Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Есть дети, чье рождение кажется ответом на молитву. Есть дети, чье рождение становится вопросом, заданным всему дому. Эйегон Уотерс принадлежал ко вторым. Он появился на свет в год, когда дом Таргариенов еще не успел оправиться от смерти маленькой Висеньи, а первые колонисты в Валирии едва научились отличать пригодную воду от воды, после которой человек к вечеру начинал молиться всем богам сразу, даже если утром считал себя разумным. В тот же год двор все еще обсуждал решение Визериса признать ребенка Визерры своим сыном, но не дать ему имени Таргариен. Формула была ясной, политически аккуратной и, как большинство аккуратных формул, совершенно не избавляла живых людей от боли. Визерра рожала долго. Так, во всяком случае, следует из записей мейстера Геррадиса. Он не был склонен к драматическим подробностям, за что автор настоящей летописи ему признателен. Однако даже в его сухих строках заметно напряжение: преждевременная слабость, смена повитух, тревога за мать, тревога за младенца, распоряжение держать Пламенную Мечту в стороне от верхнего двора, поскольку драконица вела себя беспокойно. Последнее обстоятельство особенно занимало позднейших рассказчиков. Они писали, будто Пламенная Мечта кричала вместе с Визеррой. Это, разумеется, звучит прекрасно, если читатель склонен к подобного рода прекрасному. Журналы хранителей говорят иначе: драконица трижды пыталась покинуть свое логово, отказывалась от еды и рычала на людей, подходивших к ней без Визерры. Достаточно. Не нужно превращать дракона в повитуху, чтобы увидеть связь между всадницей и зверем. Из журнала драконьих хранителей Драконьего Камня «Пламенная Мечта беспокойна с рассвета. Пищу не приняла. Старший хранитель велел не приближаться без нужды. После второго колокола драконица ударила хвостом по каменной перегородке. Повреждения незначительны, однако работы по починке назначены немедленно». Повреждения незначительны. Так, читатель, выглядит драконья тревога в хозяйственном изложении. Мальчик родился живым. Эта простая фраза, если читать ее после записи о Висенье, приобретает почти неприличную силу. В семье, где совсем недавно Безмолвные Сестры уносили маленькое тело, живой крик младенца должен был прозвучать не только радостно, но и жестоко. Радость редко бывает деликатной к чужой утрате. Она входит в комнату с полными легкими, а скорбь, если ей некуда отступить, вынуждена стоять рядом и делать вид, что не слышит. Визерра, по словам Геррадиса, плакала, когда услышала сына. Визерис плакал тоже. Об этом пишут сразу три источника, и все три, что любопытно, не пытаются сделать слезы короля величественными. Один говорит, что он «закрыл лицо рукой». Другой — что «долго не мог произнести имени». Третий, принадлежащий служанке Ренне, отмечает лишь, что король сел так тяжело, будто внезапно стал старше. Мне это кажется правдоподобным. Визерис часто был мягок там, где от государя ждали твердости, и тверд там, где окружающие уже не рассчитывали ни на что. Он не был великим человеком в удобном смысле этого слова. Но в тот день, признавая сына, он, по крайней мере, не попытался спрятать живого ребенка под ковер государственной осторожности. Мальчика назвали Эйегоном Уотерсом. О выборе имени споры не прекращались уже тогда. Одни видели в нем знак любви Визериса к памяти Завоевателя. Другие — опасную уступку тщеславию, потому что всякий Эйегон в доме Таргариенов неизбежно нес на себе тень первого короля. Третьи, более трезвые, замечали, что фамилия Уотерс уравновешивает имя: мальчик признавался королевским сыном, но заранее отделялся от линии наследования. Все три мнения, как это часто бывает, не исключают друг друга. Визерис дал ребенку великое имя. И бастардскую границу. Так он умел любить: щедро, виновато и с оглядкой на то, сколько крови может стоить его нежность. Из записи мейстера Геррадиса о рождении Эйегона Уотерса «Ребенок мужского пола, рожденный леди Визеррой, признан Его Величеством королем Визерисом. Имя — Эйегон. Фамилия — Уотерс. Состояние матери удовлетворительное, хотя требуется покой. Ребенок крепок, голос силен». «Голос силен». Мейстеры иногда записывают судьбу, сами того не желая. Появление Эйегона не вызвало открытого возмущения. Во всяком случае, ранние документы не сообщают ни о публичном скандале, ни о немедленном разъезде придворных, ни о демонстративных письмах великих домов. Отчасти это объяснялось тем, что Визерис заранее отнял у недовольных удобную форму: ребенок признан, но не наследует; имя известно, положение определено, права Рейниры не обсуждаются. Но отсутствие крика не означает отсутствие боли. В покоях королевы Алисенты, судя по косвенным свидетельствам, в те дни царила странная, почти образцовая правильность. Фрейлины приходили вовремя. Дети занимались обычными уроками. Королева посещала септу, принимала положенные поздравления по поводу благополучного рождения королевского сына — именно так, с ледяной точностью, один из писцов обозначил мальчика в черновике — и ни разу публично не произнесла ничего, что могло бы быть истолковано как упрек. Это не было миром. Это было воспитание, надетое поверх раны. Из записок септы Эллины «Ее Величество велела детям молиться о здоровье младенца. Принц Эйгон спросил, следует ли называть его братом. Королева ответила, что так велел король. После этого долго молчала». Септа Эллина, как и многие люди своего звания, умела записать целую драму, не заметив, что сделала это. «Так велел король». Не «да». Не «он ваш брат». Не «так правильно». Так велел король. Алисента не стала оспаривать решение мужа. Но согласие ее в эти дни, если оно вообще существовало, было согласием женщины, у которой отняли право возражать, не сделав при этом боли менее настоящей. Мне не кажется справедливым изображать ее в этот период одной лишь придворной помехой на пути чужих решений. Она была матерью, королевой, дочерью сира Отто, чье влияние при дворе уже пошатнулось, женой человека, открыто признавшего ребенка от другой женщины, и женщиной, слишком хорошо понимавшей, как быстро двор превращает чужое унижение в забаву. История любит расставлять людей по удобным местам: здесь государственная необходимость, там ревность, здесь династия, там женская обида. Живые люди, к сожалению для историков, редко бывают столь аккуратны.

***

Рейнира впервые пришла к Эйегону через несколько дней после его рождения. Свидетельства расходятся в деталях. Одни утверждают, что она пришла по приглашению Визерры. Другие — что Визерис сам просил дочь увидеть мальчика. Третьи говорят, будто Рейнира долго откладывала визит и наконец пришла только после того, как Деймон резко заметил, что ребенок не виноват в том, что родился. Последнее свидетельство позднее часто использовали сторонники Деймона, желавшие выставить его удивительно мудрым. Я бы отнесся к нему осторожно. Деймон мог сказать такое. Он мог сказать и нечто гораздо грубее. В любом случае Рейнира пришла. Ей принесли мальчика. Он был мал, крепок, темноволосее, чем ожидали некоторые придворные сплетницы. Рейнира взяла его на руки не сразу. Эта подробность встречается в двух независимых воспоминаниях. Она кажется мне важной именно потому, что нарушает красивую картину мгновенного исцеления. Рейнира стояла рядом с колыбелью и смотрела на живого ребенка своего отца, пока ее собственная дочь лежала в памяти слишком близко, чтобы между ними могла пройти хоть какая-то благочестивая формула о семье. Потом все же протянула руки. Из записок леди Джейн Дарри «Когда мальчика впервые принесли к принцессе, она долго не решалась взять его на руки. Не от неприязни, как потом говорили некоторые, а скорее от страха. Она держала его неловко, будто всякое прикосновение могло причинить боль им обоим. Потом ребенок сжал ее палец. Лицо принцессы не стало радостным. Я бы солгала, написав это. Но впервые после смерти маленькой Висеньи в нем появилось что-то, похожее на возвращение к жизни». Это свидетельство лучше прежней версии, которую любят приводить без первой половины. Обычно вспоминают, что Рейнира улыбнулась. Забывают, что перед этим она держала младенца неловко. История любит результат. Человеческая жизнь состоит из пути к нему. После этого посещения Визерры действительно стали привычными. Иногда женщины читали друг другу книги. Иногда говорили о драконах, Валирии, новостях из колонии, здоровье мальчика, письмах Визериса и тех бесчисленных мелочах, которые не попадают в государственные протоколы, но позволяют людям не утонуть в собственных мыслях. Иногда они просто молчали, пока Эйегон спал. Молчание в подобных случаях не всегда означает близость. Иногда оно означает отсутствие сил для лжи. Но постепенно придворные начали замечать: Рейнира приходит снова. И снова. И снова. Сначала это объясняли политикой. Такое объяснение было не только злым, но и разумным. При дворе хватало людей, полагавших, что наследница увидела в Визерре удобный способ окончательно отдалить Визериса от Алисенты. Детская дружба Рейниры и королевы давно умерла; ее место заняли вежливость, старая обида и слишком много не сказанного вслух. Появление женщины, которую король теперь не мог отвергнуть, действительно давало Рейнире преимущество. Отвергать это полностью было бы наивно. Рейнира не была глупа. Она могла понимать, что поддержка Визерры укрепляет ее собственное положение. Могла видеть, что признанный Эйегон Уотерс, окруженный ее защитой и помещенный в ясные рамки, опасен для двора куда меньше, чем тот же ребенок, отосланный, униженный и оставленный на милость чужих рассказов. При дворах обиженные дети редко бывают опасны сами по себе. Опасны взрослые, которые однажды решают говорить от их имени. Могла, наконец, испытывать к Алисенте не только жалость, но и то сухое чувство удовлетворения, которое человек редко признает даже перед собой. Мне не известно, что именно происходило в ее сердце. К счастью, сердце не единственный источник. Документы показывают поступки. А поступки со временем становятся менее похожи на один расчет. Рейнира действительно привязалась к мальчику. В письмах она почти никогда не называла его бастардом короля. Не «сын Визерры». Не «ребенок отца». Не «Уотерс», хотя в официальных книгах фамилия неизменно сохранялась. Брат. Только брат. Это слово появлялось в частных записках с такой настойчивостью, что я не могу счесть его случайным. В королевских семьях названия имеют значение. Слово «брат» давало Эйегону место, пусть и не наследственное, не безопасное полностью, не избавленное от косых взглядов, но человеческое. А человеческое место при дворе порой труднее получить, чем титул. Из письма принцессы Рейниры мейстеру Геррадису «Проследите, чтобы у моего брата было меньше посетителей после вечернего кормления. Мальчик плохо спит, а люди, приходящие смотреть на младенца как на редкую вещь, не делают его здоровее». Вот здесь Рейнира особенно узнаваема. Забота. И раздражение. Причем второе едва ли слабее первого. Она защищала Эйегона не только лаской, но и запретами. Не позволяла таскать его по покоям ради любопытства придворных дам. Требовала от Геррадиса ограничить визиты. Однажды, если верить служанке Ренне, приказала вывести из комнаты женщину, которая слишком долго рассматривала лицо младенца, пытаясь найти сходство с Визерисом. Это не было мягкостью. Это была власть, примененная к колыбели. Визерра долго не могла избавиться от чувства вины. Ей казалось почти жестоким, что ее сын растет рядом с женщиной, недавно потерявшей дочь. В этом чувстве не было рационального смысла, но горе редко заботится о рациональности. Визерра не украла у Рейниры ребенка. Не заняла место Висеньи. Не желала причинять боль. И все же каждое живое движение Эйегона могло напоминать о неподвижности другой колыбели. Позднее Визерра сама, если верить воспоминаниям Ренны, заговорила об этом. Не сразу. Ей понадобилось несколько недель, чтобы решиться. Из воспоминаний служанки Ренны «Леди Визерра сказала принцессе, что иногда ей стыдно радоваться сыну рядом с ней. После этих слов принцесса долго молчала. Я уже подумала, что она разгневается. Но она подошла к колыбели, поправила одеяло и сказала очень тихо: «Никто не заменит мне Висенью. Но разве из-за этого я должна любить своего брата меньше?» Эту фразу позднейшие поколения цитировали так часто, что она почти потеряла боль. Попробуем вернуть ее на место. Это не была сияющая мудрость святой женщины. Это была попытка выжить. Рейнира не сказала: «Мне не больно». Не сказала: «Твой сын исцелил меня». Не сказала: «Все случившееся имело смысл». Она сказала только, что одна любовь не обязана отменять другую. Возможно, в тот день она убеждала не только Визерру. После этого разговора, по словам современников, Визерра окончательно перестала чувствовать себя чужой при дворе. Я бы выразился осторожнее. Чуждость не исчезает от одного объятия, даже если позднейшие авторы очень хотят закончить главу красиво. Но положение Визерры действительно изменилось. Она больше не была только женщиной, оседлавшей дракона и родившей признанного бастарда короля. Она стала частью круга Рейниры. Не равной ей. Не свободной от зависимости. Не защищенной от всех будущих ударов. Но уже не одинокой. И это, как ни странно, оказалось важнее многих официальных решений. Двор, разумеется, заметил перемену. Двор вообще замечает все, кроме собственной пошлости. Там, где две женщины пытались построить мир над пропастью возможной вражды, придворные искали выгоду, расчет, слабость и тайное намерение. Одни говорили, что Рейнира приручила Визерру. Другие — что Визерра завладела сердцем наследницы через ребенка. Третьи, как обычно, находили особенно мерзкий путь и утверждали, будто Рейнира переносит на мальчика любовь, предназначенную умершей дочери. Последнее мнение особенно часто встречается в письмах людей, никогда не державших мертвого ребенка и потому чрезвычайно смело рассуждавших о чужом горе. Историк не обязан быть мягким к источникам. Некоторые источники заслуживают только того, чтобы их процитировали и оставили читателю возможность испытать к ним естественное отвращение. Из письма неизвестной придворной дамы, найденного в архиве Староместа «Наследница проводит у колыбели Уотерса больше времени, чем приличествует. Быть может, так ей легче забыть собственную неудачу. Впрочем, женщины часто привязываются к тому, что находится под рукой». Подпись письма утрачена. Не скажу, что сильно об этом жалею. Подобные строки позволяют понять, почему многие семейные решения дома Таргариенов требовали не только доброй воли, но и силы. Мир в их семье не возник потому, что все внезапно стали великодушны. Он возник вопреки людям, для которых чужая боль была темой для умного замечания. Рейнира, Визерра и маленький Эйегон оказались в центре такого рода разговоров. Но постепенно разговоры начали терять остроту. Не исчезать — нет. Дворцовая сплетня умирает медленнее многих государственных учреждений. Но повторение делает даже яд менее новым. Эйегон рос. Визерра оправлялась. Рейнира приходила. Визерис посещал сына и, судя по воспоминаниям, вел себя с ним с той почти виноватой нежностью, какую нередко проявляют отцы, понимающие, что не смогли дать ребенку простого положения в мире.

***

Алисента держалась безукоризненно. И это, пожалуй, было самым горьким. Она не оскорбляла Визерру. Не запрещала детям видеть младшего брата. Не устраивала сцен. В протоколах и записках нет ни одного случая, когда королева открыто выступила бы против признанного сына Визериса. Но между безукоризненностью и примирением лежит большое расстояние. Однажды, как утверждает септа Эллина, Хелейна принесла в покои Эйегона маленькую вышитую пелену. Алисента сама велела передать подарок. На ткани были вышиты свечи и семь маленьких звезд. Подарок был красивым, приличным и совершенно холодным. Из записок септы Эллины «Королева велела сказать, что желает младенцу здоровья. Иных слов не было». Иных слов не было. В этой короткой строке больше правды о положении Алисенты, чем в десятках враждебных хроник. Она исполнила долг. Не больше. Возможно, в тот момент большее было ей недоступно. Дети, однако, часто умеют разрушать осторожные построения взрослых одним движением руки. Принц Эйгон, старший сын Алисенты, поначалу относился к младшему брату с любопытством скорее праздным, чем нежным. Ему было достаточно лет, чтобы понимать: вокруг ребенка происходит нечто важное, но недостаточно, чтобы правильно определить, в чем именно важность. Эймонд держался настороженнее. Хелейна, по свидетельствам, подолгу смотрела на младенца и почти ничего не говорила. Позднее именно это молчаливое созерцание породит множество рассказов. Но в первые месяцы Эйегон Уотерс был для детей Алисенты не символом будущей политики, а странным маленьким существом, которое плакало, хватало пальцы и заставляло взрослых говорить тише. Иногда этого достаточно, чтобы семья не успела стать лагерем. Не навсегда. Но на время. И время это оказалось драгоценным. Позднейшие поколения привыкли вспоминать дружбу Рейниры и Визерры как нечто естественное. Автор настоящей летописи придерживается иного мнения. Ничего естественного в ней не было. Обстоятельства легко могли сделать этих женщин соперницами. Горе могло озлобить Рейниру. Страх мог заставить Визерру искать защиты у Визериса против наследницы. Алисента могла превратить мальчика в еще одну рану, из которой годами сочилась бы ненависть. Двор готов был помочь каждой из них выбрать худший путь. Они выбрали не худший. Это не сказка. Это не значит, что боль исчезла, что ревность никогда не касалась Рейниры, что Визерра больше не чувствовала вины, что Алисента простила, что Визерис перестал быть причиной сложностей, которые другие женщины потом вынуждены были переживать с достоинством. Нет. Это значит лишь то, что в один из самых опасных моментов дом Таргариенов не позволил пустой колыбели и новой колыбели стать двумя знаменами будущей войны. Для семьи драконов это уже было немало