов окровавленными пальцами. Эту часть обряда три источника передают почти одинаково. Подобное согласие не доказывает полной точности, но заставляет отнестись к свидетельству серьезнее, чем обычно заслуживают красивые рассказы о свадьбах. Из валирийского молитвенника Драконьего Камня «Огонь соединил вас. Кровь сделала вас единым. Отныне вы — одно пламя, одна кровь и одна судьба». Эти слова позднее цитировали часто. Слишком часто, если спросить меня. В устах певцов они быстро превратились в украшение. Но в тот вечер, на скале над морем, при свете четырнадцати малых огней, они, вероятно, звучали иначе. Не как метафора. Как обязательство. Валирийские браки всегда тревожили Вестерос своей близостью к крови, огню и древним силам, которым андалы предпочитали давать имена поосторожнее. В этом страхе было немало предрассудка. Но не только предрассудка. Дом Таргариенов действительно принадлежал к памяти, которая не вполне помещалась в септонские книги. В эту ночь Деймон и Рейнира не создавали новый брак. Они возвращали уже совершенному браку тот язык, на котором их предки говорили о крови, власти и судьбе задолго до того, как первый Таргариен увидел берега Вестероса. После соединения рук супруги поочередно отпили вино из одной чаши, а затем обменялись поцелуем. Большинство источников на этом завершает описание церемонии. Лишь один добавляет подробность, которая представляется мне вполне правдоподобной. Из записок драконьего хранителя Моргаса «Когда старая жрица на мгновение запнулась, принц Деймон без колебаний продолжил молитву на высоком валирийском. Позднее она говорила, что не слышала столь чистого произношения со времен своей юности.» Можно ли полностью доверять Моргасу? Не знаю. Хранители драконов, как и все люди, умели украшать воспоминания, особенно если речь шла о принце, который сам при жизни охотно превращался в легенду. Но свидетельство хорошо согласуется с тем, что мы уже знаем. Деймон свободно говорил на высоком валирийском и знал древние тексты лучше большинства своих современников. Поэтому мне кажется вполне вероятным, что именно он оказался одним из немногих людей своего времени, способных без запинки произнести молитву, звучавшую на Драконьем Камне еще задолго до прихода андалов. Рейнира, вероятно, запомнила это. Не как ученость. Как принадлежность. До этого дня Деймон уже был ее супругом перед королевством. После обряда на Драконьем Камне он стал ее супругом перед той частью их наследия, которую Вестерос до конца не понимал и, возможно, не должен был понимать. О том, что произошло после завершения обряда, известно значительно меньше. И все же несколько обстоятельств требуют внимания. Первое из них не касается ни политики, ни древних молитв. Потому официальные хроники, разумеется, говорят о нем хуже всего. Утро после обряда сохранилось не в торжественных описаниях, а в одном неловком воспоминании служанки Драконьего Камня, имя которой поздний список передает как Эльса. Я не стану придавать этому свидетельству большего веса, чем оно заслуживает. Служанка видела лишь несколько мгновений. Но иногда нескольких мгновений достаточно, чтобы понять, в каком состоянии люди встретили новый день. Из воспоминаний служанки Эльсы, состоявшей при восточных покоях Драконьего Камня «Я принесла им утреннее вино. Принцесса сидела у окна в нижней сорочке, поджав под себя ноги. Волосы у нее были распущены, и свет от моря падал прямо на них. Принц Деймон стоял перед ней босой и без камзола. На полу лежал его пояс с Темной Сестрой. Я никогда прежде не видела этот меч брошенным так небрежно. Принцесса держала красную нить обряда и пыталась завязать ее у него на запястье. Он все время мешал ей, наклоняясь слишком близко. Она сказала ему что-то тихо и дернула нить так, что он наконец замолчал. Я поставила вино у двери и ушла». Подобные воспоминания легко счесть пустяком. Иногда, признаюсь, мне самому хотелось бы так поступить. Историку приятнее иметь дело с письмами, печатями, брачными договорами и распоряжениями о флоте. Они хотя бы делают вид, будто уважают его труд. Служанки у дверей, подносы с вином, распущенные волосы и брошенный на камень меч такого уважения не проявляют. И все же пренебречь ими нельзя. Эльса не описывает близости и, к счастью для всех нас, не пытается. Она видит только ее последствия: распущенные волосы, босого Деймона, меч не у пояса, а на полу, и красную нить обряда, которую Рейнира завязывает на его запястье уже не перед жрицей, не перед родом и не перед древними именами, а в утреннем свете, когда свидетели больше не нужны. Тот, кто держит эту книгу, быть может, спросит, зачем вообще приводить подобные неловкие воспоминания. Ответ прост, хотя и не слишком удобен для достоинства историка: потому что без них мы получили бы только законный брак, валирийский обряд и последующие распоряжения о поиске древних сведений. Все это важно. Но этого недостаточно. Брак Рейниры и Деймона не был одной лишь политической конструкцией, как бы ни старались поздние моралисты и ранние враги притвориться обратным. Он был также телом, привычкой, смехом, плохо завязанной нитью и мечом, который впервые за долгое время оказался менее важен, чем рука женщины у мужского запястья. Писать это неприятно. Не написать — хуже. Свадьба в Королевской Гавани дала им закон. Обряд на Драконьем Камне дал им древность. Это утро, насколько позволяют судить источники, дало им нечто менее пригодное для хроники, но, быть может, не менее важное: тишину после долгих лет чужого шепота. Именно после этого, а не просто после свадебного пира, в их действиях появляется новая цельность. Они больше не выглядят людьми, которым нужно вырывать свой союз у двора, отца, десницы или слухов. Закон был удовлетворен. Кровь была названа. Древние слова произнесены. Оставалось дело. И вот о нем источники, как это часто бывает, говорят уже куда охотнее. Прежде всего именно после возвращения супругов на Драконий Камень заметно меняется круг интересов принца Деймона. Еще недавно его переписка касалась главным образом дел Ступеней, состояния флота, гарнизонов и придворной политики. Теперь же в документах начинают появляться совсем иные темы. Из книги исходящей переписки Драконьего Камня «…направить в Лис запрос о продаже карт восточного побережья Эссоса; разыскать сведения о валирийских семьях, проживающих в Вольных городах; установить местонахождение рукописей, вывезенных из Волантиса…» По отдельности эти распоряжения не кажутся исключительными. Деймон и прежде интересовался Валирией. Рейнира с детства слышала от него рассказы о земле предков. Драконий Камень всегда хранил книги, карты и вещи, связанные с погибшей империей. Можно было бы счесть эти запросы продолжением прежнего увлечения. Но уже через несколько месяцев их становится значительно больше. В расходных книгах появляются записи о покупке старых карт Эссоса, оплате труда переписчиков высокого валирийского языка, приобретении древних рукописей и найме людей, способных читать тексты, которые обычные мейстеры предпочитали называть «испорченными восточными списками». В переписке все чаще встречаются имена людей валирийского происхождения, давно покинувших земли погибшей империи. Из счета управляющего библиотекой Драконьего Камня «Уплачено переписчику Квентару из Лиса за восстановление трех поврежденных свитков на высоком валирийском; выдано отдельно за чернила, тонкий пергамент и свечи, сожженные сверх обычного расхода.» Чернила и свечи. Не мечи, не корабли, не наемники. Пока только чернила и свечи. И все же именно с них, как часто выясняется позднее, начинаются дела, которые потом требуют кораблей, наемников и слишком многих мертвецов. Ни один документ сам по себе еще не свидетельствует о существовании большого замысла. Историк должен быть осторожен: люди могут покупать карты просто потому, что любят карты, а рукописи — потому что достаточно богаты, чтобы позволить себе ученые прихоти. Но когда подобные записи появляются почти одновременно и продолжают множиться на протяжении последующих лет, осторожность требует уже не отрицания, а внимания. Некоторые исследователи полагают, что именно тогда Рейнира впервые рассказала супругу о пророческом сне Эйгона Завоевателя. Другие считают, что подобный разговор состоялся раньше, возможно еще до свадьбы. Третьи, с присущей им любовью к определенности, называют конкретную ночь после валирийского обряда, словно стояли на той скале с подсвечником и табличкой для записей. Я не стану присоединяться ни к одной из сторон окончательно. Свидетельства тех лет не дают мне такого права. Но они позволяют заметить другое: после возвращения на Драконий Камень Деймон начинает смотреть на Валирию иначе. Прежде она присутствовала в его письмах как память о прошлом, гордость крови, утрата и личная тоска. Теперь же Валирия все чаще становится предметом распоряжений, счетов, поисков, запросов и планов. А это уже совсем иной род памяти. Человек может долго любить мертвую землю. Но когда он начинает покупать карты, нанимать переписчиков и искать семьи, сохранившие древние знания, любовь к прошлому постепенно превращается в намерение. Из письма принцессы Рейниры лорду Корлису Велариону «Мне нужны не рассказы о том, что погибло. Их у нас достаточно. Мне нужны люди, которые помнят путь туда, где еще можно что-то найти.» Подлинность этого письма иногда оспаривалась, главным образом из-за его необычайной прямоты. Рейнира, по мнению некоторых ученых, в те годы не могла писать столь резко. Это возражение кажется мне слабым. Люди часто бывают резче в частной переписке, чем в хрониках, составленных людьми, которые предпочитают видеть их величавыми. Кроме того, сама мысль письма слишком хорошо согласуется с дальнейшими действиями наследницы. Рейнира искала не легенду. Она искала путь. Деймон, судя по его распоряжениям, искал то же самое, но иным способом. Его интересовали люди, корабли, старые валирийские семьи в Вольных городах, рукописи и сведения о проклятых землях. Рейнира же чаще обращалась к вопросам управления, финансирования, будущих союзов и того, как превратить наследственную память в дело, которому смогут служить другие. Разница между ними уже заметна. Деймон тянулся к Валирии как к утраченной родине. Рейнира постепенно начинала думать о ней как о государственном вопросе. Именно соединение этих двух взглядов позднее окажется решающим. В последующих письмах и распоряжениях супруги почти всегда говорят о Валирии как об общем деле. Не о мечте Деймона. Не о прихоти Рейниры. Не о красивом символе древней крови. А о направлении, вокруг которого постепенно собираются деньги, знания, люди и драконы. Так рождаются эпохи. Не сразу. Не чисто. Не с ясной песней под трубный звук. Сначала кто-то платит переписчику за испорченный свиток. Кто-то просит лиссенийского купца найти старые карты. Кто-то расспрашивает волантийского жреца, сохранились ли в храмовых архивах имена семей, бежавших после Рока. Кто-то приказывает не выбрасывать поврежденную рукопись, потому что в ее последней трети, возможно, есть описание старой дороги через земли, куда разумный человек не должен стремиться. Разумные люди, как уже говорилось, редко оказываются главными героями возрождений. После валирийского обряда на Драконьем Камне Рейнира и Деймон не объявили никакого великого замысла. Не созвали совет. Не потребовали от короля кораблей. Не провозгласили возвращение Валирии. Все это появится позднее, когда мысль укрепится, обрастет сторонниками, врагами, расходами и неизбежной глупостью исполнителей. Пока же было другое. Два человека, стоявшие ночью на скале. Кровь на ладонях. Песня на языке, который почти разучились петь. И первые письма, уходившие через море. Историку редко удается определить день, когда рождается новая эпоха. Гораздо чаще документы позволяют увидеть лишь момент, когда новая мысль впервые начинает менять человеческие поступки. По моему убеждению, именно это и произошло в первые недели после возвращения супругов на Драконий Камень. Валирия перестала быть только утратой. Она стала задачей.