Глава 4. Смотрящие вдаль. Часть I. Страхи и надежды
8 июля 2026 г., 02:02
«Путь, по которому идут только один раз, еще не дорога».
— валирийская пословица
После брака короля Визериса и леди Визерры в Красном Замке стало спокойнее. Не спокойно. Это разные вещи, и путать их не следует. Спокойствие означает отсутствие боли. «Спокойнее» означает лишь то, что боль наконец перестала каждый день требовать новых решений. Брак был заключен. Эйегон Уотерс получил признанное место при дворе. Королева Алисента, как уже было сказано, сохранила достоинство там, где многие охотно предпочли бы видеть ее униженной. Визерра перестала ходить по дворцовым коридорам так, будто каждый поворот мог привести к изгнанию. Рейнира вновь сидела рядом с отцом на заседаниях Малого совета. Деймон, по свидетельствам, чаще молчал, чем прежде, что некоторые придворные ошибочно приняли за улучшение его нрава. Они, разумеется, ошибались. Деймон не стал мягче. Просто в те годы он, кажется, чаще выбирал, на кого именно тратить резкость. Для окружающих это было некоторое облегчение. Для выбранных — нет. Прошло уже несколько лет после смерти Висеньи. Время, как известно, не лечит так охотно, как любят уверять люди, которым не приходится жить с чужой утратой. Оно скорее учит обходить боль так, чтобы не задевать ее всякий день плечом. Комната на Драконьем Камне оставалась закрытой. Имя дочери произносили редко. Рейнира не сделалась менее внимательной к делам, но в ее распоряжениях тех лет появляется новая нетерпимость к туманным формулировкам. Она требовала чисел. Сколько людей прибыло в валирийскую колонию. Сколько умерло. Сколько осталось больными. Сколько рабочих способны вернуться к делу до следующей луны. Сколько коз пережило перевозку. Сколько бочек пресной воды испорчено в пути. Почему южный склад вновь требует новой кровли. Кто отвечает за позднюю доставку извести. Почему плотники жалуются на сырой лес, если казна платила за сухой. Подобные вопросы редко украшают легенды. Зато именно они строят города. Из записей придворного секретаря Эдмара «Ее Высочество потребовала полные списки по валирийскому берегу, а не краткое донесение управляющего. Особо велела указать число рабочих семей, прибывших за последние две луны, приплод коз, состояние колодцев, наличие запасных парусов и количество людей, способных работать с камнем. Принц Деймон, услышав, что последнее донесение вновь не содержит сведений о северном проходе, сказал, что бумага иногда служит прекрасным способом прятать трусость». Эдмар не сообщает, кому именно были обращены слова принца. Возможно, из осторожности. Возможно, потому что в помещении нашлось сразу несколько людей, к которым они могли относиться. К тому времени валирийская колония перестала быть тем жалким скоплением палаток, которое Рейнира и Деймон увидели во время первого приезда. Документы говорят уже не о «лагере», а о «береге», «поселении» и, в наиболее смелых письмах, о «первом валирийском городе». Последнее было преждевременно. Но людям свойственно раньше времени давать надежде имя, особенно если она дорого обошлась. Именно тогда Рейнира объявила, что вновь полетит в Валирию. Официальная причина была проста: она не доверяла отчетам. Причина эта была достаточно веской. Отчеты из колонии действительно противоречили друг другу. Управляющие писали об успехах. Мейстеры — о болезнях. Корабельные капитаны — о задержках и дурной погоде. Плотники — о нехватке сухого леса. Рабочие в письмах домой чаще всего жаловались на воду, дым и людей, которые считали, что знают лучше. Деймон поддержал решение Рейниры почти сразу. Вот это обстоятельство, на мой взгляд, заслуживает большего внимания, чем ему обычно уделяли. Принц Деймон спорил часто. Иногда из убеждения. Иногда из раздражения. Иногда, как подозреваю, просто потому, что соглашаться сразу казалось ему дурной придворной привычкой. Здесь же он согласился слишком быстро. Не потому, что ему самому требовалось увидеть Валирию. Он видел ее и без того. Сохранившиеся журналы перелетов и донесения управляющих дают понять, что в эти годы Деймон бывал у валирийского берега чаще, чем Рейнира. Иногда с поручениями. Иногда для осмотра работ. Иногда, если верить раздраженным пометкам мейстера Арлана, «без достаточно ясного предварительного уведомления», что на языке служебной переписки обычно означает: прилетел тогда, когда всем было бы удобнее, чтобы он не прилетал. Валирия не была для него давно невиденным местом. Но быть там без Рейниры и быть там с ней — не одно и то же. Это различие источники прямо не называют. Его приходится восстанавливать по косвенным признакам: скорости его согласия, письмам управляющих, позднейшим воспоминаниям служанок, тому странному оживлению, которое возникает в записях Деймона всякий раз, когда рядом с валирийским делом снова появляется имя Рейниры. Историк, разумеется, не должен слишком доверять собственному слуху. Но иногда документы шепчут достаточно дружно, чтобы даже осторожный человек начал прислушиваться. К тому времени у Рейниры и Деймона не появилось нового ребенка. И вот здесь особенно легко ошибиться. Позднейшие сочинители, предпочитавшие благоразумные объяснения, иногда писали, будто после смерти Висеньи супруги отдалились друг от друга или боялись новой беременности. Мне не удалось найти этому подтверждений. Напротив, сохранившиеся свидетельства говорят о другом: их телесная близость не исчезла. Она стала тяжелее, осторожнее, временами резче и болезненнее, но не прекратилась. Из воспоминаний служанки Ренны «В то утро Ее Высочество должна была идти к королю, но долго не звала нас. Джейн велела подождать, потому что принц Деймон был у нее. Я помню это только потому, что у дверей уже стоял писец с бумагами из Валирии и все боялся, что чернила потекут от жары. Когда нас наконец впустили, ставни были еще закрыты, хотя солнце давно поднялось. Принцесса сидела у стола в нижнем платье и читала донесение. Принц Деймон стоял за ее креслом и держал в руке ее пояс, будто забыл, зачем взял его. Волосы у него были распущены, что при слугах он обычно не позволял. Ее Высочество спросила у писца, почему в отчете нет числа больных. Писец покраснел так, будто виноват был не отчет, а все утро целиком. Потом принцесса велела открыть ставни. Принц Деймон сам открыл. Свет ударил в комнату, и я увидела на ее плече след от его зубов. Маленький, неглубокий. Она тоже заметила, что я смотрю, и сказала мне принести другое платье — с высоким воротом. Больше никто ничего не сказал. Писец, кажется, так и не понял, сколько больных было в Валирии. Или понял, но после такого утра забыл». Ренна, как видит читатель, не собиралась доказывать ничего важного. Именно поэтому ее свидетельство полезнее многих поздних рассуждений. Перед нами не любовная сцена, не признание и не исповедальная запись. Всего лишь закрытые ставни, забытый в руке пояс, распущенные волосы принца, платье с высоким воротом и несчастный писец, которому выпало узнать, что государственные отчеты иногда приходится подавать в неподходящее утро. Но подобные мелочи ясно показывают главное: после смерти Висеньи Рейнира и Деймон не отдалились телесно. Их близость не исчезла. Она, вероятно, стала иной: менее беспечной, более жадной, временами почти сердитой, как бывает у людей, которые не столько ищут радости, сколько проверяют, остались ли живы. Это не делает горе меньше. Напротив, делает его тяжелее. Потому отсутствие нового ребенка нельзя объяснить холодностью супругов или добровольным отдалением. Документы, как обычно, говорят не то, что удобно поздним моралистам. Они говорят, что Рейнира и Деймон продолжали тянуться друг к другу. И все же ребенок не приходил. Для людей, столько говоривших о крови, Валирии и будущем, такое молчание могло казаться ответом самой крови. Не приговором, быть может. Но вопросом, заданным без слов. Возможно, именно поэтому Валирия вновь потянула их к себе. Люди нередко возвращаются к делу, когда не знают, куда еще положить боль. А Деймон, быть может, хотел не просто лететь в Валирию. Он хотел снова оказаться там с Рейнирой — в единственном месте, где их боль, гордость, кровь, голод и мечта не требовали отдельного объяснения.***
На этот раз их поддержал лорд Корлис Веларион. Это решение нельзя считать неожиданным. Морской Змей давно понимал, что валирийский замысел перестал быть личной мечтой Рейниры и Деймона. В нем уже заключались торговля, новые гавани, будущие маршруты, склады, причалы, право на перевозки и то величайшее из морских чудес, которое сухопутные лорды часто недооценивают: предсказуемый график поставок. Корлис не был человеком, которого легко увлечь чужой мечтой без счета. Но он умел узнавать путь, когда тот еще выглядел опасным проходом между скал. Из письма лорда Корлиса Велариона королю Визерису «Если валирийский берег должен жить, ему нужны гавань, склады, суда и люди, умеющие считать погрузку. Драконы полезны, когда надо заставить глупца поднять глаза. Мачты они не чинят. Я дам корабли, мастеров и людей для промера берега. Не называйте это благородной поддержкой. Я слишком стар, чтобы платить за такие слова. Если дело окажется прибыльным, все и так назовут его мудрым». Вот Корлис Веларион почти целиком: сухой, прямой, насмешливый и настолько практичный, что сама практичность у него временами становилась разновидностью дерзости. С ним в Валирию отправились и его дети. Лейна Веларион летела на Вхагар. Лейнор сопровождал отца на Морском Тумане. Это обстоятельство позднейшие хронисты упоминали почти мимоходом, словно речь шла лишь о почетном сопровождении. Напрасно. Присутствие Лейны и Лейнора меняло сам смысл поездки. Теперь у валирийского берега появились не только Рейнира и Деймон, не только королевская воля и не только первая колония. Туда пришел дом Веларионов: мореходы, союзники, родня, люди валирийской крови, связанные с драконами и с морем одновременно. Если первое путешествие Рейниры и Деймона было возвращением мечты к пеплу, то второе стало началом системы. Корабли Корлиса привезли не только свиту. Судовые журналы упоминают известь, железные скобы, несколько связок готовых балок, два запасных насоса, коз, сушеную рыбу, инструменты для каменщиков, грубую шерстяную ткань, лекарские травы, новые паруса, гвозди, канаты и три бочки вина, которые поздний переписчик попытался вычеркнуть из списка, но сделал это так небрежно, что лишь привлек к ним внимание. Вино, как видит читатель, не менее живуче в документах, чем в людях. Из судового журнала корабля «Серебряная чайка» «Прибыли к валирийскому берегу на третий день после обхода южных скал. Высажены люди лорда Корлиса, плотники, два мастера по причалам, восемь каменщиков, козы числом двадцать семь, из них одна погибла при выгрузке. Принцесса Рейнира осматривала склад воды. Принц Деймон требовал показать северный проход. Лорд Корлис долго говорил с капитанами о глубине у пристани и велел промерить дно до следующего прилива». Эта запись лучше многих рассуждений показывает, как именно мечта превращалась в дело. Рейнира смотрела на воду. Деймон — на проходы. Корлис — на глубину у пристани. Трое людей, три разных страха. И, возможно, именно поэтому колония выжила. К тому времени она действительно изменилась. Пепел никуда не исчез. Серный запах не сделался благовонием только потому, что на берегу стало больше людей. Земля по-прежнему иногда дышала паром после заката, а старые провалы, как писали рабочие, «любили открываться там, где вчера еще стояла вполне приличная доска». Но теперь среди черного камня слышались иные звуки. Молоты били по железу уже не только для временного ремонта. Козы блеяли у загонов с таким упрямством, будто не признавали за Валирией права быть трагичной. Женщины стирали белье в строго отведенной воде и ругались на тех, кто приходил раньше очереди. У одного из складов дети первых семей играли в гавань, выкладывая камни в линию и споря, где должен стоять корабль. Писец жаловался, что чернила портятся от сырости. Повар требовал больше соли. Начальник работ просил прислать людей, «умеющих слушать приказ до конца». Все это, признаюсь, производит на историка большее впечатление, чем многие торжественные речи. Руины становятся поселением не в тот день, когда над ними поднимают знамя. Они становятся поселением тогда, когда люди начинают ссориться о месте у печи. Из письма мейстера Арлана в Драконий Камень «Число жителей увеличилось настолько, что прежний порядок выдачи воды более не годится. Козы, доставленные с кораблями лорда Корлиса, прижились лучше, чем ожидалось, и хуже, чем хотелось бы людям, спящим рядом с загонами. Южная кузница работает с утра до темноты. Двое плотников поссорились из-за того, чья крыша течет хуже. Считаю это добрым знаком. Люди, уверенные, что вскоре умрут, редко спорят о крышах». Арлан, как видно, сохранил присущее ему сухое милосердие. Но у всякого поселения есть еще один признак зрелости, куда менее приятный, чем спор о крышах. Кладбище. О нем документы говорят неохотно, но достаточно ясно. Оно находилось выше поселения, на участке черного камня, где земля была достаточно твердой и, по словам Арлана, «не дымилась по утрам». В условиях Валирии это уже можно было считать почти благословением. Имена первых умерших были вырезаны на деревянных табличках. Не на камне. Камня вокруг, как читатель понимает, было достаточно. Но камень требовал времени, рук и инструментов. Дерево было проще. Первое кладбище Возрождения, таким образом, состояло из временных знаков над людьми, которые вовсе не считали свою смерть временной. Из дневника мейстера Арлана «У могил погибших в нижней штольне стояли временные деревянные знаки. Каменщиков не хватало: одни работали у стены, другие — на причале. Принц Деймон счел это объяснение недостаточным и распорядился выделить людей для каменных могильных плит. Ее Высочество не возразила». Иногда, признаюсь, Деймон был прав именно потому, что не желал быть практичным. Казначей, возможно, счел бы это растратой сил. Начальник колонии — задержкой работ. Мейстер Арлан, быть может, внутренне согласился бы с ними обоими. Но первый город не может строиться так, будто умершие в нем являются строительным мусором. Деревянные таблички могли служить несколько лет. Камень должен был служить памяти. Рейнира не возразила. Это тоже важно. Она умела считать. Но в тот день согласилась, что не все достойное учета помещается в смету. Быть может, именно тогда валирийский берег окончательно перестал быть временным лагерем. Не когда там построили первый склад. Не когда Корлис велел промерить глубину у пристани. Не когда козы пережили перевозку лучше, чем ожидалось. А когда для мертвых решили резать камень. И все же вместе с новыми людьми в колонии появилось различие, которое позднейшие документы передают почти невольно. Новоприбывшие смотрели на Рейниру и Деймона открыто. Они видели то, что и ожидали увидеть: наследницу Железного трона, принца Деймона, Сиракс, Караксеса, белые волосы, валирийскую речь, королевские распоряжения и ту особую уверенность Таргариенов, которая у других домов считалась бы самонадеянностью, а у них слишком часто принималась за наследственную черту. Старые поселенцы смотрели иначе. Некоторые — меньше. Это заметили не сразу. Но несколько свидетельств говорят об одном и том же: люди, пережившие первый приезд Рейниры и Деймона, чаще опускали глаза, когда супруги проходили мимо старых стен или входили в нижние залы. Они не избегали приказов. Не проявляли непочтительности. Напротив, многие держались даже почтительнее, чем прежде. Но смотрели на доски, на камни, на руки, на землю. Куда угодно, только не слишком долго на них. Из письма Элдры, жены плотника, сестре на Дрифтмарк «Новые люди все смотрели на принцессу и принца, как смотрят на чудо. Мы, кто видел их прежде, старались смотреть на руки, на камни, на доски, куда угодно. Не потому, что они были злы к нам. Они не были злы. Принцесса спросила о воде, как и прежде. Принц Деймон велел показать северный проход и выругал Хораса за плохую подпорку. Все было как должно. И все же я не хотела снова видеть их среди старых стен. Есть вещи, которые один раз увидишь — и потом уже знаешь, куда не следует смотреть». Элдра не объясняет, что именно имеет в виду. После ее более раннего рассказа о Рейнире и Деймоне у безликих статуй объяснение, возможно, было бы излишним. Память первых поселенцев стала частью валирийского берега не меньше новых заборов, козьих загонов и складов соли. Они уже знали: при короне и драконах можно чувствовать себя защищеннее. Но они также знали, что в Валирии Рейнира и Деймон иногда перестают выглядеть только короной и драконом. Иногда они выглядят ответом, который мертвый город дал слишком поздно. Можно было бы списать это на суеверие простых людей. Так поступали многие поздние авторы, особенно те, кто никогда не стоял ночью у валирийского провала, слушая, как под землей что-то трещит, шепчет или просто слишком долго не молчит. Простые люди действительно склонны видеть знаки там, где образованный человек предпочтет говорить о дыме, усталости, дурной воде и нервном расстройстве. Но в этот раз подобное объяснение оказывается недостаточным. Потому что не одни поселенцы почувствовали странность. Лейна Веларион, дочь Рейнис, всадница Вхагар, женщина, выросшая среди рассказов о Валирии не как о красивом предании, а как о крови собственного дома, оставила письмо, которое позднее переписывали чаще, чем оно, вероятно, заслуживало как семейный документ. Но для нас оно драгоценно. Не потому, что сообщает о событии великой важности. А потому, что показывает, как даже Веларионы чувствовали себя у валирийских руин гостями. Из письма леди Лейны Веларион принцессе Рейнис Таргариен «Мне стыдно писать это, потому что сама мысль кажется глупой. Но я все равно напишу. Я дочь твоего дома тоже. Я ношу кровь дракона. Я летаю на Вхагар. Если драконы помнят, то моя драконица помнит больше всех нас вместе взятых. И все же там я чувствовала себя гостьей. Не чужой. Хуже. Гостьей, которой позволили войти, но не объяснили, почему дом молчит именно при ней. Отец сказал, что это обычное чувство у всякой новой гавани: пока не узнаешь ветры, берег кажется недовольным. Лейнор сказал, что я слишком долго дышала дымом. Может быть, оба правы. Мужчины вообще любят объяснять страх вещами, которые можно измерить. Но я видела принцессу Рейниру и принца Деймона в зале с черной стеной. Стена была гладкая, как застывшая вода. В ней отражались огни, разбитые колонны и они двое. Отражение делало лица бледными, волосы — почти белыми, губы — темными. За их спинами лежал мертвый город. Перед ними был мертвый город. Даже в стене они выглядели так, будто уже стоят по ту сторону жизни. Принцесса долго смотрела на отражение, потом сказала тихо: «Мы здесь тоже похожи на мертвых». Я думала, принц Деймон ответит резко. Он часто отвечает резко, когда слово попадает туда, где больно. Но он не ответил. Просто притянул ее к себе так быстро, что она едва не ударилась спиной о его грудь, и поцеловал ее в шею. Или укусил — не знаю. Я услышала только звук, который издала принцесса: сдавленный, почти похожий на всхлип. Я должна была уйти. Но осталась на миг дольше, чем следовало. Она запрокинула голову и запустила пальцы ему в волосы, так крепко, будто хотела удержать его на месте или удержаться сама. Он сказал ей что-то совсем тихо. Я расслышала слова, но не стану писать их, матушка. Не потому, что они были грубы. Потому что они были их, а не мои. Матушка, я знаю, как это должно звучать. Дурно. Непристойно. Почти оскорбительно для места, где все мертво. Но в том-то и ужас: это не выглядело дурно. Это выглядело правильно. Как жар в земле, которую все называли остывшей. Как дыхание там, где слишком долго была только зола. Я отвернулась не из благочестия. Я отвернулась потому, что поняла: рядом с ними даже Вхагар казалась древней гостьей, а не хозяйкой». Здесь мне, пожалуй, следует оправдаться. Не перед любителями благочестия; они, надеюсь, давно закрыли эту книгу или по крайней мере читают ее с тем выражением лица, которое само по себе служит им наградой. Перед читателем более терпеливым и, быть может, более справедливым. Я не люблю приводить подобные свидетельства. Не потому, что считаю телесную близость недостойной истории. Напротив: история, притворяющаяся, будто люди зачинают детей, заключают браки, ревнуют, скорбят и строят династии одной лишь перепиской, обычно лжет с чрезвычайно ученым видом. Но в подобных фрагментах слишком легко поскользнуться. Еще шаг — и историк уже превращается в придворного сплетника, только с лучшей орфографией. Поэтому я привожу письмо Лейны не ради поцелуя. И, прошу заметить, не ради того слова, которое сама Лейна предпочла не записать. В редких случаях чужая сдержанность должна удерживать и нас. Причина иная. Письмо Лейны показывает то, чего не могли показать ни судовые журналы, ни протоколы совещаний, ни счета за железные скобы и коз. Оно показывает, как Валирия действовала на людей, имевших полное право считать себя ее наследниками, — и как странно это право отступало рядом с Рейнирой и Деймоном. Лейна не ревновала Деймона к Рейнире. И не завидовала Рейнире как женщине. Ее задело другое: ощущение, что Валирия, мертвая, черная, изувеченная и все же не вполне лишенная власти над живыми, признала в Рейнире и Деймоне не гостей. Вот почему это свидетельство важно. Первых поселенцев можно было бы обвинить в суеверии. Рабочий, заболевший от дурного воздуха, и женщина, потерявшая мужа в провале, легко увидят знамение там, где более спокойный человек увидел бы лишь усталость и дым. Но Лейна Веларион не была ни больной поселенкой, ни пугливой служанкой. Она была дочерью Рейнис, всадницей Вхагар и женщиной, выросшей в доме, где память о Валирии не считалась украшением для песен. И если даже она почувствовала себя в тех руинах гостьей, ее раздражение заслуживает большего внимания, чем обычная придворная обида. Валирия не принадлежала Рейнире и Деймону по праву закона. Но рядом с ними иногда казалось, что закон здесь был самым поздним и наименее важным из всех объяснений. Читатель, быть может, спросит, не придаю ли я слишком много значения одному неловко увиденному жесту у черной стены. Вопрос справедливый, хотя и несколько поздний: я уже придал. Отвечу так. Сам по себе этот эпизод ничего не доказывает. Муж целует жену. Жена отвечает. Родственница видит больше, чем хотела бы. Септа, окажись рядом, нашла бы повод для неодобрения. История, казалось бы, могла бы пройти мимо. Но Валирия меняет вес подобных вещей. В Красном Замке такой жест стал бы придворной сплетней. На Драконьем Камне — семейной подробностью. Среди валирийских руин, перед стеной, отражавшей живых так, будто они уже мертвы, он становился частью более темного узора. Рейнира и Деймон в те годы не просто строили возвращение Валирии. Иногда казалось, что сама Валирия строит их заново — вытягивает из них древнюю гордость, плоть, право крови, бесстыдство жизни среди смерти и ту опасную уверенность, что некоторые люди не входят в руины, а продолжают их. Разумеется, это не научное утверждение. Это впечатление. Но история состоит и из впечатлений тоже, если они повторяются в письмах людей, не знавших друг друга и не имевших причин сговариваться. Лейна видела у черной стены не просто супружескую близость. Она увидела то, что первые поселенцы уже боялись видеть снова: Рейниру и Деймона, которых Валирия не уменьшала, не смущала и не делала чужими. Напротив. Она словно давала им размеры, слишком большие для обычного двора. Именно поэтому присутствие Веларионов во время второго визита оказалось так важно. Корлис мог измерить глубину у пристани. Лейнор мог осматривать берег с Морского Тумана. Лейна могла подняться над руинами на Вхагар, древнейшей из живых дракониц. Все это доказывало, что Валирийское Возрождение становилось делом не двух людей, а целого союза домов, кораблей, драконов и будущих торговых путей. Но миф все равно собирался вокруг Рейниры и Деймона. Это было полезно. И опасно. Полезно — потому что людям нужны образы, способные удерживать их в месте, где земля все еще пахла смертью. Поселенцы могли терпеть дурную воду, если верили, что корона помнит о них. Мастера могли оставаться у раскопов, если видели, что их труд входит в большой замысел. Капитаны могли рисковать кораблями, если понимали, что за их маршрутами стоят не только счета, но и воля драконьей крови. Опасно — потому что всякое дело, слишком тесно связанное с двумя людьми, начинает дрожать, когда дрожат они. А Рейнира и Деймон, как бы ни старались поздние песни, не были каменными изваяниями старой Валирии. Они были живыми. Молодыми еще, хотя уже знавшими утрату. Любящими, но не безопасными. Упрямыми, но не всегда правыми. Они могли спорить о бочках воды и через час стоять у черной стены так, будто мертвый город на миг получил голос через их тела. Мне остается лишь заметить, что великие начинания редко терпят подобную двойственность без последствий.***
Впрочем, повседневность, как всегда, продолжалась. Корлис в течение нескольких дней осматривал берег, приказывал делать промеры, спорил с капитанами и в одном письме назвал существующую пристань «деревянной клеветой на само понятие гавани». Лейнор вместе с мастерами проверял удобные места для второй стоянки. Лейна несколько раз поднимала Вхагар над внутренними руинами, чем вызвала среди рабочих восторг, страх и временное прекращение всех разумных дел. Рейнира проводила часы с мейстером Арланом, начальниками работ и счетоводами. Деймон исчезал в северных проходах чаще, чем это нравилось людям, отвечавшим за веревки и факелы. Именно тогда были приняты решения, которые позднее историки сочтут началом постоянного валирийского снабжения. Из протокола совещания на валирийском берегу «Постановлено: устроить постоянный склад воды ближе к пристани; южный склад укрепить до начала дурного сезона; козьи загоны перенести выше по склону; для кузницы выделить дополнительное железо; лорду Корлису Велариону поручить осмотр удобных мест для глубокой стоянки; северный проход оставить закрытым до прибытия новых подпорок и людей, сведущих в камне». Последний пункт, судя по приписке, вызвал недовольство принца Деймона. Приписка мейстера Арлана на копии протокола «Принц Деймон не согласился с решением о северном проходе, но принцесса Рейнира распоряжение не изменила. Лорд Корлис заметил, что мертвые камни редко уходят в море, если им дать подождать. Принц Деймон не нашел это замечание полезным». Я охотно верю Арлану. В этом маленьком споре виден весь порядок второго визита. Валирия уже перестала быть только пеплом, к которому тянулись Рейнира и Деймон. Теперь рядом стоял Корлис, человек моря и терпения, умевший ждать прилив лучше, чем многие лорды ждут разумной мысли. Рядом были Лейна и Лейнор. Рядом были корабли, кузницы, козы, склады, дети первых семей, больные рабочие, мейстеры, счетоводы и люди, которым требовалась вода сегодня, а не символы завтра. И все же, несмотря на всю эту новую сложность, Валирия по-прежнему отвечала прежде всего двум. Не потому, что остальные были чужими по крови. Лейна Веларион была живым опровержением такого простого объяснения. Скорее потому, что Рейнира и Деймон сами принесли в Валирию не только кровь, но и рану, желание, гордость, страх, потерянного ребенка, несбывшегося ребенка, память о пророчестве и ту странную уверенность, что мертвое место можно заставить снова стать будущим. Быть может, Валирия принимала не право. Быть может, она принимала голод. После их отъезда колония не стала безопаснее. Это следует сказать прямо. Ни один визит, даже с Вхагар, Караксесом, Сиракс, Морским Туманом и кораблями Морского Змея, не мог отменить дурную воду, слабые подпорки, болезни, штормы и старую землю, которая все еще плохо терпела людей. Но колония стала иной. У нее появился не только покровитель, но и путь. Не только страх, но и расписание кораблей. Не только черный камень, но и козьи загоны. Не только память о погибшей Валирии, но и первые привычки жизни. Это и было главным приобретением второго визита. Рейнира и Деймон вернулись туда, возможно, потому что не верили отчетам. Возможно — потому что боль дома стала слишком тесной. Возможно — потому что отсутствие нового ребенка казалось им ответом крови, и они искали другой ответ там, где кровь их рода некогда стала властью. Мы не знаем. Но знаем последствия. После этого путешествия Валирийское Возрождение перестало быть цепью отдельных экспедиций. Оно начало становиться дорогой, по которой корабли должны были ходить снова и снова. А всякая дорога, читатель, начинается с неприятного открытия: по ней придется возвращаться.
