Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«В книге рождений пишут: ребенок жив. Все остальное семья узнает позже».

— из примечаний к родовым записям Драконьего Камня

Беременность Рейниры тем временем становилась заметной. Эйгон рос рядом с ней не как украшение мирных месяцев, а как новое обстоятельство, к которому дом постепенно приспосабливался. О его младенчестве сохранилось меньше трогательных подробностей, чем поздние почитатели принца, вероятно, хотели бы иметь. Это, признаюсь, не худшая утрата. Младенцы великих домов слишком часто превращаются у поздних авторов в маленькие пророчества, где каждый зевок объявляется знаком будущего характера. И все же одна черта встречается в источниках достаточно часто, чтобы не пройти мимо нее. Эйгон плохо переносил громкие голоса. Мерис пишет, что он мог спать при стуке дождя, шагов и даже при дальнем реве Сиракс, но начинал плакать, когда в покоях спорили слишком резко. Геррадис, менее склонный к украшению действительности, отметил то же самое короче: «ребенок чувствителен к внезапному повышению голоса; успокаивается быстрее, если говорить ровно». Читатель, разумеется, вправе усмехнуться. Многие дети не любят шума, и не всякий такой ребенок впоследствии становится человеком, предпочитающим убеждение приказу. Но в доме, где любовь часто говорила языком приказов, мечей и захлопнутых дверей, эта мелочь запомнилась. Рейнира, по словам той же Мерис, иногда продолжала диктовать письма, держа сына на руках, но заметно тише, чем прежде. Деймон, что куда удивительнее, тоже научился понижать голос в детской, хотя не всегда успевал сделать это до первого возмущенного крика из колыбели. В таких случаях, как утверждает Мерис, принц смотрел на младенца с выражением человека, которому впервые в жизни сделали выговор без малейшего страха перед последствиями. Не стану утверждать, что будущая мягкость Эйгона началась именно там. История редко бывает столь любезна к писателю. Но, быть может, в этих ранних месяцах уже видна первая странность его судьбы: сын Деймона Таргариена с самого начала заставлял окружающих говорить тише. О последних месяцах беременности Рейниры источники сообщают меньше тревожных подробностей. Это не значит, что они были легкими. Скорее Драконий Камень к тому времени уже научился особой осторожности, которую люди приобретают после прежней беды. Никто больше не называл добрый исход естественным. Никто не говорил громко о страхе. Но в хозяйственных книгах увеличиваются расходы на свечи у покоев, в записях Геррадиса чаще появляются отметки о ночных осмотрах, а в распоряжениях по гарнизону встречается странно упорное требование не менять караул у восточной лестницы без ведома принца Деймона. Вот так, читатель, страх и становится порядком. Не слезами. Не криком. Не красивой сценой у постели. Просто кто-то велит держать у двери одних и тех же людей, потому что однажды мир уже оказался ненадежен, а теперь в нем снова лежит женщина, от которой слишком многое зависит. Рейнира, насколько можно судить, переносила эту осторожность тяжелее самой беременности. Ее тело вновь стало предметом чужих решений, а ее покои — местом, куда стекались не только забота, но и власть в самом неприятном своем виде: власть других людей решать, сколько ей можно знать, сколько читать, сколько говорить и насколько сильно уставать. Маленький Эйгон в это время уже занимал в доме место, несоразмерное собственным размерам. Он требовал мать, ревновал к ее усталости, мешал служанкам, не желал спать тогда, когда это было удобно взрослым, и, по словам Мерис, однажды успокоился только после того, как Деймон, измученный его плачем, начал тихо перечислять ему названия валирийских крепостей. Ребенок, вероятно, уснул не от любви к древней географии. Тем не менее сцена эта кажется мне достойной сохранения. Деймон, грозный всадник Караксеса, человек, чье имя заставляло должников Пентоса перечитывать договоры с новым вниманием, сидел ночью с младенцем на руках и шептал ему названия мертвых городов. Мерис пишет, что принц держал сына сперва слишком осторожно, почти неудобно, будто боялся причинить вред самой попыткой удержать. Потом, когда мальчик наконец перестал выгибаться и прижался щекой к его плечу, Деймон изменил положение руки, поддержал ему затылок и продолжил говорить уже не для других, а для того маленького теплого существа, которое дышало у него под подбородком. Историк не должен делать из этого больше, чем позволяют источники. Но и меньше — тоже. Иногда любовь входит в хронику не через клятвы и не через великие распоряжения, а через мужчину, который всю жизнь привык сжимать рукоять меча и потому учится держать младенца так, чтобы не разбудить его собственной силой. Из воспоминаний служанки Мерис «Принц говорил так тихо, что я различала лишь отдельные слова: «Мантарис», «Тирия», «Орос». Мальчик сперва хныкал, потом слушал, а потом уснул у него на плече. Принц Деймон еще долго не отдавал его кормилице, хотя та стояла рядом и ждала». Не знаю, сколько в этой записи точности, а сколько памяти, смягченной годами. Но она слишком хорошо передает дом в те месяцы: усталость, древние имена, тревогу, ребенка между двумя людьми, которые уже знали, что колыбель может остаться пустой, и потому не сразу решались поверить ее теплу. К этому времени Рейнира уже видела главное: другие справлялись. Это должно было радовать. И, как всякая хорошая новость, способная задеть гордость основателя, радовало не вполне. Из письма принцессы Рейниры лорду Корлису Велариону «Сир Лейнор разумно поступил с переносом части зерна на верхние склады. Передайте ему мое одобрение. Передайте также, что в следующий раз я предпочла бы узнать о подобном не после того, как решение уже исполнено». Перед нами прекрасный образец материнства над государственным делом. «Ты поступил правильно. Почему без меня?» Корлис, судя по ответу, был достаточно мудр, чтобы не наслаждаться этим слишком открыто. Из ответа лорда Корлиса Велариона «Я передал Лейнору оба Ваших замечания. Первое он принял с радостью. Второе — с пониманием, которое, надеюсь, со временем станет менее виноватым». Морской Змей умел быть любезным с той осторожностью, которая позволяла не получить в ответ ожог. Роды начались в начале нового года. Так будущее вошло в дом Таргариенов не в виде пророчества, а в куда более беспокойной форме: второго мальчика, второй колыбели, второго набора кормилиц, второго детского голоса за стеной и множества взрослых, которые внезапно начали говорить о наследии чаще, чем следовало бы говорить при живых детях. Визерис прислал письма заранее и велел немедленно сообщить ему о состоянии дочери. Визерра распорядилась молебствием в Королевской Гавани. Хелейна, находившаяся тогда на Драконьем Камне, пришла к пещерам Среброкрылой и долго оставалась там. Ее слова, если они были произнесены, до нас не дошли. И это почти облегчение. Не всякое молчание Хелейны нуждается в том, чтобы поздние люди немедленно наполнили его пророчеством. Ребенок родился живым. Мальчик. Голос громкий. Мать изнурена, но вне непосредственной опасности. Так записал Геррадис. Так, вероятно, и следует начинать всякий рассказ о рождении принца: не с имени, не с династии, не с будущих войн и не с судеб, которые позднее люди задним числом припишут колыбели. Сначала — жив. Только потом — всё прочее. Мальчика назвали Визерисом. Из книги рождений Драконьего Камня «У принцессы Рейниры Таргариен и принца Деймона Таргариена родился второй сын мужского пола. Ребенок жив. По воле родителей наречен Визерисом». Имя это было мягче, чем Эйгон. И тяжелее. Эйгон отсылал к Завоевателю, к пророчеству, к коронам и мечам. Визерис — к отцу Рейниры, к королю, который любил, медлил, ошибался, сохранял мир, причинял боль своей нерешительностью и всё же сумел дать дочери нечто большее, чем многие его предшественники давали своим наследникам: время научиться власти. Назвать ребенка Визерисом значило признать не только любовь к королю, но и сложность этой любви. Рейнира, как мне кажется, редко делала простые жесты, когда могла сделать болезненно точный. Визерис прибыл на Драконий Камень после получения вести, уже не с той тревожной поспешностью, что при рождении Эйгона, но с явным волнением. Увидев младенца, он, по свидетельству Мерис, долго молчал. Затем попросил позволения взять его на руки. Это «попросил» в воспоминаниях служанки кажется мне особенно важным. Король мог приказать. Дед мог потребовать. Визерис попросил. Быть может, он понимал, что в доме Рейниры даже радость после родов должна входить осторожно. Визерис долго смотрел на младенца, прежде чем взять его на руки. Свидетели расходятся в том, сказал ли он что-нибудь сразу. Мерис утверждает, что король сперва лишь коснулся маленькой ладони и вдруг стал необычайно тих. Это молчание, как мне кажется, важнее всякой речи. Король держал ребенка, названного его именем, и, быть может, видел перед собой не только внука, но и странное отражение собственной жизни, уменьшенное до колыбели. Имя Визерис не несло завоевания, пророчества или обещания громкой славы. Оно несло память о человеке, который любил слишком многих, слишком долго медлил и слишком часто надеялся, что мир простит ему добрые намерения. Деймон, по словам той же Мерис, в этот раз не произнес ни одной колкости. Что само по себе заставляет историка насторожиться. Быть может, Рейнира заранее велела ему молчать. Быть может, он действительно понял, что этот миг принадлежит не ему. А быть может, даже принц Деймон Таргариен иногда умел не портить чужую нежность, хотя источники, признаюсь, дают нам не так много поводов строить на этом уверенную теорию. Когда Визерис наконец сказал, что мальчик «будет лучше своего деда», Рейнира ответила не сразу. Сохранилось лишь позднее свидетельство, будто она коснулась руки отца и сказала, что дед его тоже был лучше, чем сам о себе думал. Не ручаюсь за дословность этой фразы. Она слишком мягка для протокола и слишком семейна для официальной памяти. Но если даже переписчик украсил ее позднее, он, по крайней мере, украсил в верном направлении. В тот день имя Визерис прозвучало не как политическое заявление. Скорее как прощение, произнесенное заранее. А такие вещи в доме Таргариенов встречались реже, чем новые Эйгоны. На следующий день был совершен древний обычай, который в те годы вновь приобрел особое значение. В колыбель мальчика положили драконье яйцо. Для Эйгона это уже было сделано после его рождения. Теперь рядом с младшим братом появилось второе. Источники описывают яйца не слишком подробно — к огорчению тех, кто любит цвета, узоры и прочие вещи, которыми удобно заполнять страницы. О первом говорится, что оно было темным, с прожилками густого красного цвета. О втором — что скорлупа имела бледно-золотистый отлив и тонкие серебристые нити. Я не стану утверждать, что эти описания точны. Драконьи яйца, как и драконьи сны, охотно меняют облик в пересказах. Но факт несомненен. Двум сыновьям Рейниры и Деймона были положены яйца. И оба яйца впоследствии вылупились. Читатель, привыкший к позднему изобилию драконов Второго Возрождения, может не сразу оценить значение этого обстоятельства. В те годы каждое вылупившееся яйцо было не просто семейной радостью. Это было подтверждение, что кровь, огонь, уход хранителей, тепло пещер, древние обычаи и, быть может, нечто менее поддающееся мейстерскому перу, все еще действуют. Драконье яйцо в колыбели — странная вещь, если задуматься без привычки. Рядом с младенцем кладут камень, внутри которого может спать существо, однажды способное нести его над облаками или сжечь его врагов. Символ надежды. Символ опасности. Игрушка, которую нельзя дать в руки. Наследство, которое может не проснуться. Обещание, не обязанное быть исполненным. У Таргариенов даже колыбель редко обходилась без угрозы. Из журнала драконьих хранителей Драконьего Камня «По распоряжению принцессы Рейниры и принца Деймона яйцо, выбранное для новорожденного принца Визериса, перенесено в детские покои и помещено у колыбели под наблюдением двух служительниц и младшего хранителя». Под наблюдением двух служительниц и младшего хранителя. Вот она, бытовая сторона древнего величия. В песнях яйцо просто кладут в колыбель. В жизни кто-то должен проследить, чтобы оно не скатилось, не треснуло, не оказалось слишком близко к огню, не испугало служанку и не стало предметом любопытства старшего брата, которому едва исполнился год. Эйгон, по словам Мерис, действительно проявил к яйцу младшего брата настойчивый интерес. Следует сразу сказать: у самого Эйгона уже было собственное яйцо, и потому речь здесь не о лишении. Поздние толкователи любят подобные удобные знаки, но источники, к счастью, не всегда обязаны им подчиняться. Младенец, разумеется, не понимал различий между своим яйцом и яйцом Визериса. Для него оба были теплыми от очага предметами, которые взрослые почему-то охраняли с несоразмерной серьезностью. Последнее, как всякий ребенок быстро узнает, почти всегда означает, что предмет заслуживает ближайшего изучения. Яйцо несколько раз убирали дальше от края колыбели. Эйгона несколько раз относили прочь. Он сердился, но, если верить Мерис, не плакал долго: скорее смотрел на взрослых с тем вниманием, которое позднее в нем будут ошибочно принимать за уступчивость. Деймон, наблюдавший это, сказал, что мальчик рано заметил главное. Рейнира ответила, что главное он заметит позже, когда перестанет пытаться познать дом Таргариенов ртом. Из воспоминаний служанки Мерис «Старший принц тянулся к яйцу принца Визериса, хотя свое лежало у его колыбели. Когда его относили прочь, он не кричал, но смотрел очень сердито. Принц Деймон сказал, что это достойное упорство. Принцесса велела не путать упорство с желанием погрызть чужую вещь». Запись эта важна не как пророчество. Скорее как первая, едва различимая домашняя граница между братьями. У каждого было свое яйцо. У каждого — своя колыбель, своя кормилица, свое место в распоряжениях взрослых. Но дети, как известно, не рождаются с уважением к описям имущества и родовым ожиданиям. Эйгон тянулся к яйцу Визериса не потому, что ему недоставало собственного. Он просто уже тогда хотел понять то, что находилось рядом. В этом, быть может, было больше будущего Эйгона, чем в любом красивом знамении: не зависть, не захват, не голод до чужого, а тихое, упрямое стремление приблизиться к тому, что кажется важным, прежде чем взрослые успеют объяснить, почему этого делать не следует. Сведения о вылуплении яиц относятся к более позднему времени, но уместно упомянуть их здесь, иначе читатель не почувствует полной силы этого обряда. Оба дракончика появились на свет здоровыми. Не одновременно, но достаточно близко по годам, чтобы позднейшие хроники часто связывали их с детством братьев как единый знак благоволения драконьей крови. Имена драконов мы рассмотрим в соответствующей главе, когда они начнут играть самостоятельную роль. Пока достаточно сказать: яйца не остались камнем. Для Рейниры и Деймона это имело значение, которое трудно переоценить. После Висеньи, после пустой колыбели, после страха потерять Эйгона, после тяжелых месяцев новой беременности они получили не только второго живого сына. Они получили двух младенцев и два спящих огня рядом с ними. Для Рейниры это было подтверждением, что ее тело, столько раз превращенное другими в государственный предмет, все еще способно приносить не только страх, но и жизнь. Для Деймона — вещью, быть может, еще менее удобной для признания: дом, который он привык защищать мечом, угрозой и драконом, теперь держался на дыхании двух детей, слишком маленьких даже для того, чтобы знать его имя. Так в доме Рейниры и Деймона появились две колыбели, два яйца и два разных способа смотреть в будущее. Один был громче, старше и уже тянулся к тому, что взрослые велели не трогать. Другой еще не требовал ничего, кроме молока, тепла и права спокойно дышать. Позднейшие годы придадут этим детям имена, характеры, обязанности, браки, земли, драконов и ошибки. Архивы станут куда многословнее. Родословцы проведут от них новые линии. Политики увидят в них продолжение дома, мейстеры — предмет наблюдения, драконьи хранители — будущих всадников. Но в начале всего этого были не линии и не титулы. Был старый король, осторожно просящий взять на руки ребенка, названного его именем. Была мать, слишком усталая, чтобы радоваться легко, но достаточно живая, чтобы услышать плач сына. Был отец, который не сказал колкости там, где мог бы. И были два яйца у двух колыбелей — каменные, теплые от очага и еще молчаливые. В доме Таргариенов молчание наконец перестало быть пустым.