Глава 2. Первые искры. Часть VI. Потери и приобретения
7 июля 2026 г., 23:48
«Смерть не спрашивает, велико ли дело, ради которого человек собирался жить».
— из записей Безмолвной Сестры Мареллы
Первое известие о беременности Рейниры, как это часто бывает с самыми важными семейными событиями, не сохранилось в виде торжественного объявления. Оно проступает в документах постепенно: в изменившихся распоряжениях по ее покоям, в записях о сокращении полетов Сиракс, в письмах придворных дам, где прежняя живость наследницы сменяется упоминаниями об усталости, тошноте и раздражении на слишком заботливых людей. К тому времени, когда двор уже позволил себе говорить о будущем ребенке открыто, сама беременность перестала быть частным делом молодых супругов. У Рейниры и Деймона должен был родиться не просто сын или дочь, но первый ребенок их брака — живое доказательство того союза, который одни называли возвращением к крови предков, а другие предпочитали считать опасной ошибкой. Беременность принцессы Рейниры протекала тяжело. Эта фраза встречается в нескольких позднейших трудах, но обычно остается там без должного внимания. Хронисты спешат дальше: к смерти ребенка, к горю, к Визерре, к будущему Эйегону Уотерсу и последующим переменам в доме Таргариенов. Оно и понятно. Тяжелая беременность не так удобна для летописи, как рождение наследника или смерть младенца. В ней слишком много ожидания, слабости, крови, дурного сна, запаха лекарств и беспомощности окружающих. История вообще плохо умеет описывать долгую тревогу. Документы Драконьего Камня позволяют восстановить эти месяцы подробнее, чем принято думать. Мейстер Геррадис, к счастью для нас и, вероятно, к несчастью для терпения самой Рейниры, вел врачебные записи с почти раздражающей аккуратностью. Он отмечал усталость, отеки, дурной сон, приступы слабости, частые вызовы повитух и то обстоятельство, что наследница почти всякий раз спрашивала не о себе, а о ребенке. Из врачебного журнала мейстера Геррадиса «Телесное состояние Ее Высочества требует постоянного наблюдения. Сон беспокоен. Утомляемость значительная. Принцесса ежедневно осведомляется о состоянии младенца и почти никогда — о собственном». Это не героическая Рейнира поздних песен. Не бесстрашная наследница, чья воля с самого рождения будто бы была выкована из валирийской стали. Перед нами молодая женщина, которая плохо спит, быстро устает и снова и снова требует уверений, что ребенок жив. Пожалуй, именно это делает ее куда более достойной внимания. Певцы любят храбрость без страха. Документы, увы для певцов, чаще показывают храбрость вместе со страхом, и зрелище это менее удобно, зато гораздо ближе к правде. Деймон в эти месяцы все реже появлялся на советах. Официальные записи объясняют это заботой о супруге. Отчасти, вероятно, так оно и было. Но из писем управляющих и заметок мейстера Геррадиса складывается менее гладкая картина. Принц становился нетерпелив, резок и неровен. Его видели в покоях Рейниры, у драконьих пещер, в нижнем дворе, на стенах замка, но почти никогда — спокойно сидящим над бумагами. Даже драконьи полеты почти прекратились. Эта деталь повторяется в журналах хранителей несколько раз, и потому я не склонен считать ее случайной. Караксес оставался на острове. Сиракс, по словам хранителей, заметно изменила поведение и чаще обычного держалась в верхних пещерах. Опять же, не следует поспешно говорить о «скорби дракона» или «предчувствии». Мы слишком мало понимаем драконов, чтобы наделять их нашими словами всякий раз, когда они ведут себя не так, как нам удобно. Но изменение было. А значит, его следует записать. Из журнала драконьих хранителей Драконьего Камня «Сиракс вторые сутки остается в верхней пещере и не выходит к обычному кормлению без зова. Караксес беспокоен, однако к полету не готовился. Принц Деймон посещал пещеры после полуночи». Принц Деймон посещал пещеры после полуночи. Хранители не добавляют объяснений. И правильно делают. Хороший служебный журнал не должен угадывать мысли человека, особенно если этот человек способен обидеться на догадку и имеет в своем распоряжении дракона. Тем не менее трудно не увидеть в этих строках человека, который не знает, куда деть собственный страх. На советах тем временем Рейниру заменяли Деймон, мейстер Геррадис, управляющий замка и, когда дело касалось моря, люди лорда Корлиса. Но ни один документ этих месяцев не позволяет сказать, что управление Драконьим Камнем шло легко. Решения откладывались. Ответы на письма из Валирии приходили позднее обычного. Несколько просителей, прибывших с материка, ждали аудиенции почти две недели. В одном из счетов управляющий даже отметил, что часть жалоб «оставлена до выздоровления Ее Высочества». Так болезнь одного человека становится делом всего острова. И так всякая великая мечта внезапно обнаруживает, что зависит от тела, которое может не выдержать.***
Роды начались раньше срока. По-видимому, мейстеры сознательно избегали подробных записей, а позднее сама Рейнира почти никогда не возвращалась к этой теме. Достоверно известно лишь то, что ребенок появился на свет мертвым. Девочке дали имя Висенья. Из книги мейстеров Драконьего Камня «…ребенок женского пола появился на свет без признаков жизни. По желанию родителей наречен Висеньей». Эта запись известна давно. Я видел ее в поздней копии, хранящейся в библиотеке Нового Прокреациона. Почерк там ровный, почти красивый. В этом есть какая-то особая жестокость: самые страшные вещи нередко доходят до нас аккуратно переписанными. Имя Висенья было выбрано не случайно. Дом Таргариенов редко давал имена без памяти. Висенья Завоевательница оставалась одним из тех древних образов, к которым Рейнира и Деймон возвращались снова и снова: королева, воительница, драконья всадница, женщина, слишком сильная для удобной вестеросской памяти. Дать такое имя дочери означало не только почтить прошлое, но и возложить на младенца надежду прежде, чем та успела сделать первый вдох. История не всегда милосердна к надеждам. Позднейшие воспоминания служанок и дворцовых женщин нередко сообщают, что принц Деймон долго не выпускал дочь из рук, прежде чем передать ее Безмолвным Сестрам. Проверить подобные рассказы невозможно. Однако они встречаются слишком часто, чтобы полностью их отвергать. Здесь особенно легко солгать красиво. Представить Деймона молчаливым, сломленным, почти благородным в скорби. Или, напротив, превратить его в чудовище, для которого даже смерть ребенка стала лишь поводом для гнева. Источники, к счастью или к несчастью, показывают человека хуже и правдивее обеих картин. Он любил дочь, хотя держал ее мертвой. Он любил Рейниру, хотя не мог избавить ее от боли. Он был отцом, потерявшим ребенка. И человеком, чей гнев в такие часы становился опасен для всех, кто оказывался слишком близко. Самое темное свидетельство этих дней связано с младшим стражником по имени Томмен Бренн. Впрочем, прежде чем перейти к самому темному из свидетельств, следует задержаться на одном более тихом. Оно не объясняет смерти Томмена Бренна. Не оправдывает ее. И, если читатель опасается, что я собираюсь вывести насилие из скорби, пусть успокоится: горе объясняет многое, но снимает вину редко. Однако без этого свидетельства трудно понять, в каком состоянии находился Деймон в первые часы после смерти дочери. Из воспоминаний Ренны, служанки при покоях принцессы Рейниры «Безмолвные Сестры еще не пришли. В комнате было тихо, только мейстер говорил с повитухой у двери. Принц Деймон стоял у ложа и держал Висенью на руках. Я не видела его лица целиком, потому что он опустил голову, но плечи у него были такие, будто он сейчас или упадет, или ударит первого, кто подойдет. Принцесса Рейнира лежала очень бледная. Она смотрела не на ребенка, а на принца. Потом протянула к нему руку. Я видела, как эта рука дрожала. Принц тоже увидел. Он сделал движение к ней, будто хотел взять ее пальцы, но остановился раньше, чем коснулся. Потом передал ребенка мейстеру, резко, почти грубо, хотя саму девочку держал осторожно. После этого вышел так быстро, что у двери погасла одна свеча. Никто не пошел за ним». Ренна записала эти слова много лет спустя, и потому я не стану требовать от читателя полной веры к каждой подробности. Свеча у двери, быть может, была добавлена памятью, которая любит завершать ужас красивым малым знаком. Память вообще дурная художница: часто лжет в больших вещах и внезапно бывает правдива в мелочах. Но дрожащая рука Рейниры встречается и в других пересказах. Это важно. До рождения Висеньи ребенок был не только семейной надеждой. Он был первым плодом брака, заключенного под знаком крови, Валирии и будущего Возрождения. В нем, как нетрудно догадаться, молодые супруги могли видеть больше, чем следовало бы возлагать на нерожденное дитя: ответ тем, кто называл их союз опасным, продолжение дома, обещание грядущей Валирии, живой знак того, что после пепла может быть рождение. Такого груза не должен нести ни один младенец. Висенья не понесла его вовсе. И потому в комнате, где Рейнира протянула к Деймону дрожащую руку, погиб не только ребенок. Погибла первая, еще слишком юная уверенность супругов, что их любовь, их кровь и их великая цель непременно будут отвечены жизнью. Деймон, судя по свидетельству Ренны, увидел не только слабость Рейниры. Он увидел то, чего вынести не мог: ее боль, к которой сам не мог подойти, не причинив новой. Он умел брать врагов за горло, вести людей в бой, спорить с королями, лететь туда, куда разумные люди не смотрели на картах. Но перед дрожащей рукой женщины, которую любил, оказался почти бесполезен. Это не сделало его мягче. Иногда беспомощность делает человека тише. Иногда — опаснее. С Деймоном чаще случалось второе. Вернемся к Томмену Бренну. Его имя не встречается ни в одной значительной хронике. Оно сохранилось лишь в двух косвенных источниках: в журнале дворцовой стражи и в позднем письме одного из служителей Драконьего Камня. Именно это, как ни странно, делает случай более убедительным. Если бы поздние враги Деймона захотели выдумать обвинение, они, вероятно, выбрали бы жертву знатнее. Томмен Бренн служил у западных ворот. В день после смерти Висеньи он, если верить источникам, позволил себе грубые слова о ребенке. Что именно было сказано, мы не знаем. Один поздний пересказ утверждает, будто он назвал девочку «отродьем Валирии». Другой — что повторил слух о дурном знаке. Третий говорит лишь о «непристойном замечании». Достоверно другое: вскоре после этого Бренн был мертв. Из журнала дворцовой стражи Драконьего Камня «Стражник Томмен Бренн удален со службы после нарушения порядка и оскорбительных слов в день траура. Позднее найден мертвым у нижней лестницы. Запись о причине смерти не внесена». Запись о причине смерти не внесена. Вот как обычно выглядит место, где власть закрывает глаза на саму себя. Ни один официальный документ не обвиняет Деймона. Ни один не говорит прямо, что принц убил стражника. Но два поздних свидетельства утверждают, что Бренна перед смертью видели в нижнем дворе, куда его велели привести по приказу принца. Одно упоминает «множественные следы побоев», не уточняя, были ли они причиной смерти. Другое ограничивается словами: «после этого никто более не говорил о ребенке вслух». Я не могу доказать, что Деймон убил Томмена Бренна. Но и оправдать его не могу. Историк не должен подменять судью, особенно там, где документы намеренно повреждены молчанием. Однако даже самая осторожная версия оставляет мало утешения. Если Деймон не убил Бренна собственными руками, то, во всяком случае, стоял достаточно близко к тому, что произошло, чтобы позднейшие защитники принца предпочитали говорить об этом как можно тише. Есть и более темная возможность, от которой не следует отворачиваться лишь потому, что она неприятна. Молодой принц, потерявший дочь, мог не просто сорвать горе на человеке, стоявшем слишком низко, чтобы его смерть стала государственным делом. Он мог найти в этой расправе то мрачное удовлетворение, которое делает насилие особенно опасным: краткое чувство, будто боль наконец получила направление. Если так и было, это не делает его горе менее настоящим. Но делает его любовь менее удобной для песен. Это страшно. И одновременно очень похоже на Деймона. Любовь не очищает человека от жестокости. Иногда она лишь указывает жестокости цель. Рейнира, насколько позволяют судить источники, узнала о смерти Бренна не сразу. Или сделала вид, что не узнала. Последнее предположение неприятно, но исключать его нельзя. Она лежала после тяжелых родов, едва оправившись от потери ребенка, и едва ли могла разбираться в том, кого именно нашли у нижней лестницы. Но позднее, уже в годы зрелости, она несколько раз возвращалась к необходимости «не позволять скорби становиться правом на чужую кровь». Возможно, это общая мысль. Возможно — память об одном стражнике. Я оставлю вопрос открытым.***
Безмолвные Сестры унесли тело Висеньи на следующий день. В расходной книге сохранилась запись, которую я уже приводил в иных исследованиях и вновь приведу здесь, потому что она говорит лучше всякого плача. Из расходной книги Драконьего Камня «Выдано Безмолвным Сестрам: белое полотно тонкое — два отреза; масло мирровое — малый сосуд; свечи восковые — семь; серебро за службу — согласно обычаю». Два отреза полотна. Малый сосуд масла. Семь свечей. Вот так в хозяйственной книге появляется смерть королевского ребенка. Скорбь на Драконьем Камне длилась недолго. Эта фраза звучит жестоко, и потому ее следует объяснить. Скорбь не была мала. Просто жизнь не позволила ей занять весь остров. Письма из Валирии требовали ответа. Колонистам нужны были новые припасы. Управляющие приносили счета. Корабли ждали распоряжений. Люди, потерявшие близких в первой экспедиции, просили выплат. Мейстер Геррадис запрещал Рейнире вставать слишком рано, а она, судя по его же записям, делала это всякий раз, когда запрет звучал недостаточно твердо. Из врачебного журнала мейстера Геррадиса «Ее Высочество вновь пыталась принять управляющего, не завершив положенного отдыха. Настоятельно рекомендовано оставаться в покоях. Принц Деймон поддержал предписание, хотя выразил его словами, не подходящими для внесения в врачебный журнал». Геррадис, как видит читатель, иногда умел быть сухим с большим изяществом. Рейнира возвращалась к обязанностям постепенно. Сначала просила приносить ей отдельные письма. Затем — краткие выписки из счетов. Потом начала принимать Геррадиса, управляющего и одного писца у постели. Наконец, спустя несколько недель, вновь появилась на утреннем совете. Не следует делать из этого красивую сцену победы духа. Это было не торжество. Скорее необходимость. Свидетельства показывают женщину, которая еще слаба, еще говорит мало, еще избегает упоминания имени дочери, но уже не может позволить себе исчезнуть из дела, которое сама начала. В этом есть сила. Но есть и опасность. Рейнира рано усвоила, что долг может быть способом выжить. Позднее он не раз станет для нее и спасением, и тюрьмой. Из записей мейстера Геррадиса «Ее Высочество выслушала отчет о состоянии восточной колонии без замечаний. При известии о смерти двух рабочих велела выплатить семьям полное довольствие за год. После окончания совета попросила оставить у нее письмо главного инженера». Вот так она возвращалась. Не с речью. Не с новой клятвой. С выплатой семьям двух умерших рабочих. Пожалуй, это делает ее возвращение более убедительным.***
Прошло несколько недель. Скорбь не покинула Драконий Камень, но перестала быть единственным его языком. В письмах снова появились распоряжения. Хранители вновь записывали полеты. Управляющие жаловались на расходы. Валирийская земля, совершенно равнодушная к смерти Висеньи, продолжала требовать людей, дерева, воды и железа. И однажды утром Визерра попросила Рейниру принять ее без свидетелей. Все известные источники единодушно сообщают именно это: встреча была частной, почти тайной, и о ее содержании позднее говорили неохотно. Подлинного отчета не существовало. Странно было бы ожидать отчета от разговора двух женщин, одна из которых недавно потеряла дочь, а другая несла тайну, способную вновь разбередить весь дом Таргариенов. Однако дальнейшие события позволяют восстановить главное с достаточной уверенностью. Визерра сообщила, что ожидает ребенка. И что отец ребенка — король Визерис. Позднейшие сочинители, разумеется, охотно превращали этот разговор в начало нового дворцового заговора. У них были для этого все любимые игрушки: тайная связь, беременная драконья всадница, король, королева Алисента, наследница, ребенок, который может стать новым мужским знамением для тех, кто не желает видеть на троне женщину. Документы, однако, говорят скорее об обратном. Ни одно из ранних свидетельств не упоминает ссоры между Рейнирой и Визеррой. Ни одно — взаимных обвинений. Ни одно — радости Рейниры от чужого падения. Напротив, складывается впечатление, что первым ее чувством было удивление, а вторым — тревога за саму молодую женщину. Это не означает, что Рейнира была свободна от более темных мыслей. Она была человеком, а не изображением на храмовой стене. Она могла за долю мгновения понять политическую опасность будущего ребенка. Могла ощутить, как боль от смерти Висеньи отзывается почти завистью к живой беременности другой женщины. Могла, быть может, подумать о том, что Алисента теперь узнает вкус унижения, который когда-то сама принесла в жизнь Рейниры. Мы не знаем. Именно поэтому не следует изображать ее святой. Но важно другое: что бы ни произошло в первом мгновении, она не позволила этому мгновению стать решением. Из поздних записей служанки Ренны «Леди Визерра вышла от принцессы бледной, но не испуганной так, как входила. Мне показалось, что она держалась за край плаща, будто боялась, что руки выдадут ее раньше лица». Служанка Ренна не знала всего. И потому, возможно, увидела главное. Визерра боялась. Не только за себя. В этом сходятся почти все поздние свидетельства. Она боялась, что ребенок короля станет причиной новой крови. Ее положение было хрупким до жестокости: драконья всадница, избранная Пламенной Мечтой, но не защищенная ни родом, ни браком, ни признанным местом при дворе. Дракон дал ей высоту. Не безопасность. Рейнира спросила, знает ли король. Визерра ответила, что нет. Причину позднейшие пересказы передают почти одинаково: она не хотела, чтобы из-за ее ребенка когда-нибудь пролилась кровь. Эти слова могли быть отточены позднейшими переписчиками. Но сама мысль кажется мне достоверной. Только человек, уже почувствовавший на себе, как легко двор превращает живых людей в знаки, мог так бояться еще не рожденного младенца. В тот же вечер Рейнира и Деймон отправились к Визерису. О чем говорили брат, дочь и король, неизвестно. И снова архивы проявили дурное чувство меры. Мы знаем, сколько свечей выдали Безмолвным Сестрам. Знаем, кого нашли мертвым у нижней лестницы. Знаем, что Рейнира распорядилась выплатить семьям двух рабочих полное довольствие за год. Но не знаем слов, сказанных Визерису, когда ему сообщили, что женщина, избранная Пламенной Мечтой, носит его ребенка. Можно лишь предполагать. Рейнира, вероятно, говорила осторожно. Слишком многое зависело от первого ответа короля. Деймон едва ли был столь же осторожен. Он не любил промежуточных решений, а в вопросах крови, признания и лжи становился особенно нетерпим. Кроме того, если уж говорить честно, он имел основания злиться на брата. Не за связь с Визеррой как таковую. В этом доме, читатель, слишком много крови пролилось бы, если бы всякую слабость плоти судили одинаково строго. А за то, что очередное последствие нерешительности Визериса снова могло лечь на плечи Рейниры. Ей предстояло защищать будущего ребенка, успокаивать двор, удерживать права наследницы, думать об Алисенте, о Драконьем Камне, о Валирии и о собственной свежей ране. Король согрешил как мужчина. Распутывать последствия приходилось государству. Так бывает чаще, чем хотелось бы. На следующий день Визерис пригласил Визерру. Разговор продолжался недолго. Когда она вышла, по словам нескольких свидетельств, она плакала. Но плакала уже иначе. Эта фраза встречается в двух независимых пересказах. Несмотря на почти литературный вид, я склонен ей доверять. Страх не исчезает от одного разговора с королем. Но человек может выйти из комнаты все еще испуганным — и уже не одиноким. Через несколько дней Визерис собрал Малый совет. Многие ожидали услышать объявление о новой свадьбе. Другие были уверены, что Визерру тихо отправят прочь — в один из приморских замков, на Дрифтмарк, в Лис, куда угодно, лишь бы ее беременность перестала быть видна тем, кто любит превращать чужую жизнь в государственную теорию. Король поступил иначе. Из протокола Малого совета «Его Величество объявил, что леди Визерра ожидает от него ребенка. Государь постановил: рожденный ребенок будет признан его ребенком, однако не получит имени Таргариен, если не будет иного королевского распоряжения в будущем. Права наследницы, принцессы Рейниры Таргариен, остаются неизменными и не подлежат обсуждению». Протокол, как видит читатель, суше позднейших пересказов. И значительно полезнее. Визерис не отрицал ребенка. Не спешил жениться. Не объявлял новую перемену в порядке наследования. Он признал отцовство и одновременно заранее отнял у будущих интриганов самый удобный предмет спора. Ребенок будет его сыном. Но не наследником. Не Таргариеном по имени. Не знаменем против Рейниры. Будущего мальчика назвали Эйегоном Уотерсом Это имя было выбрано не случайно. Эйегон слишком близок к Эйгону, чтобы сходство можно было счесть невольным, и все же не совпадает с ним полностью. В этом едва заметном различии заключалась вся осторожность решения. Ребенку дали имя, напоминавшее о Завоевателе, о сне, о Песне Льда и Пламени и о судьбе дома Таргариенов, но не позволили этому имени прозвучать как прямое притязание. Уотерс довершало смысл. При дворе должны были помнить сразу две вещи: мальчик принадлежал к крови дракона, но был рожден вне брака и не имел прав на Железный трон. Редко имя бывает столь нежным и столь холодным одновременно.***
Поздние хронисты любили превращать это решение Визериса в торжество правды. Я бы был осторожнее. Да, король выбрал правду. Но правду огражденную, рассчитанную, поставленную под стражу фамилии и формулы наследования. Это было честно — и удобно. Благородно — и осторожно. Он не бросил Визерру. Но и не разрушил немедленно свой второй брак. Он признал сына. Но не дал ему имени дома. Он защитил Рейниру. Но оставил Алисенту в положении, где ее достоинство зависело от чужой деликатности. А чужая деликатность при дворе, как известно, редко служит прочной стеной. Из письма великого мейстера Меллоса в Цитадель «Государь поступил необычно, но не безрассудно. Признание ребенка устраняет возможность позднейшего шантажа, а фамилия Уотерс заранее указывает на отсутствие наследственных притязаний. Остается вопрос о королеве Алисенте, но этот вопрос Его Величество, по-видимому, пока предпочитает не решать». Меллос, как обычно, полезен там, где не пытается быть мудрым. Он ясно видел главную слабость решения: вопрос Алисенты остался открытым. Именно там, в покоях королевы, правда Визериса должна была заплатить первую цену. Кто принес Алисенте известие, неизвестно. Быть может, служанка. Быть может, придворная дама. Быть может, один из тех людей, которые всегда появляются рядом с чужой болью быстрее, чем уместно. Не исключено и то, что Алисента поняла все раньше остальных. Женщины при дворе часто узнавали правду до того, как мужчины успевают превратить ее в постановление. Хроники молчат о ее первых словах. И это молчание следует уважать. Известно лишь одно: в тот день королева не попросила никого оставить ее одну. Эта деталь кажется мне важнее многих речей. В горе и унижении люди часто требуют одиночества. Алисента, судя по свидетельствам, не сделала этого. В ее покоях оставались фрейлины, дети, несколько служанок. Возможно, ей действительно нужна была поддержка. Возможно, она не желала, чтобы двор получил возможность сказать: королева заперлась и плакала. Возможно, и то и другое. Нельзя требовать от униженного человека чистоты мотива. Алисента в этой истории не была чудовищем. Это необходимо сказать ясно. Она была женщиной, чей отец был удален от власти, чей брак с королем уже давно треснул, чьи дети росли рядом с вопросом о престоле, а теперь ее супруг открыто признавал ребенка от другой женщины. Нет нужды любить Алисенту, чтобы понять: это было больно. Но понимание боли не делает всякое последующее действие правым. Именно в подобных местах история становится трудной. Рейнира в те дни не торжествовала. Это подтверждают не благочестивые рассказы ее сторонников, а сами распоряжения: Визерре назначили мейстера, отдельное содержание, женщин для ухода и охрану, причем в документах подчеркивалось, что она остается под защитой наследницы. Рейнира не позволила превратить беременность в тайное пятно, которое можно смыть ссылкой за море. И все же не следует изображать ее безупречной. Она только что потеряла дочь. Рядом с ней росла жизнь другой женщины. Более того, жизнь эта была связана с ее отцом, с престолом, с будущими слухами и с той самой кровью, которую сторонники Рейниры пытались собрать и сохранить для Возрождения. Любая из этих мыслей могла причинять боль. Все вместе они, вероятно, были почти невыносимы. Но Рейнира сделала выбор, который документы позволяют видеть достаточно ясно. Она не позволила своей боли стать приговором Визерре. Вот это, пожалуй, и было первым настоящим приобретением после потери. Не новый ребенок. Не признание короля. Не очередная строка в династической книге. А то, что две женщины, имевшие все причины бояться друг друга, не сделали этот страх законом своей жизни. Пока еще нет.
