Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Люди любят вспоминать тех, кто выиграл войну. Я предпочитаю помнить тех, кто оплатил ее заранее.»

— из писем лорда Герольда Ланнистера своему наследнику.

Автору настоящего труда уже доводилось замечать, что драконы оставались величайшим оружием дома Таргариенов. Это утверждение, конечно, звучит так очевидно, что почти не заслуживает чернил. Дракон, способный обратить в пепел корабль, стену или дурно построенное войско, редко нуждается в пояснениях. Люди понимают огонь быстро. Особенно когда он направлен в их сторону. Однако к описываемому времени у дома Таргариенов начало появляться могущество совсем иного рода. Оно не извергало пламени. Не носило крыльев. Не отбрасывало тени на города. Не ревело над морем, не заставляло лошадей вставать на дыбы и не давало юным принцам повода воображать себя героями еще до первого настоящего синяка. Его нельзя было увидеть. Но нетрудно было заметить последствия его появления. Речь идет о доверии. Читатель, быть может, разочарован. После драконов, руин Валирии, семейных разрывов и первого поселения среди пепла слово «доверие» звучит почти бедно. В нем нет ни огня, ни крови, ни древнего проклятия. Оно плохо ложится в песню и еще хуже — на гербовый щит. Тем хуже для песен. Государства, увы, редко держатся на том, что хорошо звучит в припеве. Вскоре после второго посещения колонии стало ясно, что Валирийское предприятие уже невозможно содержать прежними средствами. Первые годы оно держалось на королевской казне, золоте Веларионов, личном богатстве Драконьего Камня, отдельных купеческих договорах и той опасной привычке великих людей считать, будто если дело велико, деньги для него каким-нибудь образом найдутся. Деньги, как правило, не обладают столь возвышенным нравом. Они не приходят на зов мечты. Их приходится искать, считать, занимать, возвращать, записывать и объяснять людям, почему они должны расстаться с ними сегодня ради того, что, быть может, принесет прибыль лишь через несколько лет. Или не принесет вовсе, если очередной серный туман решит напомнить колонистам, что Валирия не подписывала договоров с домом Таргариенов. После поездки Рейниры и Деймона в первую колонию обсуждения стали куда менее отвлеченными. До того многие при дворе еще могли говорить о Возрождении как о великом замысле, достойном крови драконьих владык. После отчетов о воде, кладбище, дорогах, провалах и вдовьем содержании такие речи начали звучать хуже. Не потому, что замысел утратил величие. Напротив. Он стал настолько велик, что перестал помещаться в красивые слова. Ему требовалась система. Это слово Рейнира впервые употребляет в письме к лорду Корлису Велариону. Подлинник не сохранился, однако ответ Морского Змея позволяет восстановить общий смысл. Наследница спрашивала не о разовой ссуде и не о новом даре короля. Она желала понять, как сделать валирийские предприятия независимыми от милости одного государя, настроения одного Совета и состояния одного флота. В этом, как мне представляется, особенно ясно проявился ее ум. Не вдохновение. Ум. Вдохновение и раньше имелось в избытке. Им были полны Рейнира, Деймон, Визерис, а временами даже некоторые мейстеры, что уже само по себе заслуживает внимания. Но вдохновение не строит казначейских процедур. Оно не проверяет залоги, не учитывает проценты, не заставляет должника краснеть перед нотарием и не оплачивает доставку гвоздей туда, где гвозди стоят дороже некоторых небольших деревень. Рейнира поняла: если Валирия должна пережить своих первых строителей, ей требуется учреждение, способное пережить и их любовь, и их гнев, и их смерть. Деймон, разумеется, отнесся к этому иначе. Он не был врагом банка. Это было бы глупо даже для него, а Деймон, при всех своих недостатках, глупым человеком не был. Но финансовые тонкости раздражали его почти физически. В одном из писем Корлиса есть замечание, что принц «слушает о процентах с таким выражением, будто перед ним враг, не пожелавший выйти на честный бой». Это замечание слишком хорошо, чтобы быть полностью безопасным для доверия. И все же я оставлю его. Оно похоже на правду. Из письма лорда Корлиса Велариона принцессе Рейнире «Принцу Деймону следует объяснять банк не как хранилище золота, а как флот без парусов. Само золото бесполезно, если не заставить его двигаться. В этом отношении, быть может, он нас поймет быстрее иных лордов». Корлис, как обычно, оказался прав. Деймон понял не сразу, но понял. Не цифры — нет. Цифры он, вероятно, предоставил тем, кто был способен любить их без взаимного вреда. Он понял движение. Понял, что золото, лежащее в сундуке, ничем не лучше меча, который никогда не вынимают из ножен. Понял, что банк может стать способом заставить богатство служить Валирии, не ожидая каждый раз, пока король подпишет новый указ, а казначей соблаговолит не умереть от ужаса. После этого он стал полезен. Не в составлении устава, разумеется. От подобного труда его следовало держать на расстоянии, как Караксеса от плохо закрепленной овчарни. Но в переговорах с упрямыми лордами, магистрами и купцами Деймон обладал тем качеством, которое вежливые люди называют решительностью, а менее вежливые — привычкой смотреть на собеседника так, будто тот уже должен считать себя счастливым, что разговор пока остается разговором. Здесь снова проявилась странная тройственность будущего банка. Рейнира дала ему замысел и правовую форму. Корлис — торговый разум и сеть доверия на морях. Деймон — силу, без которой многие уважительные люди уважительно отказались бы слушать. Из черновых записей мейстера Геррадиса «Ее Высочество требует, чтобы ни один вклад не мог быть обращен на иные нужды без записи Совета банка. Лорд Корлис требует свободы торговых операций. Принц Деймон требует, чтобы должников можно было находить быстрее. Последнее требование изложено слишком кратко для внесения в устав». Вот, читатель, перед нами почти вся ранняя история Королевского Валирийского банка в четырех строках. Закон. Торговля. И человек, которому желательно не поручать формулировку способов взыскания долгов. Учреждение банка вызвало при дворе сопротивление, и это сопротивление не было полностью лишено оснований. Многие лорды действительно видели в новом предприятии купеческую затею, недостойную дома драконьих владык. Сама мысль, что Таргариены, Веларионы, переселенцы Валирии, купцы Дрифтмарка, лисенийские дома и, в будущем, магистры Вольных городов окажутся связаны долговыми книгами, казалась некоторым почти оскорбительной. Власть, по их убеждению, должна была исходить от крови, меча, земли и клятвы. Долговая расписка выглядела слишком плебейски. Как это часто бывает, высокородное презрение к деньгам особенно громко звучало у людей, чьи замки нуждались в ремонте, а младшие сыновья — в приданом. Но историк не должен быть несправедлив. За их опасениями стояла и настоящая тревога. Банк создавал не просто новое хранилище золота. Он создавал сеть обязательств, которая могла связать Вестерос с Вольными городами прочнее, чем многие браки. А сеть обязательств, читатель, иногда оказывается крепче цепи. Из письма лорда Бартимоса Селтигара своему племяннику «Я не понимаю, почему крови дракона следует заниматься делом менял. Если Валирии нужны деньги, пусть король взыщет их с тех, кто обязан ему служить. Впрочем, если Его Высочество Деймон самолично будет взыскивать долги, предприятие, быть может, окажется успешным». Лорд Бартимос, сам того не желая, выразил распространенное мнение в наиболее удобной для цитирования форме. Многие были готовы признать силу Деймона. Меньше — правоту Рейниры. Еще меньше — дальновидность Корлиса. Совсем немногие понимали, что банк должен был служить не только сбору денег, но и воспитанию доверия. Именно последнее, как всегда, труднее всего объяснялось тем, кто привык считать доверие разновидностью слабости. Вскоре был утвержден устав Королевского Валирийского банка. Подлинник дошел до нас в поврежденном виде, но несколько ранних копий позволяют достаточно уверенно восстановить основные положения. Банк учреждался под покровительством короны, Драконьего Камня и дома Веларионов. Его средства предназначались прежде всего для финансирования валирийских поселений, морского сообщения, закупки зерна, строительства причалов, дорог, лечебниц, кузниц и будущих экспедиций. Особое место в уставе занимали правила отчетности. Здесь рука Рейниры чувствуется особенно ясно. Каждая крупная выдача средств требовала записи. Каждый заем — договора. Каждый вклад — подтверждения. Расходные книги должны были вестись одновременно на общем языке и высоком валирийском. Последнее современники считали данью древнему наследию. Я же подозреваю, что Рейнире доставляло некоторое удовольствие заставлять купцов и лордов видеть рядом с процентной ставкой язык, который они прежде привыкли слышать только в молитвах, песнях и угрозах драконьих всадников. Из устава Королевского Валирийского банка «Всякое золото, принятое банком, должно быть записано дважды: на общем языке королевства и на высоком валирийском, дабы память о деле и обязательстве была сохранена в обоих наследиях дома». Фраза торжественная. Но за ней скрывалась весьма практичная мысль. Две книги труднее подделать одновременно. Некоторые мейстеры позднее искали в этом пункте глубокий символ единения Вестероса и Валирии. Возможно, символ действительно присутствовал. Но я, признаюсь, больше доверяю той версии, согласно которой Рейнира не любила оставлять ворам легкую работу. Первое заседание Совета банка состоялось на Драконьем Камне. В него вошли представители короны, Драконьего Камня, дома Веларионов, несколько купцов Дрифтмарка и Королевской Гавани, а также писцы, чьи имена позднейшие хронисты почти всегда забывают. Напрасно. Именно писцы в тот день должны были сделать то, без чего ни один великий замысел не переживает первого поколения: правильно записать, кто кому и сколько должен. Деймон опоздал. Эта деталь сохранилась в двух источниках, и я не вижу причин ее скрывать. Причина опоздания неизвестна. Один источник говорит о тренировке принцев. Другой — о разговоре с драконьими хранителями. Третий, поздний и явно недоброжелательный, утверждает, будто принц просто считал начало заседаний советов делом, которое происходит с другими людьми. Последняя версия, к сожалению, не лишена правдоподобия. Когда он все же явился, спор уже шел о размере первой резервной суммы. Купцы настаивали на осторожности. Корлис — на достаточном обороте средств. Рейнира требовала, чтобы резерв не мог быть обращен на военные нужды без особого решения. Один из представителей казны заметил, что подобное ограничение связывает руки короне. Рейнира ответила, что именно для этого оно и написано. Из протокола первого Совета Королевского Валирийского банка «Ее Высочество постановила: средства банка не являются продолжением военной казны и не могут быть изъяты для иных нужд без согласия Совета банка и королевского подтверждения. Принц Деймон после непродолжительного молчания сказал, что войну можно проиграть и с полными сундуками, если никто больше не верит твоему слову». Это одно из тех мест, где Деймон неожиданно оказывается прав. Что всегда несколько раздражает его противников. Он редко говорил о доверии мягко. Для него доверие было не нравственным украшением, а оружием, которое однажды может оказаться острее меча. Если банк нарушит первое крупное обязательство, если золото вкладчиков будет изъято для чужой войны, если купцы решат, что устав можно переписать по первому желанию короны, — всё предприятие умрет раньше, чем успеет стать сильным. Рейнира понимала это через закон. Корлис — через торговлю. Деймон — через войну. Редкий случай, когда три разных пути привели к одному выводу. Первые месяцы банк почти не производил впечатления. Что, вероятно, было признаком его разумного устройства. Учреждения, производящие слишком сильное впечатление в первые месяцы, часто оказываются либо мошенничеством, либо дурно подготовленным праздником. Королевский Валирийский банк начал скромно: вкладчики из Дрифтмарка, несколько купцов Королевской Гавани, небольшие займы на ремонт судов, закупку зерна для колонии, перевозку переселенцев, строительство складов и оплату мастеров. Ни один менестрель не стал бы петь о займе на ремонт склада. Тем лучше для склада. Из первой книги вкладов Королевского Валирийского банка «Купеческий дом Харлена, Королевская Гавань — пятьдесят золотых драконов. Дом Морвина, Дрифтмарк — сто двадцать золотых драконов. Мастерская корабельщика Талло — двадцать семь золотых драконов и шесть серебряных оленей. Дом Ормолленов, Лис — триста золотых драконов». Последняя запись позднее станет знаменитой. Не сразу, конечно. В день внесения трехсот золотых драконов никто не мог знать, что через три года тот же дом Ормолленов увеличит вклад до двух тысяч, а через пять лет — до шести. Банковские книги редко содержат драму в одной строке. Они предпочитают растягивать ее на годы, испытывая терпение исследователя, что, вероятно, является их маленькой местью людям, живущим после них. Из книги вкладов Королевского Валирийского банка «Дом Ормолленов, Лис — триста золотых драконов. Через три года — две тысячи. Через пять лет — шесть тысяч». Эта запись производит впечатление куда более сильное, чем может показаться на первый взгляд. Купцы редко увеличивают собственные вложения из доверчивости. Особенно лисенийские купцы, если верить всему, что о них писали их соседи, соперники и сами лисенийцы в минуты честности. Они делают это лишь тогда, когда прежние обязательства исполнены безукоризненно. Ни одна торжественная речь не убедила бы торговые дома Лиса и Пентоса так успешно, как вовремя возвращенные проценты и точно исполненные договоры. Вот так, читатель, драконья династия училась новому виду власти. Не заставить. Убедить. Не сжечь должника. Вернуть ему деньги так исправно, чтобы он принес больше. Для дома, привыкшего к тому, что его волю подтверждают крылья и пламя, это было почти революцией. Не столь заметной, как полет Среброкрылой с Хелейной. Не столь страшной, как первая высадка в Валирии. Но, возможно, более долговечной. Из письма лорда Корлиса Велариона принцессе Рейнире «Истинное богатство банка измеряется не сундуками. Оно измеряется количеством людей, которые завтра добровольно принесут в эти сундуки свое золото». Историку трудно подобрать более убедительное объяснение успеха банка. Денежные книги свидетельствуют о росте вкладов. Купеческая переписка — о растущем доверии. Письма самого Корлиса показывают, что он ожидал именно этого результата с самого начала. Мне остается лишь признать, что расчеты Морского Змея оказались значительно точнее опасений его противников. Признание это не должно слишком удивлять читателя. Корлис Веларион понимал море, торговлю и человеческую жадость лучше большинства людей своего времени. Это сочетание качеств не всегда делает человека приятным собеседником, но почти неизменно делает полезным советником. Первые годы услугами банка пользовались главным образом купцы Дрифтмарка и Королевской Гавани. Затем в книгах появляются торговые дома Лиса, Пентоса и Мира. Архивы сохранили десятки ранних договоров, и почти все они имеют одну любопытную общую черту: займы были сравнительно невелики. Создается впечатление, что купцы не столько нуждались в деньгах, сколько испытывали надежность нового учреждения. Взял малую сумму. Вернул. Посмотрел, не изменились ли условия. Взял больше. Проверил еще раз. Так доверие растет куда чаще, чем в речах о вечной дружбе между народами. Из долговой книги Королевского Валирийского банка «Купец Рогаро, Лис: заем на закупку соли и парусины — сто золотых драконов. Возвращено в срок с положенными процентами. Торговый дом Белеро, Пентос: заем на ремонт трех судов — двести пятьдесят золотых драконов. Возвращено ранее срока. Мирийская артель стекольщиков: заем на доставку инструментов в Валирийскую колонию — семьдесят золотых драконов. Возвращено в срок». Семьдесят золотых драконов для стекольщиков. Еще одна строка, недостойная песни. И еще одна строка, без которой песня будущего не могла быть написана. Именно через такие мелкие займы банк начал связывать Валирию не только с великими домами, но и с ремеслами. Корабли, стекло, соль, парусина, инструменты, железные скобы, лечебные припасы — все это постепенно превращало колонию из героического лагеря в хозяйственный организм. А организм, в отличие от знамени, нуждается в регулярном питании.

***

Разумеется, не все шло гладко. Было бы странно, если бы люди, впервые столкнувшиеся с учреждением подобного рода, немедленно стали честны, пунктуальны и разумны. Некоторые заемщики пытались задерживать выплаты. Некоторые ссылались на штормы, пиратов, больных родственников, неурожай, дурное состояние дорог, грабителей, козью болезнь и иные обстоятельства, большая часть которых, вероятно, действительно случалась в мире, но не всегда с теми, кто о них писал. Рейнира настаивала на письменных уведомлениях, отсрочках с записью причины и постепенном взыскании. Корлис предлагал различать тех, кто не может платить, и тех, кто не хочет. Деймон предлагал различать их быстрее. Из протокола Совета Королевского Валирийского банка «При обсуждении просроченных обязательств купца Марро из Пентоса Ее Высочество предложила продлить срок при условии дополнительного залога. Лорд Корлис согласился. Принц Деймон спросил, почему человек, имеющий три корабля, считает себя бедным только перед банком. Вопрос внесен в протокол без ответа». Я испытываю определенную симпатию к писцу, внесшему последнюю фразу. Она суха, точна и прекрасно показывает, что даже в денежных делах Деймон оставался собой. Его присутствие в Совете банка было одновременно полезным и неудобным. Он не позволял превращать осторожность в наивность. Но сам слишком легко мог перепутать взыскание с наказанием. Рейнира это понимала. Корлис — тем более. Поэтому устав банка ограничивал власть даже его основателей. Ни Рейнира, ни Деймон, ни Корлис не могли единолично изъять средства, списать долг, изменить условия крупного займа или обратить вклады на военные нужды. Это раздражало многих. В том числе, надо полагать, самих основателей, когда обстоятельства казались им достаточно важными для исключения. Но именно в этом и состояла сила учреждения. Хороший закон связывает не только врагов. Он связывает друзей. И, что значительно важнее, самого себя. Для Рейниры это было почти упражнением будущего царствования. Она создавала инструмент, который должен был служить ее замыслам, но не становиться полностью ее игрушкой. Здесь снова видна одна из главных черт ее ума: способность строить власть так, чтобы она не зависела целиком от настроения правителя. В этом была мудрость. И, быть может, скрытый страх. Рейнира слишком хорошо знала, как много в ее жизни зависело от настроения Визериса: его любви, его мягкости, его нерешительности, его способности или неспособности вовремя сказать «нет». Ей, вероятно, хотелось создать то, что не будет каждый раз ждать человеческого характера у двери. Учреждение — вещь холодная. Иногда именно поэтому она милосерднее людей. Из заметок принцессы Рейниры на полях проекта устава «Не должно быть такого положения, при котором смерть одного человека или слабость одного короля погубит дело многих». Эта строка, если она подлинна, является одной из самых важных для понимания Рейниры. Она не называла Визериса. И, возможно, не думала о нем прямо. Но тень отца лежит на этих словах слишком ясно, чтобы историк мог сделать вид, будто не видит ее. Рейнира любила короля. Это сомнению почти не подлежит. Но любовь не мешала ей понимать, насколько опасной может быть власть, построенная на доброй воле одного человека. Валирия не должна была зависеть от доброй воли. Даже ее собственной. В течение первых лет банк работал почти без серьезных затруднений. Это не означает отсутствия мелких споров, задержек, обид, грубых писем, испорченных печатей, неверно подсчитанных процентов и купцов, которые внезапно забывали общий язык, когда им напоминали о долге. Но в целом обязательства исполнялись. Вклады росли. Займы возвращались. Колония получала средства. Современники постепенно перестали смеяться. Это, пожалуй, был первый настоящий успех банка. Человек может терпеть чужую ошибку. Чужой успех переносить значительно труднее. Те самые лорды, которые еще недавно называли банк купеческой затеей, начали посылать осторожные запросы. Не прямо, конечно. Через управляющих. Через младших сыновей. Через письма, где сначала подробно рассуждали о погоде, состоянии дорог и здоровье детей, а затем как бы между делом спрашивали, «принимает ли учреждение вклады от людей, не связанных непосредственно с морской торговлей». Принимало. Разумеется, принимало. Золото редко спрашивает родословную того, кто кладет его в сундук, если только сундук достаточно хорошо охраняют. И все же Рейнира настояла, чтобы первые крупные вклады великих домов принимались с теми же условиями, что и купеческие. Никаких особых привилегий. Никаких устных обещаний. Никаких «древних прав» вместо подписи. Драконий владыка или торговец солью, лорд с семью поколениями предков или стекольщик из Мира — перед книгой банка каждый должен был оставить имя, сумму и обязательство. Не равенство, конечно. Не будем впадать в детские иллюзии. Но нечто весьма неприятное для людей, привыкших путать знатность с освобождением от счета. Из письма неизвестного западного лорда своему управляющему «Если наследница требует от меня тех же подписей, что от мирийского пастуха, передайте ей, что я не намерен терпеть подобного унижения. Впрочем, узнайте, какие проценты предложены дому Селтигаров». Подпись утрачена. Очень жаль. Я бы охотно знал имя человека, столь искусно соединившего достоинство с любопытством к прибыли. К концу первого десятилетия Королевский Валирийский банк уже нельзя было считать опытом. Он стал частью политики, торговли и самой ткани Возрождения. Через него финансировались дороги, причалы, лечебницы, перевозка переселенцев, закупка инструментов и первые большие морские предприятия. Через него Вестерос и Вольные города учились иметь дело друг с другом не только мечами, браками, пиратами и взаимным презрением. Это не значит, что банк создал мир. Было бы нелепо. Деньги не делают людей добрыми. Чаще они лишь дают им новые способы быть неприятными друг другу. Но долговая книга обладает одним полезным свойством: она заставляет даже врагов иногда считать до конца, прежде чем ударить. Если твой торговый дом держит вклад в Королевском Валирийском банке, а твой флот зависит от ссуды, выданной под строительство верфи, ты уже не так легко говоришь о войне с людьми, от которых ждешь следующей выплаты. Не благородство. Расчет. Но история, читатель, слишком часто обязана расчету тем, что люди не убили друг друга в более подходящий для этого день. Валирийское Возрождение нуждалось в героях. Но еще больше оно нуждалось в тех, кто вовремя возвращает проценты. Именно это многие современники поняли слишком поздно.