Глава 3. Королева из народа. Часть II. Уроки крови
8 июля 2026 г., 00:38
Мальчика следует убить в себе. И позволить родиться мужчине».
— из письма принца Бейлона Таргариена к своему сыну Деймону
Прежде чем говорить о тренировочном дворе Красного Замка, следует вернуться на несколько шагов назад. Иначе дальнейшие события покажутся слишком гладкими, почти семейной идиллией, а это было бы несправедливо к живым и слишком щедро к мертвым. Рейнира и Деймон не оказались в Королевской Гавани потому, что горе мирно улеглось и уступило место государственным обязанностям. Так удобно писать, но так редко бывает. После смерти Висеньи Драконий Камень изменился для Рейниры. Не стены, конечно. Стены, как правило, достаточно безразличны к тому, что происходит внутри них. Изменилось то, как она видела эти стены. Коридор, ведущий к ее покоям. Верхняя пещера Сиракс. Комната, приготовленная для дочери. Особенно — комната. В ней стояла маленькая колыбель из темного дуба. На окнах висели занавеси, расшитые драконами. У стены ждала крошечная деревянная лошадка — подарок короля Визериса, привезенный за несколько месяцев до родов. Подобные вещи редко попадают в большие хроники. И хорошо, что редко. Если бы летописцы чаще писали о детских комнатах, история, возможно, стала бы честнее, но читать ее было бы значительно труднее. Из описи вещей детской комнаты на Драконьем Камне «Колыбель дубовая малая, темного дерева; занавеси с вышитыми драконами — две; лошадка деревянная, резная, дар Его Величества короля Визериса; покрывало шерстяное белое, неиспользованное». Последнее слово, как видит читатель, делает всю опись почти невыносимой. Неиспользованное. Вот так иногда выглядит смерть в документах, составленных людьми, которым нужно закончить работу до вечернего колокола. Однажды ночью, если доверять воспоминаниям служанки, Рейнира вошла туда одна. Долго стояла посреди комнаты, провела рукой по пустой колыбели и вышла, не позвав никого. Больше она туда не возвращалась. Позднейшие защитники Рейниры любили представлять это как величавое молчание скорбящей матери. Я бы назвал иначе. Бегство. Не трусливое — нет. Не всякое бегство рождается из трусости. Иногда человек уходит потому, что еще один взгляд на пустое место требует больше мужества, чем у него осталось. Рейнира могла лететь над руинами Валирии, спорить с лордами, читать донесения о смертях рабочих и требовать расходов на новую экспедицию. Но комната, где ее дочь не сделала первого вдоха, оказалась сильнее. Такова неприятная правда о людях: они могут выдержать катастрофу государства и не выдержать маленькой деревянной лошадки. Первые поездки в Королевскую Гавань объяснялись государственными делами. И это не было ложью. Визерис все чаще писал дочери собственноручно, приглашал ее присутствовать на заседаниях Малого совета, знакомил с казначейством, поручал просматривать прошения и наблюдать, как ведутся дела короны. По мере того как первые валирийские предприятия становились дороже, сложнее и опаснее, участие наследницы в управлении переставало быть украшением ее положения. Она должна была учиться. И училась. Из протокола Малого совета «Принцесса Рейнира присутствовала при обсуждении расходов на заморские предприятия и состоянии королевской казны. По поручению Его Величества ей переданы копии счетов, касающихся закупки леса, зерна и парусины». Здесь, в отличие от пустой колыбели, все выглядит вполне достойно. Наследница. Совет. Казна. Счета. Расходы. Официальная причина, как обычно, была достаточно разумной, чтобы скрыть другую. Рейнира ехала в Королевскую Гавань не только потому, что должна была присутствовать на Совете. Она ехала потому, что в Красном Замке не было комнаты Висеньи. Там ее окружали новые задачи, отец, государственные книги, шум столицы, люди, которым было все равно, что она потеряла ребенка, если только подпись наследницы могла ускорить выплату, назначение или ответ на прошение. Жестоко? Да. Но иногда именно чужое равнодушие помогает человеку выжить. Горе на Драконьем Камне знало ее по имени. В Королевской Гавани у него было больше соперников. Деймон последовал за ней. Не сразу и не всегда с охотой. Драконий Камень оставался ему ближе, чем столица, где слишком много стен помнило сира Отто, слухи, свадьбу, Рыбную площадь и все прочее, что благоразумные люди предпочитают не произносить перед ужином. Но оставить Рейниру одну он не мог. Даже самые неприязненные к нему источники не сообщают, что в те недели он хоть раз оставил жену одну в ее горе. Это не делает его мягким. Скорее показывает, что его преданность была такой же упрямой, как и его гнев. Эта преданность, впрочем, не возвращала им прежней легкости. Здесь снова приходится обратиться к свидетельствам, которые иной историк предпочел бы обойти молчанием. Не из благочестия, полагаю, а из удобства. В телесной близости супругов после смерти ребенка нет ничего, что легко поддается достойному изложению. Слишком многое там принадлежит не истории, а комнате, закрытой двери и той особой неловкости, с которой живое тело продолжает требовать жизни там, где душа еще стоит у пустой колыбели. Но совсем умолчать об этом было бы неверно. Из записок леди Джейн Дарри «После смерти маленькой Висеньи они стали касаться друг друга иначе. Прежде принц Деймон почти всегда брал ее руку так, будто уже знал, что она не отнимет ее. Теперь он часто останавливался на полдвижения. Я видела это однажды в Красном Замке, после заседания Совета. Ее Высочество стояла у окна и смотрела вниз, на двор. Принц подошел сзади и положил руку ей на талию. Она вздрогнула. Не от страха перед ним — нет. Скорее так, как вздрагивают от боли, когда кто-то случайно коснулся места, о котором сам человек успел забыть на один вдох. Принц сразу убрал руку. Ее Высочество поймала его пальцы прежде, чем он успел отойти. Некоторое время они стояли так молча. Потом она сама прижала его ладонь к себе, ниже ребер, где еще недавно носила ребенка. Я отвернулась. Не потому, что увидела непристойное. Потому что увидела горе, которому было тесно в словах». Леди Джейн, как нередко бывало, заметила не событие, а перемену в жесте. Именно поэтому ее запись заслуживает доверия. После смерти Висеньи близость Рейниры и Деймона не исчезла. Источники, напротив, говорят о том, что они почти не расставались. Но прежняя дерзость, столь заметная в рассказах о юности, уступила место чему-то более трудному. Деймон, привыкший брать, защищать и решать, вдруг обнаружил границу, которую не мог перейти одной волей. Тело Рейниры было для него не только телом жены. Оно стало местом утраты, и, быть может, впервые он понял это не умом, а рукой, которую поспешил отнять. Рейнира же, если доверять Джейн, не отвернулась от него. Это важно. Не следует превращать ее в святую, а его — в исцеленного скорбью мужа. Ни одно из этих изображений не выдерживает встречи с документами. Но в те недели их брак не распался в молчании и не спрятался полностью за государственными делами. Он стал осторожнее, тяжелее, менее красив для песни и, возможно, правдивее. Они были еще молоды. Их первый ребенок умер. Надежда, которую они, вероятно, слишком рано связали с Валирией, кровью и будущим дома, не сделала даже одного вдоха. После такой потери супруги иногда отдаляются не потому, что перестают любить, а потому, что всякое прикосновение напоминает: тело, прежде обещавшее жизнь, оказалось также местом смерти. Рейнира и Деймон, насколько можно судить, выбрали не отдаление. Или, точнее, снова и снова выбирали возвращение друг к другу — не всегда легко, не всегда без боли, но достаточно упорно, чтобы это заметили даже те, кто предпочел бы смотреть в другую сторону.***
Пока Рейнира училась сидеть рядом с отцом на заседаниях Малого совета, Деймон почти неизменно исчезал в другой части Красного Замка. Его можно было найти на тренировочном дворе. Там он занялся сыновьями Визериса и Алисенты — принцами Эйгоном и Эймондом. Позднейшие рассказы охотно изображали эти занятия как начало семейного примирения, почти идиллическое упражнение в мужской добродетели: мудрый дядя, юные принцы, деревянные мечи, благосклонный король, наблюдающий из окна. Как обычно, правда была менее приятна и потому интереснее. Деймон обучал мальчиков не только из доброты. Более того, если вначале там вообще была доброта, она, полагаю, стояла не первой в ряду его побуждений. К Алисенте он относился с холодной неприязнью, а к ее детям — с той настороженной брезгливостью, которую люди благородной крови особенно охотно называют заботой о чистоте рода. Для него сыновья Визериса от дочери Хайтауэра были живым напоминанием о том, что кровь дракона можно смешать не только с древними валирийскими линиями, но и с расчетами Староместа. Эта мысль, должно быть, раздражала его сильнее, чем он признавал. Но дети, к несчастью для людских помыслов, имеют привычку быть детьми. Эйгон и Эймонд приходили на занятия не как замыслы Отто, не как тень Алисенты и не как будущие доводы в споре о престоле. Они приходили мальчиками: один слишком старался доказать, что не боится боли, другой слишком внимательно следил за тем, какое слово дяди можно счесть похвалой. Деймон мог презирать их происхождение по материнской линии. Но перед ним стояли не письма Хайтауэров и не рассуждения септонов, а дети его брата, державшие деревянные мечи неувереннее, чем им самим хотелось бы. Именно здесь, как мне кажется, началось то изменение, которое поздние песни излишне упростили. Деймон понимал, что эти двое однажды могут стать либо опорой Рейниры, либо оружием против нее. Кровь сама по себе не мешает человеку поднять меч на родственника. История дома Таргариенов, к счастью, в этой летописи пошла иной дорогой, но тогда никто еще не мог быть уверен в ее исходе. Обучать Эйгона и Эймонда значило не только делать из них воинов. Это значило приближать их к себе. А через себя — к Рейнире. Быть может, Деймон сам не формулировал этого столь аккуратно. Он вообще редко был аккуратен в словах, если рядом не было валирийского текста или карты. Но поступки его говорят достаточно ясно. Он взял в руки то, что могло стать чужим оружием, раньше, чем другие успели окончательно объяснить мальчикам, против кого им следует быть обиженными. И, возможно, лишь позднее понял, что держит не оружие, а двух детей, которым взрослые уже начали придумывать будущие роли. Впрочем, если кто-то ожидает увидеть здесь терпеливого наставника, ему стоит подготовить себя к разочарованию. Деймон был плохим учителем для робких. Он не унижал мальчиков ради удовольствия, но и не щадил их самолюбие. Он требовал раннего подъема, повторения ударов, работы ног, умения падать и вставать без жалоб. Слишком часто забывал, что перед ним дети, а не молодые рыцари перед первой битвой. Или помнил — и считал это несущественным. Из записок мастера над оружием Красного Замка «Принц Деймон велел принцам Эйгону и Эймонду повторять упражнение, пока рука не перестанет дрожать. Принц Эйгон попросил отдыха и получил его лишь после того, как сумел повторить удар без ошибки. Принц Эймонд отказался просить отдыха вовсе, хотя к вечеру едва держал меч». Вот он, семейный мир, если смотреть на него не с балкона, а с тренировочного двора. Один мальчик учится просить передышку и не считать это позором. Другой уже слишком рано решает, что просьба о передышке равна слабости. Деймон видел различие между ними почти сразу. Эйгон, старший сын Алисенты, обладал живым умом, любил говорить, быстро запоминал, но так же быстро уставал от однообразия. Он мог шутить, задавать вопросы, отвлекаться, снова возвращаться к упражнению и через полчаса спорить о том, почему именно этот выпад считается лучшим против противника с более длинным клинком. В нем было много любопытства и слишком мало привычки молчать. Эймонд был иным. Он слушал внимательнее, говорил меньше, сердился глубже и, как часто бывает с детьми, чувствующими себя вторыми, принимал каждую ошибку так, будто она доказывала не недостаток навыка, а недостаток его самого. Подобные дети опасны прежде всего для себя. Потом уже — для других. Деймон, должно быть, узнавал в нем слишком многое. Это могло сделать его хорошим наставником. И плохим утешителем. Однажды Эймонд, проиграв старшему брату в учебном поединке, ударил после остановки. Удар был неопасным, но злым. Мастер над оружием уже сделал шаг вперед, ожидая сурового наказания. Деймон, если верить нескольким свидетельствам, не повысил голоса. Он лишь поднял меч, протянул его племяннику и, прежде чем отпустить рукоять, произнес слова, которые позднее повторялись в воспитательных книгах с излишней благоговейностью. Из записей мастера над оружием Красного Замка «Когда принц Эймонд ударил в злости, принц Деймон сбил его меч и сказал, что ярость полезна лишь до тех пор, пока не делает человека глупым. Затем велел поднять оружие и повторить». Фраза хороша. И, что редкость, вероятно подлинна. Она слишком похожа на Деймона: не «не гневайся», не «будь добр», не «попроси прощения у брата», а именно это — используй гнев, но не отдавай ему второй удар. Деймон не пытался выкорчевать из Эймонда ярость. Возможно, потому что знал: из него самого ее никто так и не выкорчевал. Он пытался дать ей поводья. Удалось ли? Отчасти. А «отчасти» в воспитании драконьих принцев уже немало. Вечером того же дня Визерис спросил брата, как продвигается обучение сыновей. Ответ Деймона сохранился в нескольких вариантах. О старшем он сказал, что Эйгона однажды полюбят мейстеры. Об Эймонде же, если доверять Гарольду, долго молчал, глядя через окно на двор, где мальчик продолжал упражняться уже после окончания занятий. Из записей королевского писца Гарольда «Когда речь зашла о принце Эймонде, принц Деймон некоторое время смотрел во двор. Затем сказал, что мальчик хорошо помнит обиду и плохо помнит стойку. Добавил, что это сочетание ему знакомо». Визерис, как передают, воспринял эти слова легче, чем следовало бы ожидать. Возможно, он услышал в них не тревогу, а редкую для Деймона внимательность к мальчику. Короли, как и отцы, иногда принимают сам факт заботы за доказательство безопасности. История, к сожалению, знает немало обратных примеров. Поздние авторы часто приводили этот эпизод как знак примирения братьев, дяди и племянников, двух ветвей дома. Отчасти так оно и было. Но мне кажется важнее другое: Визерис впервые позволил Деймону не только быть рядом с Рейнирой, но и влиять на характер своих сыновей. Это решение было смелее, чем кажется. И опаснее. Доверить Деймону мальчика с нравом Эймонда значило поручить огонь человеку, который превосходно умел им пользоваться и не всегда умел вовремя отступить от жара. Хороший наставник мог научить такого ребенка держать гнев в руке, как клинок. Плохой — убедить его, что гнев и есть право на клинок. Деймон был хорошим мастером оружия. С людьми дело обстояло менее надежно. И все же именно эти занятия, по свидетельствам последующих лет, много сделали для того, чтобы Эйгон и Эймонд перестали видеть в Деймоне врага матери, а в Рейнире — будущую угрозу собственному дому. Примирение, если оно настоящее, редко начинается с объятий. Иногда оно начинается с синяков.***
Почти каждый вечер после тренировок принцы поднимались в покои Визерры. Там, в комнате, где стояла уже не пустая, а живая колыбель, происходило то, что официальные хроники почти не умеют описывать. Маленький Эйегон Уотерс вскоре научился узнавать шаги старших братьев. Стоило двери открыться, как он начинал смеяться и тянуть к ним руки. Первым к колыбели почти всегда подходил Эйгон. Он легко подхватывал малыша и принимался рассказывать ему обо всем, что произошло за день, словно говорил не с младенцем, а с внимательным товарищем. Это никого не удивляло. Старший принц любил говорить не меньше, чем читать. Младенец был идеальным слушателем: не перебивал, не спорил и не напоминал, что рассказ уже повторялся вчера. Эймонд сначала держался в стороне. Старательно изображал, будто подобные занятия недостойны будущего воина. Держался у стены, скрещивал руки, смотрел в окно, делал вид, что его куда больше занимают мечи, карты и все прочее, чем маленький брат, который не мог даже держать голову как следует. Но проходило несколько минут — и он неизменно оказывался рядом. Особенно его поражало, с какой силой крохотная ладонь сжимает палец взрослого человека. Из воспоминаний служанки Ренны «Принц Эймонд всякий раз говорил, что подойдет только на миг. Потом стоял у колыбели дольше всех. Однажды он сказал, что младенец очень цепкий. Король ответил: значит, будет крепко держаться за жизнь». Эти слова Визериса часто цитируют как милую семейную подробность. Позволю себе не быть столь доверчивым. В них есть нежность, да. Но есть и другое: король, признавший сына без имени Таргариен, уже понимал, что этому мальчику придется держаться за жизнь крепче, чем многим законным детям. Эйегон Уотерс родился не в пустом месте. Его колыбель стояла среди чужих прав, чужих обид и слишком многих людей, готовых однажды объяснить ему, кем он не является. Хелейна держалась иначе. Она редко стремилась взять брата на руки. Предпочитала наблюдать. Рассматривала его пальцы, волосы, лицо, иногда — слишком долго для спокойствия взрослых. С Хелейной вообще часто было трудно понять, видит ли она меньше остальных или больше. Однажды вечером, когда все уже собирались расходиться, девочка сказала, что маленький Эйегон похож на свечу. Присутствующие попросили объяснить. Хелейна, по словам Ренны, задумалась так серьезно, словно отвечала не взрослым, а самой себе. Из записей служанки Ренны «Принцесса Хелейна сказала: “Свечи нужны не для того, чтобы гореть. Они нужны, чтобы другие не боялись темноты”. После этого подошла к колыбели и осторожно коснулась руки младенца». Позднейшие авторы немедленно объявили эти слова пророчеством. Разумеется. Стоит Хелейне сказать что-нибудь странное, как через поколение вокруг ее слов уже вырастает лес толкований, где каждый толкователь охотится прежде всего за собственной важностью. Я не стану утверждать, что в этих словах было пророчество. Быть может, девочка просто увидела в младенце то, что взрослые пытались спрятать за фамилиями, правами и осторожными постановлениями. Маленький Эйегон действительно стал для семьи чем-то вроде свечи. Но свечи, читатель, не только освещают. Они еще и сгорают. Это знали не все, кто в те вечера улыбался над его колыбелью. Визерра в эти месяцы становилась спокойнее. Не счастливее безусловно — подобное слово плохо подходит женщине, чье положение зависело от милости короля, защиты наследницы и терпения королевы, которую она невольно ранила самим существованием сына. Но спокойнее. Она уже не держалась так, словно каждый шаг может стать поводом для изгнания. Рейнира приходила к ней часто. Визерис приходил к сыну. Дети Алисенты, сначала по обязанности, затем по привычке, все чаще задерживались в ее покоях. Алисента не приходила. Это отсутствие стоит записать. Не для осуждения. Для точности. Она посылала подарки. Спрашивала о здоровье ребенка через септу Эллину. Не запрещала своим детям видеть младшего брата. Не устраивала сцен. Но сама почти не входила в эти комнаты. И я не уверен, что имею право требовать от нее большего. Всякий мир имеет цену. В те месяцы часть этой цены платила Алисента — молчанием, сдержанностью и необходимостью видеть, как ее дети постепенно привязываются к ребенку другой женщины. Можно понять, что подобная цена не делала ее добрее. Деймон, как ни странно, с Эйегоном Уотерсом обращался осторожно. Не нежно в привычном смысле. Деймон вообще редко был нежным так, чтобы окружающим сразу становилось удобно это описывать. Но осторожно. Не вмешивался в уход. Не подшучивал над Визеррой там, где шутка могла задеть. Не позволял слугам говорить о ребенке как о бастарде в его присутствии. Однажды, по словам Ренны, он велел одному рыцарю повторить произнесенное слово громче, если тот уверен, что хочет закончить день именно так. Рыцарь, как сообщает источник, не захотел. Это, конечно, не святость. Это Деймон. Но иногда защита выглядит именно так: не как добрая рука на плече, а как угроза человеку, который слишком свободно пользуется языком. Рейнира замечала все это. Ее собственная боль не исчезла. Комната Висеньи оставалась закрытой. На Драконьем Камне, куда она все еще возвращалась, пустота не стала меньше. Но в Королевской Гавани ее дни наполнялись иной тяжестью: Совет, отец, счета, прошения, тренировки племянников, визиты к Визерре, маленький брат, которого нужно было любить так, чтобы эта любовь не стала предательством памяти дочери. Не знаю, удавалось ли ей всегда. Ни один человек не бывает великодушен непрерывно. Бывали дни, когда она, вероятно, ненавидела чужую радость. Бывали часы, когда смех Эйегона ранил ее сильнее, чем письма из Валирии о новых смертях. Бывали, должно быть, мгновения, когда она жалела, что вообще приехала в Красный Замок, где жизнь так нагло продолжалась рядом с ее утратой. Документы этих мгновений не сохранили. Но отсутствие документа не отменяет человеческой вероятности. И все же она возвращалась. К Совету. К отцу. К Визерре. К колыбели. И, быть может, именно в этом состояла ее подлинная сила в те месяцы. Не в том, что ей не было больно. А в том, что боль не получила права решать за нее.***
Так Королевская Гавань, прежде ставшая местом скандала и донесений, на время превратилась в место странного семейного труда. Здесь Рейнира училась управлять государством рядом с Визерисом. Здесь Деймон пытался превратить сыновей Алисенты не во врагов, а в учеников. Здесь Визерра училась быть матерью признанного, но все еще опасного ребенка. Здесь Алисента училась сохранять достоинство в доме, где ее унижение ежедневно прикрывали приличиями. Здесь маленький Эйегон Уотерс смеялся, еще не зная, что взрослые уже успели придумать ему место в истории. Позднейшие летописцы назовут эти годы временем семейного примирения. Я бы выразился суше. Это было время, когда дом Таргариенов каждое утро заново выбирал не расколоться. И поскольку люди, как правило, плохо понимают ценность того, что им удается предотвратить, современники не сразу оценили, сколь редкой была эта ежедневная работа. И все же ежедневная работа детей не отменяла того, что взрослые продолжали жить среди нерешенных вещей. Эйгон и Эймонд могли после занятий идти к колыбели младшего брата. Хелейна могла молча касаться его руки. Рейнира могла возвращаться к Визерре снова и снова, даже в те дни, когда смех младенца причинял ей боль. Деймон мог угрожать каждому, кто слишком свободно произносил слово «бастард». Все это имело значение. Но Визерис всё яснее понимал, что его брак с Алисентой стал узлом, который невозможно развязать одними приличиями. Королева оставалась при нем. Визерра родила ему сына. Рейнира защищала Визерру. Дети Алисенты привязывались к Эйегону Уотерсу. Двор делал вид, будто все это может продолжаться бесконечно, если никто не произнесет неприятные слова слишком громко. Двор часто строит мир на надежде, что неприятные слова сами устанут ждать. Они не устают. Из заметок камергера Лимонда «Его Величество несколько раз велел узнать, свободна ли королева для частной беседы. Всякий раз разговор либо откладывался, либо проходил в присутствии детей. Я не могу сказать, по чьей воле это происходило. Быть может, по воле обоих». Эта запись, на мой взгляд, одна из самых печальных в истории брака Визериса и Алисенты. Не потому, что в ней есть ссора. Именно потому, что ссоры нет. Есть попытка поговорить. Есть отсрочка. Есть дети в комнате, где взрослые, вероятно, боятся остаться наедине с правдой. Быть может, Визерис не решался начать. Быть может, Алисента не желала дать ему удобный момент. Быть может, оба понимали, что разговор уже давно состоялся внутри каждого из них, и теперь оставалось лишь произнести вслух то, что изменит жизнь окончательно. Люди часто называют это нерешительностью. Иногда это страх причинить боль. Иногда — страх признать, что боль уже причинена. Алисенту в эти годы нельзя сводить к роли обиженной супруги. Это было бы слишком бедно. Она действительно пыталась сохранить привычный уклад семьи. Несколько писем придворных дам свидетельствуют, что именно королева продолжала устраивать общие трапезы, приглашая к столу детей, Визерру, Рейниру, Деймона и самого государя. Насколько искренними были эти попытки — вопрос трудный. Но факт остается фактом. Она приглашала. И они приходили. Из письма леди Мерион своей кузине «За столом у королевы все держатся так тщательно, что можно подумать, будто каждый боится пошевелиться и уронить весь мир. Принц Эйгон болтает больше всех, чем спасает обед от полного окаменения. Принц Деймон ест мало и смотрит много. Леди Визерра говорит только тогда, когда к ней обращаются. Принцесса Рейнира благодарит королеву за каждый поданный знак внимания так ровно, что вежливость между ними становится почти стеной». Леди Мерион редко упускала хорошую сцену. Эта трапеза, как видит читатель, не была семейным счастьем. Скорее упражнением в выживании. Алисента сохраняла холодную отстраненность. Рейнира отвечала тем же. Визерра старалась занимать меньше места, чем ей отводили. Деймон молчал слишком выразительно. Эйгон болтал, потому что дети иногда бессознательно спасают взрослых от их собственной невозможности говорить. Хелейна, если верить той же Мерион, однажды во время такого ужина долго рассматривала свечи и сказала, что пламя не спорит с тенью, а просто делает ее видимой. После этого Алисента велела подать фрукты. Никто не стал просить объяснения. Мудрое решение. Визерра в таких собраниях чувствовала себя особенно неловко. С одной стороны, она была матерью признанного сына короля, драконьей всадницей и женщиной, находившейся под защитой Рейниры. С другой — за столом сидела королева, чье место Визерра якобы могла занять в будущем, хотя ранние источники не дают оснований считать, что сама она этого добивалась. Напротив. Несколько свидетельств сообщают, что Визерра почти всегда выбирала места не рядом с Визерисом, а ближе к детям или к Рейнире. Возможно, из осторожности. Возможно, из вины. Возможно, потому что именно там ей было легче дышать. Из записок служанки Ренны «Леди Визерра перед общими ужинами спрашивала, где сядет королева. Если ей отвечали, что рядом с государем, она успокаивалась. Мне тогда казалось странным, что место другой женщины может давать ей облегчение». Это замечание стоит многих политических рассуждений. Визерра не стремилась немедленно занять место Алисенты. Более того, само сохранение этого места, кажется, давало ей возможность не считать себя окончательной причиной разрушения чужого брака. Но человек не становится невиновным только потому, что не хотел последствий. И Визерра, судя по записям, понимала это слишком хорошо. Главным препятствием оставался сам Визерис. Я пишу эти слова без злобы. Король, должно быть, страдал. Он любил детей от Алисенты. Был привязан к самой Алисенте — пусть уже иначе, чем прежде. Чувствовал ответственность за Визерру и их сына. Понимал права Рейниры. Хотел удержать всех. Желание, на первый взгляд, доброе. Но иногда желание удержать всех означает лишь то, что каждый вынужден стоять на краю дольше, чем способен. Визерису следовало принять решение. Он откладывал. И жизнь, разумеется, не стала ждать.***
Вскоре Визерра вновь забеременела. Это известие, по словам Геррадиса, было принято при дворе «сдержанно». Я всегда настораживаюсь, когда мейстер выбирает подобное слово. «Сдержанно» обычно означает, что все сказали меньше, чем думали, и больше, чем следовало. Беременность Визерры уже не была потрясением, как первая. Ее положение при дворе стало более определенным. Эйегон Уотерс рос здоровым. Визерис навещал его открыто. Рейнира называла его братом. Дети Алисенты привыкли к нему. Даже недоброжелатели постепенно перестали делать вид, будто само существование мальчика является случайным недоразумением, которое можно отменить, если достаточно долго смотреть в другую сторону. Но второй ребенок менял многое. Один признанный бастард короля мог быть представлен как исключение, ошибка, слабость, человеческое происшествие, которому государь придал законную форму, чтобы не плодить шепот. Двое детей — уже уклад. Именно поэтому известие о новой беременности Визерры, вероятно, ударило по Алисенте сильнее, чем первое. Не внезапностью. Не позором. А тем, что оно делало временное постоянным. Визерра больше не была эпизодом в жизни короля. Она становилась второй семьей. И все это происходило до того, как первая была разрушена открыто. Из письма септы Эллины настоятельнице септы Девы «Королева приняла известие без видимого волнения. Она велела помолиться о здоровье матери и младенца. После этого отменила урок вышивания у принцессы Хелейны, сославшись на головную боль». Головная боль. При дворе это слово служило многим вещам: усталости, гневу, унижению, желанию не видеть людей и подлинной боли в висках. В случае Алисенты оно, возможно, означало все сразу. Рейнира, как ни странно, приняла известие спокойнее. Впрочем, «как ни странно» здесь сказано лишь для тех, кто видит в ней только дочь, потерявшую ребенка. Рейнира была еще и политическим существом. Она уже понимала: пока дети Визерры признаны, но не получают имени Таргариен, они скорее укрепляют новый семейный порядок, чем угрожают ее праву. Более того, каждый новый ребенок Визерры сильнее привязывал Визериса к той части семьи, которую Рейнира могла защищать и тем самым направлять. Звучит холодно? Разумеется. Власть вообще редко бывает теплой, если поднести к ней руку достаточно близко. Но я не думаю, что расчет уничтожил ее человеческое чувство. Рейнира уже любила Эйегона Уотерса. Вероятно, она могла любить и будущего ребенка. Вопрос в том, что любовь и расчет в ней не исключали друг друга. Они часто сидели за одним столом, как гости у Алисенты, и делали вид, что не замечают взаимного неудобства. Роды Визерры прошли легче прежних. Родилась девочка. Ее назвали Каллой Уотерс Из врачебной записи мейстера Геррадиса «Леди Визерра родила дочь. Ребенок жив, слабости не отмечено. По распоряжению Его Величества имя девочки внесено в книгу признанных детей как Калла Уотерс. Мать утомлена, но опасности не наблюдается». Калла. Имя мягкое, почти певучее, без той тяжелой тени, которую нес Эйегон. Не Завоеватель. Не пророчество. Не мужской наследник, которого можно было бы превратить в знамя. Девочка, рожденная в доме, где девочек слишком часто недооценивали ровно до того момента, когда они начинали менять историю. Калла Уотерс в тот день, разумеется, ничего этого не знала. Она просто кричала. И тем самым, вероятно, облегчила мейстеру Геррадису работу. Эйегон Уотерс впервые увидел сестру спустя несколько дней. Ему было еще слишком мало лет, чтобы понять происходящее, но достаточно, чтобы почувствовать, что новый младенец отнял часть внимания. По словам Ренны, он посмотрел на Каллу, затем на Визерру, затем на Рейниру и внезапно расплакался. Деймон, присутствовавший при этом, заметил, что мальчик уже ведет себя как король. Рейнира велела ему замолчать. Эта маленькая сцена кажется мне достоверной именно потому, что в ней никто не выглядит особенно величественно. Визерра устала. Эйегон ревновал. Калла кричала. Деймон сказал лишнее. Рейнира раздраженно его одернула. Так семья становится семьей не хуже, чем через великие клятвы. Но рождение Каллы окончательно сделало очевидным то, что Визерис продолжал откладывать. Теперь у него была не только королева Алисента и дети от нее. Не только наследница Рейнира и ее супруг Деймон. Не только признанный сын Эйегон Уотерс. У него была вторая дочь от Визерры. Узел уже нельзя было прятать в колыбели. Он рос. И, как все живое, требовал места.
