Ты в моих венах

Сегодня Антона до дома провожает Димка. Они идут вместе сначала по более менее оживлённым улицам, пинают рано пожелтевшие в этом году листья, потом сворачивают во дворы и о чем-то говорят. О сигаретах говорят, о том, что, пожалуй, с ними надо завязывать, - и оба знают, что уже не завяжут, - о том, что закрыли ларек, тот, что рядом со школой и где продавали сигареты без паспорта; говорят о Серёже, который ушел гулять с девочкой, не с Полиной, а с ее подругой: наверное, ей назло, потому что он Полину любил, а может, и сейчас любит. Из-за чего они расстались, он не рассказывал, да ребята и не спрашивали. Говорили о планах на будущее - оба хотели поступать в Москву или в Питер, только Дима точно знал, что пойдет в мед, а Антон не знал ничего. - В целом, мне и в Воронеже норм будет, - сказал Дима, подытожив длинный рассказ о своем поступлении, когда они дошли до нужного подъезда, - но хотелось бы, конечно, что-нибудь покруче. А ты с мамой своей, что будешь делать потом? Ну, перевезешь её, может, с собой куда-нибудь? Антон скривился от неожиданного вопроса и забрался на спинку скамейки, поставив ноги на сиденье. Если бы баба Шура увидела сейчас это, она бы убила его прямо тут. Бабе Шуре было лет шестьдесят, она работала медсестрой в клинике с Антоновской матерью, сажала каждую весну цветы на дворовых клумбах, жаловалась Антону на соседей, а соседям на Антона, и много сплетничала. Сплетничала она обо всём: о том, что мать у Антона пьёт, что муж её бросил, что парень из двадцать пятой слушает ночью Моргенштерна, - долбёжку какую-то, эту, вашу, современную, - и что дядя Саша из тридцатой точно и есть тот вор из новостей, потому что на работу он не ходит, а деньги у него есть; а сама она жила одна в квартире над Антоном. Нет, она бы точно его убила. - Не знаю, - заторможенно ответил парень и моргнул, прогоняя непрошенные мысли. - Она, наверное, сама не захочет никуда переезжать. Дима недоверчиво покосился на друга. Он был пару раз у Антона в гостях и не то, чтобы ему не понравилось - он бы мечтал съехать из такой квартиры как можно скорее, и родителей бы забрал с собой. Как можно было не хотеть отсюда съезжать, ему было непонятно. - Ладно, мне Лизу из детсада забрать надо, - сказал он но, вопреки своим словам, с места не сдвинулся, - Мама попросила. У Димы была шестилетняя сестра и, кажется, ещё четырнадцатилетний брат. Отец у него работал хирургом, жил он в соседнем от Антона доме, квартира у него была хорошая, с новым ремонтом. Да он и сам был хороший, уверенный в себе и своем будущем, прекрасно учился, проводил время с семьёй, и из вредных привычек у него было только курение. В общем, он был совсем не таким как Антон, но зачем-то дружил с ним и никогда на него не обижался. Антон кивнул, хлопнул друга по спине на прощанье и машинально проводил его крепкую спину взглядом. Идти, или не идти домой?

***

Домой он всё-таки пошёл. Заварив в тарелке доширак, он отнес его в свою комнату и поставил на стол. Потом лег на кровать, так и не притронувшись к еде, и надел наушники; мать обычно приходила часов в девять, а значит, до ее прихода оставалось ещё около часа. Делать ничего не хотелось, поэтому Антон просто включил на полную громкость музыку - так, что она затрещала в ушах и где-то в самых внутренностях, - и закинул руки за голову, пытаясь ни о чем не думать. Ты пахнешь как любовь, Ты — сумасшествие с первого взгляда. Ты пахнешь шоколадом, пахнешь как цветы, Пахнешь как мечты воплощаемые с нуля. Пахнешь как желание, чистое животное желание, Но ты пахнешь на шестнадцать, ты как первое свидание. Обычно он не слушал песни о любви, но сегодня включил именно такую. Зачем? Нравился ли ему кто-то когда-нибудь? Да. Но он даже не помнил, как это было, настолько это было блекло. Антон не умеет любить. Не научили. За ворохом давящих, тошнотворных мыслей, возможно, пряталось что-то приятное и светлое. Может, там пряталась и любовь. Но он не был в этом уверен. Ты пахнешь так что ты пьянишь, Пахнешь как незабываемый движ. Пахнешь как косяк, как кило, самый благородный сорт, Пахнешь как победа и я горд. Пахнешь как деньги — ты без стука открываешь двери, Ты можешь мне не верить, но ты пахнешь как бензин, Ты можешь сжечь меня как старый мерин, Воздух в моей атмосфере. Пахнешь наготой даже когда тепло одета, Пахнешь как планета, пахнешь как космос. Навсегда, навсегда — навсегда ли это? В космос ты, в космос я — навсегда ли это? Навсегда, навсегда, навсегда, навсегда, навсегда. Нет, не навсегда. Громко хлопнула входная дверь, Антон интуитивно почувствовал это и резко привстал в кровати, скинув наушники. Он слышал каждый звук: как мама поставила сумку, как достала что-то, разделась и пошла, шаркая облезлыми тапочками на кухню. Там включилась вода и закипел чайник. Потом шаги раздались прямо у его комнаты и она вошла внутрь: - Антош, - жалобно сказала женщина, - пошли поедим вместе. Такое случалось редко, когда она действительно хотела видеть сына, но когда случалось, Антону становилось жалко то ли её, то ли себя. Он зажмурился крепко-крепко и вдруг понял, что поговорить всё-таки надо. Это же его мать. - Ладно, сейчас, - пробормотал он и встал с кровати, прихватив с собой тарелку с остывшей лапшой. В коридоре невольно бросился в глаза кусок отклеивающихся обоев, пыль в углах и провода, торчащие кое-где из потолка, рядом с забитой изнутри мотыльками лампой. На кухне было чуть поуютнее, - Антон не жаловался, - но пахло там часто спиртным. Сегодня не пахло. Сегодня все было хорошо. Он посмотрел на мать, и не понял, когда она успела так измениться. Кажется, он давно не рассматривал ее, но сейчас, когда она сидела напротив него и нервно качала пакетик чая в большой красной чашке, он заметил всё. И пробивающуюся седину на висках, и грязноватые волосы, собранные в низкий хвост, которые стали короче, и сухие пальцы с короткими ногтями, и синяки под глазами, - зачем-то ярко подведенными на работу глазами. Женщина перехватила взгляд сына, что-то осознанное, виноватое промелькнуло в ее глазах, и она быстро спросила: - Как в школе дела? Антон поджал губы и зачерпнул ложку склизкой консистенции. До рта он ее так и не донес. - Нормально. - А девочка у тебя есть? - продолжила мать. - Ты же мне давно ничего не рассказываешь. Давно, блять, не рассказывает. Как-будто кто-то будет слушать. Как-будто если он расскажет, ему станет легче. - Нет у меня девочки, - усмехнулся Антон. - И парня тоже. И вообще, мне поступать в этом году. - Куда поступать собираешься? - Не знаю. Расскажи лучше, как на работе дела. После этого, мать приободрилась и начала рассказывать про бабу Шуру, про непонятливых пациентов, про антисанитарные условия их клиники и про сердитого начальника, ругающего ее за запах перегара и частые опоздания. Потом, вспоминая о чем-то, она говорила Антону, что ему надо больше есть, а то он худой совсем. И эти ее рассказы были почти нормальными, почти как в детстве, почти заставили Антона забыть на время свои мысли и просто сидеть и есть. Почти. Если бы не было этих поседевших волос и пары пустых бутылок из-под вина рядом с мусоркой, тарелка с лапшой не осталась бы несъеденой. А ночью, ему все-равно стало вдруг почти спокойно: мать спала и она была трезвой. И где-то за пределами его квартиры, где из-за стенки раздавались звуки гнусавого рэпа и ругани, жили другие люди. Такие нетакие как он сам. У них были голубые глаза и одевались они всегда, как на свидания.