Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Во времена войн летописцы измеряют годы сражениями. Во времена мира — поколениями.»

— из «Размышлений о власти» архимейстера Вагона

После рождения Визериса дом Рейниры и Деймона на короткое время оказался полон того, что позднейшие хронисты любят называть благословением. Я бы выразился осторожнее. Он оказался полон детей, яиц, молодых драконов, хранителей, кормилиц, пеленок, недосыпа, запаха серы, врачебных запретов, счетов за новые загоны и людей, искренне убежденных, что все это вместе и есть благословение. Возможно, они были правы. Но, как всякое благословение дома Таргариенов, оно требовало отдельного помещения, крепких цепей, опытных рук и достаточно мяса. Яйцо, положенное в колыбель принца Эйгона, пробудилось первым. Об этом сообщает ежегодная «Опись кладок и молодых драконов Драконьего Камня», документ сухой до почти неприличной степени. Никаких возгласов радости. Никаких указаний на знамения. Никаких уверений, будто пламя вспыхнуло в форме трехглавого дракона над колыбелью наследника наследницы. Всего несколько строк. Из ежегодной «Описи кладок и молодых драконов Драконьего Камня» «Яйцо, помещенное в колыбель принца Эйгона, пробудилось благополучно. Детеныш здоров. Первый осмотр проведен в присутствии старшего хранителя». Вот так дракон входит в историю. Не ревом над городом. Не огнем в битве. А словом «здоров». Мейстеры и хранители, при всем своем несовершенстве, иногда умеют выбрать верное начало. Позднее похожая запись появилась и о яйце принца Визериса Из ежегодной описи «Яйцо, предназначенное принцу Визерису, также пробудилось. Молодой дракон развивается без видимых отклонений». «Без видимых отклонений». Читатель, привыкший к великим пророчествам и громким речам, быть может, улыбнется. Но для людей, которые еще помнили годы, когда драконьи яйца чаще оставались камнем, чем жизнью, эта формула звучала почти как песнь благодарения. Только написанная человеком, которому поручили не петь, а наблюдать. Два мальчика. Два яйца. Два молодых дракона. Дракона Эйгона назвали Волантиксом. Дракона Визериса — Мандиаксом. В позднейших записях эти имена будут звучать уже привычно, почти неизбежно, как если бы драконы с самого начала явились в мир вместе с будущими характерами своих всадников. Это, разумеется, удобный обман памяти. В те первые месяцы Волантикс и Мандиакс были прежде всего молодыми существами, требовавшими тепла, мяса, осторожности и людей, достаточно разумных, чтобы не путать драконье младенчество с безопасностью. После Висеньи, после пустой колыбели, после долгих месяцев страха это было больше, чем семейная радость. Это было доказательство, что жизнь не просто вернулась на Драконий Камень, но начала множиться с такой хозяйственной настойчивостью, что старшим хранителям пришлось думать уже не о чуде, а о месте, людях и порядке. Иными словами, благословение немедленно превратилось в строительную задачу. Из книги распоряжений старшего драконьего хранителя Харвина «Ввиду увеличения числа молодых драконов начать строительство новых загонов у восточного склона. Назначить четырех младших хранителей. Подготовить дополнительные площадки для первых учебных полетов». Среди всех документов раннего Возрождения эта запись кажется мне одной из самых важных. Не потому, что она величественна. Она, признаться, совершенно не величественна. В ней нет ничего, что могло бы украсить песню. Попробуйте, читатель, заставить менестреля вдохновенно пропеть о назначении четырех младших хранителей. Даже самый голодный из них, полагаю, попросит сначала вина. Но именно здесь видно, что драконы перестали быть последними драгоценностями исчезающей эпохи. Они снова становились частью жизни. А жизнь, как известно, быстро требует расписания. Рейнира, вероятно, поняла это раньше многих. Для нее вылупление яиц сыновей было не только знаком крови. Оно означало, что оба мальчика с первых месяцев жизни окажутся связаны не просто с домом Таргариенов, но с возрождавшейся системой драконьих хранителей, логов, учений, запретов и ожиданий. Дракон у колыбели выглядит красиво лишь до тех пор, пока кто-нибудь не спросит, кто будет отвечать за его кормление через три года. Деймон, разумеется, радовался иначе. Источники позволяют предположить, что он воспринимал вылупление яиц сыновей как личное подтверждение силы их линии. Не только династической — почти телесной. Кровь ответила огнем. Сомневающиеся могли молчать. Судьба, по его мнению, высказалась достаточно ясно. Это красиво. И опасно. Деймон слишком легко видел в драконе ответ там, где Рейнира искала еще и вопрос. Из письма мейстера Геррадиса лорду Корлису Велариону «Принц Деймон принимает пробуждение обоих яиц как знак, не требующий объяснений. Принцесса же уже запросила сведения о числе обученных молодых хранителей. Полагаю, оба по-своему выразили радость». Геррадис был прав. Деймон радовался огню. Рейнира считала людей, которые должны будут этот огонь не погубить. Корлис, получив известие, прислал поздравление и, что более характерно для Морского Змея, записку о поставке камня и железа для новых загонов. Если бы кто-нибудь попросил его объяснить связь между рождением драконов и железными скобами, он, вероятно, посмотрел бы на такого человека с жалостью. Для Веларионов связь была очевидна. Все, что растет, однажды ломает старые стены. В этом они понимали драконов лучше многих певцов. Молодые драконы меняли саму атмосферу Драконьего Камня. В журналах хранителей появляются новые слова: расширение, отдельный уход, первые кормления, обучение младших служителей, опасность слишком раннего приближения детей, устройство площадок, проверка ремней, изменение старых расписаний. Еще недавно главной заботой было сохранить тех драконов, что остались. Теперь приходилось готовиться к тем, кто только начал жить. Это различие может показаться малым. Оно огромно. Сохранение требует осторожности. Рост требует организации. И часто оказывается опаснее. Из журнала старшего хранителя Харвина «Волантикс, молодой дракон принца Эйгона, проявляет беспокойство при приближении незнакомых служителей. Мандиакс, молодой дракон принца Визериса, держится спокойнее, но требует отдельного наблюдения. Старший принц Эйгон пытался подойти к загону без разрешения. Отведен кормилицей. Кричал». Последнее слово не уточняет, кто именно кричал: принц, дракон или кормилица. Возможно, все трое. Я не считаю это существенным недостатком документа. Напротив, он тем самым очень точно передает состояние Драконьего Камня тех лет. Там кричали дети. Кричали молодые драконы. Иногда, вероятно, кричали взрослые, которым приходилось убеждать первых не лезть ко вторым. Рейнира относилась к молодым драконам сыновей с осторожностью, которую позднейшие авторы нередко ошибочно принимали за холодность. Она не стремилась как можно скорее превратить мальчиков в всадников. Не торопила хранителей. Не позволяла придворным рассуждать о будущих великих полетах над колыбелью. В этом была не нехватка гордости, а память о цене. Драконья связь была даром. Но дар, способный сжечь руку, следует принимать не слишком быстро. Деймон, разумеется, считал часть этих предосторожностей излишними. Не все. Он был не безумен. Но достаточно многие, чтобы Геррадис несколько раз записал «разногласия между Их Высочествами относительно допуска принцев к молодым драконам». Формула изящная. За ней, как обычно, скрываются более громкие слова, которых мейстер пощадил нас и, быть может, себя. Из записей мейстера Геррадиса «Ее Высочество считает преждевременным длительное пребывание принца Эйгона у загонов. Принц Деймон полагает, что ребенок должен привыкать к запаху дракона. Я заметил, что дракон также должен привыкать к тому, что ребенок не является едой». Иногда мейстерское образование приносит очевидную пользу. Вопрос был решен в пользу Рейниры. Что не помешало Деймону через несколько дней принести Эйгона к загону «на короткое время», а затем уверять, что короткое время является понятием гибким. Источники не сообщают, что сказала Рейнира. Возможно, хорошо, что не сообщают. Некоторые семейные замечания не нуждаются в бессмертии. Однако одно свидетельство все же сохранило не сам спор, а то, что последовало за ним. Я привожу его с некоторой неохотой. Не потому, что считаю близость супругов недостойной истории. Напротив, историки слишком часто ведут себя так, будто дети появляются в родословных сами собой, из благородного воздуха и правильных брачных договоров. Но подобные отрывки легко превращаются в украшение, а украшения в хронике опаснее ошибок: ошибки хотя бы можно заметить. И все же эта запись нужна. Потому что в те годы дом Рейниры и Деймона был не только полон детей и молодых драконов. Он был полон жизни в более широком, менее удобном для мейстерского пера смысле. Из дневника леди Джейн Дарри «После спора о старшем принце и загоне Ее Высочество велела унести мальчика к кормилице. Принц Деймон остался у окна. Принцесса стояла напротив него. На ней было простое домашнее платье, волосы распущены после сна, одна лента на рукаве развязалась. Она выглядела уставшей, но не слабой. Они оба молчали. Из детской доносился голос принца Эйгона, недовольного, по-видимому, всем миром сразу. Где-то ниже кричал молодой дракон. Принцесса первой подошла к принцу Деймону. Я думала, она скажет ему что-то о загоне или о ребенке. Но она только взяла его за край плаща и потянула ближе, будто проверяла, действительно ли он вернулся, а не оставил часть себя в Валирии. Принц сказал что-то по-валирийски. Очень тихо. Она улыбнулась, но не весело. Потом коснулась пальцами его щеки, где была сажа, и провела большим пальцем по коже. Он поймал ее руку и поцеловал ладонь. После этого мне стало совершенно ясно, что я читаю лежавшую рядом опись белья с неподобающим вниманием. Когда я снова подняла глаза, принцесса уже стояла ближе к нему. Он обнимал ее так осторожно, как в последнее время брал на руки детей, но лицо его было совсем иным. Она положила голову ему на плечо, потом подняла лицо, и он поцеловал ее. Принц Эйгон снова закричал. Принцесса закрыла глаза и засмеялась почти беззвучно. Принц Деймон сказал, что у мальчика дурное чувство времени. Ее Высочество ответила, что это он унаследовал от отца. После этого они оба еще несколько мгновений стояли, не двигаясь. Потом она велела позвать кормилицу, а он не отпустил ее сразу». Это не великая сцена. В ней нет решения совета, нового закона, полета над Валирией или знамения из драконьего пламени. Тем она и полезна. Перед нами редкое свидетельство о том, как Рейнира и Деймон жили в мире, который сами же наполнили обязанностями. Их союз к этому времени легко было описать через власть: наследница и ее супруг, два драконьих всадника, основатели Валирийского дела, родители будущих принцев. Все это верно. Но неполно. Они оставались молодыми. Уставшими, напуганными прежней потерей, окруженными детьми, яйцами, счетами, запретами мейстера и ревом молодых драконов, — но все еще молодыми людьми, которые тянулись друг к другу не только за советом, поддержкой или защитой. Это важно не для любопытства. Это важно для понимания самой атмосферы тех лет. После Висеньи жизнь возвращалась в их дом не одним путем. Она кричала в колыбелях, шевелилась в скорлупе, требовала мяса в загонах, портила расписания, будила кормилиц — и, как показывает запись Джейн Дарри, снова находила место между Рейнирой и Деймоном. Не как безмятежное счастье. Счастье в доме Таргариенов редко было безмятежным. Оно почти всегда пахло дымом, усталостью и возможной бедой. Но все же это было счастье. И, быть может, именно поэтому оно требовало от них большей смелости, чем очередной полет в Валирию.

***

Пока младшие сыновья Рейниры росли рядом с драконами, рожденными из их колыбельных яиц, старшие дети короля Визериса вступали в иной возраст. Они уже не ждали, проснется ли камень у их колыбели. Для них вопрос стоял иначе: сумеет ли дракон, уже живущий в мире, признать их своими. Это различие имело значение. Младенец, рядом с которым вылупился дракон, получает связь почти прежде памяти. Старший ребенок, подходящий к молодому или уже взрослому дракону, должен заслужить не любовь семейного обычая, а доверие существа, которое не обязано принимать человеческие ожидания. Именно в эти годы принц Эйгон, старший сын Алисенты, сблизился с Нелтарионом. В позднейших приложениях Нелтариона описывают как одного из первых драконов поколения, родившегося уже после предотвращения Танца. Среди смотрителей он пользовался необычайно доброй славой: дружелюбный, расчетливый, удивительно терпимый к другим драконам. Последнее качество встречалось так редко, что один из хранителей, не склонный к поэтическим обобщениям, назвал его «стайным драконом». Автор настоящей летописи не вполне уверен, применимо ли это слово к существу, способному при дурном настроении съесть половину козьего стада и напугать вторую половину до полного бесполезного блеяния. Но смысл замечания ясен. Нелтарион был драконом не одинокой ярости, а устойчивого присутствия. Быть может, именно поэтому он и подошел Эйгону. Старший сын Алисенты в эти годы уже проявлял черты, которые позднее станут заметнее: живость, легкость в общении, способность нравиться людям и столь же заметную способность раздражаться, когда мир не спешил отвечать ему взаимной любезностью. Нелтарион, напротив, казался спокойнее своего всадника. Некоторые драконьи смотрители позднее писали, что этот союз был почти воспитательным: дракон не столько отражал характер Эйгона, сколько уравновешивал его. Историк должен осторожно относиться к подобным рассуждениям. Но, признаюсь, мысль приятная. Иногда рядом с человеком, слишком легко вспыхивающим, судьба ставит существо, которое умеет ждать. Даже если это существо покрыто чешуей и требует значительных расходов на мясо. Из журнала драконьих хранителей «Принц Эйгон провел у загонов большую часть утра. Нелтарион позволил ему приблизиться после второго обхода. Беспокойства не проявил. Первый допуск к седлу назначен после повторного осмотра ремней». Нелтарион не проявил беспокойства. Для дома Таргариенов это иногда лучший возможный знак. Вслед за этим собственную связь с Ринаксом обрел Эймонд. Здесь документы говорят иначе. Не потому, что Ринакс был чудовищем из древних преданий или живой памятью прежних царствований. Нет. В этом и состояла особенность его союза с Эймондом: Ринакс принадлежал уже новой эпохе. Источники первого тома еще почти ничего не сообщают о его нраве, однако позднейшие записи драконьих смотрителей отмечают необычайно быстрое взаимопонимание между ним и всадником. Сам Эймонд, как часто бывало, не умел даже необходимое превращать в простое событие. Ему было предложено отказаться после третьей неудачной попытки приблизиться к дракону. Из журнала драконьих хранителей «Принцу Эймонду было предложено отказаться после третьей неудачной попытки приблизиться к Ринаксу. Его Высочество отказался. Четвертая попытка оказалась успешной». Эймонд, вероятно, воспринял этот день не как милость, а как победу. И в этом тоже был он весь. Там, где другой ребенок радовался бы принятию, Эймонд мог прежде всего помнить три отказа. Деймон, если верить поздним воспоминаниям, сказал ему после этого нечто вроде: «Дракон не обязан выбирать тебя с первого раза». Фраза грубая. Полезная. Очень в духе Деймона, который сам редко позволял людям учиться без синяков. Ринакс изменил положение Эймонда не потому, что сделал его страшнее всех. А потому, что сделал его признанным. Для мальчика, слишком часто ощущавшего себя вторым, этого оказалось достаточно, чтобы снять с дома Таргариенов одну опасную занозу. Не все раны требуют чуда. Иногда им хватает четвертой попытки и дракона, достаточно терпеливого, чтобы дождаться человека, который еще не научился ждать сам. Не остался в стороне и Эйегон Уотерс. Его случай, быть может, важнее двух предыдущих, хотя придворные письма того времени старались говорить о нем осторожнее. Старший Эйгон и Эймонд были законными сыновьями короля Визериса. Их право подходить к драконам никто всерьез не оспаривал, даже если вокруг них существовало достаточно семейной боли. Эйегон же был признанным сыном короля и Визерры, но его фамилия все еще напоминала миру о границе, которую люди сочли необходимым провести. Драконом Эйегона стал Прумиакс. Позднейшие смотрители описывали Прумиакса без того почтительного восторга, который обычно приберегали для Вермитора, Среброкрылой или Караксеса. Он был прожорлив, непослушен и пуглив — последнее, конечно, не в том смысле, в каком пуглива курица перед лисой. Дракон, способный одним движением головы заставить вооруженных людей отступить на несколько шагов, едва ли нуждается в нашем снисхождении. Но среди драконов своего поколения Прумиакс действительно казался менее уверенным: хуже переносил резкие перемены, чаще отступал перед чужой яростью и требовал от хранителей больше терпения, чем им, вероятно, хотелось бы иметь в запасе. И все же именно он признал Эйегона Уотерса. Согласимся, в этом есть нечто почти справедливое. К мальчику, чье положение при дворе долго оставалось прочным лишь наполовину, подошел не величественный дракон из баллады, а существо столь же неудобное для красивого рассказа: упрямое, нервное, прожорливое и не слишком уверенное в мире. Поздние песни, разумеется, предпочли бы Вермитора История, как обычно, выдала менее удобный, но более точный дар. Из журнала драконьих хранителей «Эйегон Уотерс допущен к наблюдению за кормлением Прумиакса по распоряжению принцессы Рейниры. Дракон проявил беспокойство при приближении двух служителей, но не отступил от мальчика. При повторном приближении позволил касание». Эта запись ценнее многих рассуждений о крови. Прумиакс боялся служителей. Но не отступил от Эйегона. Драконы, как выяснилось, не читали придворных формул. Они не спрашивали, что именно записано в книге рождений и где люди провели черту между законным и признанным. Они выбирали иначе. Не всегда мудро. Не всегда удобно. Но достаточно выразительно, чтобы придворные писцы еще долго пытались догнать их поступки словами. Визерра, по словам Ренны, плакала. Визерис смеялся и плакал одновременно, что в его случае уже почти не удивляет. Рейнира, вероятно, испытала облегчение. Не только за мальчика, которого любила как брата, но и за сам принцип, ради которого так долго боролась: кровь дракона не исчерпывалась удобными брачными строками. Деймон, если верить одному позднему письму, сказал лишь, что Прумиакс оказался умнее половины двора. Преувеличение. Но не огромное. Так в течение нескольких лет вокруг Драконьего Камня возникла странная, шумная, опасная и почти невозможная картина. Маленькие сыновья Рейниры росли рядом с драконами, появившимися из их яиц. Старшие дети Визериса один за другим становились всадниками. Эйегон Уотерс получал признание, которого люди неохотно давали ему на бумаге, но которое дракон дал без лишних рассуждений. Хелейна, чье яйцо так и не пробудилось, уже была связана со Среброкрылой — и тем самым напоминала всем, что даже в доме драконов судьба не обязана пользоваться одним способом. Неудивительно, что хранители начали жаловаться не на недостаток драконов, а на недостаток людей. Это, пожалуй, один из самых надежных признаков Возрождения. Когда-то Драконий Камень боялся потерять последних драконов. Теперь он не успевал строить для новых. Из расходной книги Драконьего Камня «Выдан камень для расширения восточных загонов. Закуплены цепи малые — двенадцать. Наняты два плотника для устройства учебной площадки. Мясо козье увеличено на треть против прежней луны». Вот она, новая эпоха. Не в пламени. В козьем мясе, увеличенном на треть. Читатель может смеяться. Я сам, признаюсь, впервые улыбнулся, увидев эту строку. Но именно такие записи доказывают перемену лучше, чем торжественные речи. Драконов стало достаточно много, чтобы их содержание начало беспокоить хозяйственные книги. Бедный мастер над монетой, вероятно, страдал. Но история редко бывает милосердна к мастерам над монетой в эпоху размножения драконов. Рейнира видела в этом больше, чем семейное счастье. Она понимала: появление новых всадников меняет не только дом, но и само Возрождение. Драконы переставали быть личным оружием нескольких старших Таргариенов. Они становились школой поколения. Эйгон, Эймонд, Хелейна, Эйегон Уотерс, маленькие Эйгон и Визерис — все они росли в мире, где драконий полет был не легендой прошлого, а частью будущей обязанности. Это могло спасти дом. Могло и погубить. Рейнира, как мне кажется, понимала оба исхода. Деймон, вероятно, предпочитал думать о первом и готовиться ко второму. В эти годы он уделял обучению старших принцев еще больше внимания. Теперь это были уже не просто мальчики на тренировочном дворе. Это были всадники или будущие всадники, люди, способные однажды не только держать меч, но и направлять огонь. Деймон понимал разницу лучше многих. Дракон без дисциплины делает человеческую глупость быстрее и выше. Это, пожалуй, одно из самых кратких объяснений многих бед в истории дома Таргариенов. Из записей мастера над оружием «Принц Деймон сказал, что всадник, не умеющий держать себя на земле, в небе становится лишь опаснее. После этого велел повторить пешее упражнение, хотя принцы ожидали занятия у драконьих загонов». Разочарование юных всадников, вероятно, было велико. Польза — еще больше. Рейнира же в эти годы чаще говорила с хранителями, чем с рыцарями. Ее интересовали не только полеты, но и уход, режим кормлений, поведение молодых драконов, признаки болезни, обучение служителей, безопасность детей. Возможно, кто-то считал это чрезмерной осторожностью. Но всякий, кто видел, как молодое драконье пламя впервые оставляет черную полосу на каменной стене, обычно быстро обретает уважение к осторожности. Из письма принцессы Рейниры старшему хранителю Харвину «Прошу прислать мне имена всех младших хранителей, допущенных к молодым драконам. Если мы растим новое поколение всадников, то должны растить и новое поколение людей, которым можно доверить их живыми». Эта строка кажется мне одной из важнейших в рассматриваемом периоде. Рейнира не думала только о драконах. Она думала о тех, кто будет рядом с ними каждый день. Валирийское Возрождение слишком часто связывают с кровью Таргариенов, и не без причины. Но если бы рядом с этой кровью не оказалось сотен безымянных хранителей, плотников, лекарей, пастухов, кузнецов, писцов, кормильцев, корабельщиков и женщин, умеющих уносить слишком любопытных детей от слишком горячих загонов, вся великая мечта завершилась бы раньше, чем успела получить красивое название. Именно поэтому я вновь возвращаюсь к хозяйственным книгам. Они помнят тех, кого песни забывают. Впрочем, не стоит делать эти годы слишком ровными. Там, где растут дети и драконы, покой существует лишь в мечтах людей, которые не имеют ни тех, ни других. Эйгон, сын Алисенты, нередко спорил с наставниками о правилах полета. Эймонд принимал замечания как личный вызов, даже когда замечание касалось положения ремня. Эйегон Уотерс старался доказать, что достоин своего дракона не меньше законных братьев, и тем самым временами доказывал лишь то, что юность не нуждается в законности, чтобы быть неразумной. Хелейна тихо появлялась там, где спор становился слишком горячим, и иногда одним вопросом заставляла мальчиков замолчать. Однажды, если верить Ренне, она спросила Эймонда, знает ли Ринакс, что его всадник сердится на весь мир, или пока думает, что это просто плохая погода. Эймонд не ответил. Что, возможно, было первым признаком зрелости. Из воспоминаний служанки Ренны «Принцесса Хелейна сказала это так тихо, что сперва никто не понял, шутит ли она. Принц Эйгон рассмеялся первым. Принц Эймонд не рассмеялся вовсе, но и не ушел. Для него это уже было почти согласием». Мне трудно сказать, была ли эта сцена именно такой. Но я охотно верю в ее смысл. Хелейна редко останавливала людей силой. Она останавливала их тем, что внезапно называла происходящее настолько точно, что спорщикам становилось неловко продолжать. Так в доме, где еще недавно каждый ребенок мог стать знаменем будущей войны, постепенно возникало нечто иное: общее небо. Не без зависти. Не без обид. Не без страха. Но с привычкой видеть друг друга рядом с драконами, а не напротив. Эта привычка, быть может, и спасла их. По крайней мере на время. Молодые драконы росли. Дети тоже. И если в прежние века дом Таргариенов часто понимал драконов как власть, то в эти годы он впервые начал понимать их как школу. Школу терпения, меры, доверия, труда и опасности. Не всякий ученик усвоил урок одинаково. Некоторые, как покажут последующие тома, предпочли услышать только часть. Но тогда Драконий Камень вновь был полон жизни. Слишком громкой. Слишком дорогой. Слишком опасной. И все же жизни. После Висеньи этого все еще было достаточно, чтобы даже самые сухие строки хранителей казались почти благодарственной молитвой