Второй шанс

Манеры Фатиха удивляли. В его поведении не было ни капли той агрессии, грубости или заносчивости, от него не исходило ни зла, ни ненависти — только спокойная, зрелая вежливость. Заметив её секундное замешательство и то, как она замерла на пороге, старший Фуртуна понимающе кивнул. — Я понимаю, что мой визит застал вас врасплох, Фадиме, — мягко произнёс Фатих, удерживая уважительную дистанцию. — И я не хочу, чтобы вы меня боялись. Мне бы очень хотелось поговорить с вами с глазу на глаз, в тишине. Но если вам некомфортно оставаться со мной один на один в вашем доме, вы можете выбрать любое людное место в городе. Кафе, парк — всё, что угодно. Мы поедем туда, где вы будете чувствовать себя в полной безопасности. Фадиме внимательно слушала его, постепенно приходя в себя. Первой её мыслью, конечно же, был муж. — А Исо? — прямо спросила она, пристально глядя в глаза Фатиха. — Исо должен знать об этом. Он должен присутствовать при нашем разговоре. Фатих снова мягко и терпеливо улыбнулся, покачав: — В том-то и дело, Фадиме… Я пришёл, когда его нет, потому что хочу поговорить именно с вами. Мой брат горяч, и его эмоции сейчас могут только помешать. Мне нужен разговор один на один именно с вами. Но повторюсь: если вам так неспокойно, давайте выберем людное место. Фадиме на секунду задумалась. Этот мужчина вызывал странное чувство доверия. — Ладно, — приняла решение Фадиме, шире распахивая дверь. — Давайте тогда поговорим в доме. Проходите, пожалуйста. Фатих вежливо поблагодарил её кивком головы и перешагнул порог, аккуратно закрыв за собой дверь. Они прошли в уютную гостиную, где ещё недавно Фадиме обрабатывала руки Исо. — Будете чай или кофе? — спросила она, проявляя каноничное гостеприимство, как и подобает хозяйке дома. — Спасибо большое, Фадиме, но я откажусь, — так же мягко ответил Фатих, присаживаясь на предложенное кресло. Он сложил руки на коленях и посмотрел на неё очень серьёзным, глубоким взглядом. — Лучше давайте сразу перейдём к делу. Время сейчас играет против нас. Фадиме села напротив него на диван, приготовившись слушать. Атмосфера в комнате мгновенно стала напряжённой. Фатих на секунду умолк, переводя дыхание. Его взгляд плавно скользнул по стенам гостиной, задерживаясь на старинных часах, рамках с фотографиями и деталях интерьера, словно он пытался получше узнать мир, в котором теперь жил его младший брат. — У вас очень красивый, уютный дом, — негромко произнёс Фатих. В его голосе послышались тёплые нотки — казалось, он сознательно хотел немного разрядить сгустившуюся обстановку перед тем, как перейти к по-настоящему тяжёлому разговору. Фадиме едва заметно улыбнулась, оценив этот жест, но оставалась настороже. — Спасибо, — ответила она, прямо глядя на гостя. — Это дом моих бабушки и дедушки по маминой линии. После их ухода он достался нам с Адилем. Она намеренно, чётко и весомо выделила имя своего старшего брата. Это была тонкая проверка. Адиль — глава клана Кочари, человек, который сейчас управлял всем их родом. А между Кочари и Фуртуна веками тянулась кровавая, нещадная вражда. Самое страшное — именно отец Адиля и Фадиме когда-то лишил жизни отца Фатиха, Оруча и Исо. Эта тень прошлого невидимо стояла между ними даже сейчас, в этой светлой комнате. Фадиме внимательно впилась глазами в лицо мужчины, ловя малейшее изменение в его мимике. — Вы ведь знаете моего брата Адиля? — прямо, спросила она. Лицо Фатиха осталось абсолютно спокойным. Ни один мускул не дрогнул, в глазах не вспыхнуло ни капли той слепой ярости или жажды мести, которая так часто управляла мужчинами их семей. Он лишь понимающе, с лёгкой грустной мудростью кивнул головой. — Знаю, конечно, — так же мягко ответил Фатих, встретив её испытующий взгляд. — Мы знаем друг друга. Но… мы никогда не дружили. Время тогда было другое. Он слегка подался вперёд, и его голос стал чуть более серьёзным, возвращая беседу к истинной причине его внезапного появления, как тишину гостиной нарушил вибрирующий звук телефона, лежащего на столе. Фадиме мельком взглянула на экран, и её лицо мгновенно озарилось улыбкой. — Это Исо, — глядя на сообщение сказала Фадиме. — Он без меня и пяти минут прожить не может. Фатих понимающе улыбнулся. — Я отвечу. А то, зная его характер, он ведь сейчас развернёт машину и приедет назад, если не дождётся ответа - с улыбкой прозвучал голос Фадиме. Фадиме быстро взяла телефон. На экране высветилось: «Любимая, я уже по тебе соскучился. Пообедаем в 14:00? Тебе нормально будет?» Она, не задумываясь, отправила в ответ короткое: «Да, люблю тебя». Убрав телефон, она снова сфокусировалась на госте. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь этот контраст — между её недавним семейным счастьем и тем, что предстояло услышать, — ощущался ещё острее. Фадиме приготовилась слушать, а Фатих на секунду замолчал, собираясь с духом. Его лицо стало серьёзным, в глазах отразилась печать прошлых лет, и он произнёс: — Начнём с того… я не сын Зарифе. Фадиме застыла. Внутри всё похолодело от неожиданности. Она ожидала услышать о старых счётах, угрозах, вражде, но не как не это. Женщина во все глаза смотрела на сидящего напротив мужчину, судорожно пытаясь сопоставить его слова с тем, что она знала о семье мужа. Исо никогда об этом не упоминал. Значит, он сам ничего не знал? — Оруч и Исо — её родные дети, — спокойно, словно лишая Фадиме возможности усомниться, продолжил Фатих. — А я... сын первой жены моего отца. Её звали Мелек...Но когда мне исполнилось два года, мама тяжело заболела. Врачи диагностировали острое воспаление лёгких. Сгорела буквально за считанные дни, её просто не успели спасти... Отец остался один со мной на руках. Через время он женился на Зарифе. Фадиме слушала, и её сердце сжалось от подступившей жалости. Ей, самой недавно пережившей потерю, было слишком легко понять чужую боль. Она видела, как тяжело Фатиху даются эти воспоминания, несмотря на всю его внешнюю выправку и спокойствие. — Зарифе тогда повела себя очень хитро, — Фатих горько, едва заметно усмехнулся. — Она убедила отца: «Давай пока не будем говорить Фатиху, что я не родная ему мама. Пусть мальчик привыкнет ко мне, полюбит как мать, а вырастет — мы всё расскажем». Отец согласился, думая, что она заботится обо мне. Но в душе Зарифе меня не любила. Она умело скрывала это от отца, пока память о моей маме Мелек была ещё свежа в его сердце. А потом родился Оруч. Следом — Исо. При упоминании Исо Фадиме невольно подалась вперёд. Ей до боли хотелось узнать, как её муж рос рядом с этим человеком. — Исо с самого рождения был особенным, — Фатих поднял на неё глаза, и в них впервые промелькнула искренняя, мягкая теплота. — Он полюбил меня сразу, как только начал соображать. Хвостиком за мной ходил. И я безумно любил их обоих — и Оруча, и маленького Исо. Для меня они были частью моей души. Но Зарифе... с рождением младших она перестала скрывать свой холод ко мне. Вся её любовь, всё внимание доставались им. Я долго не мог понять, в чём виноват. Думал, ну, они же маленькие, им нужнее... Из-за этого холода я всем сердцем привязался к бабушке Шерин. Удивительно, но Исо потом тоже тянулся к бабушке больше, чем к матери. Кровь не вода, он подсознательно чувствовал фальшь Зарифе. Фадиме почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Всё сходилось. Она вспомнила, как бережно Исо всегда говорил о бабушке Шерин, и сколько скрытой боли всегда было в его отношениях с матерью, но все равно маму он тоже любил. Теперь она понимала, откуда тянулись эти нити. — Когда мне исполнилось одиннадцать лет, отец настоял: пора открыть правду, — Фатих перевёл дыхание — Зарифе была против, она хотела и дальше держать меня в неведении, чтобы удобнее было мной помыкать. Но Мехмет проявил твёрдость. Именно отец завёл со мной этот разговор. Он усадил меня перед собой, и в его глазах я впервые увидел такую тяжёлую, взрослую скорбь. Он честно рассказал мне про Мелек, показал её старую, бережно хранимую фотографию и в тот же день отвёл на её могилу. Зарифе стояла в стороне — её лицо было каменным, холодным, в нём не было ни капли жалости, только глухое раздражение от того, что её тайна раскрыта. Оруч и Исо были тогда совсем крохами, их детский ум даже не понял, что произошло. Они до сих пор думают, что мы братья и по отцу, и по матери... Но для меня в те одиннадцать лет мир перевернулся. Пазл наконец-то сошёлся. Я понял, почему Зарифе никогда не обнимала меня так, как Оруча. Почему её взгляд становился ледяным, когда отец отворачивался. Я просто не был её сыном. И именно с этого дня начался мой путь изгнания из собственной семьи... — С того самого дня отец словно торопился жить, — продолжил Фатих, и его пальцы крепче сжались на коленях. — Наш край жестокий, а вражда с Кочари тогда разгоралась с новой силой. Мехмет прекрасно понимал: пуля может настичь его в любой день. Он не мог оставить клан Фуртуна без сильного преемника. Сначала подсознательно, а затем уже открыто отец начал готовить меня к главенству в Фуртуна. Фадиме слушала, затаив дыхание. Ей, как сестре Адиля, были слишком хорошо знакомы эти законы выживания — когда старшего сына с детства учат быть не просто человеком, а щитом и мечом для своего рода. — Отец брал меня на все важные встречи, заставлял вникать в дела клана, учил держать удар и принимать решения, от которых зависели жизни людей, — глухо говорил Фатих. — Он растил из меня лидера. И, конечно, Зарифе это ненавидела всей душой. В глазах Фатиха на миг отразился холод тех лет. — Мехмету в лицо она, разумеется, ничего не говорила — слишком сильно его боялась и уважала его власть. Но внутри неё зрела настоящая ярость. Зарифе спала и видела, как главой клана Фуртуна станет её собственная кровь — либо Оруч, либо Исо. Видеть меня, сына Мелек, на вершине власти ей было попросту невыгодно. Это лишало её сыновей главного наследства, а саму её отодвигало на второй план. И тогда она начала действовать исподтишка. Зарифе стала одержима одной мыслью: как очернить меня перед отцом, как разрушить то безграничное доверие, которое Мехмет ко мне питал. Она искала любую мою ошибку, любой промах, чтобы раздуть из этого предательство... Фадиме невольно сжала ладони в кулаки. Женская месть и амбиции матери, защищающей своих детей, порой бывали страшнее любого оружия на поле боя. Фатих сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. Мужчина посмотрел Фадиме прямо в глаза — в его взгляде не было враждебности, только бесконечная, сокрушительная тяжесть правды. — А теперь, Фадиме, послушай меня очень внимательно, — его голос упал до полушёпота, но каждое слово прозвучало как раскат грома. — Омер Кочари… твой отец… Никогда не убивал Мехмета Фуртуна. Мир вокруг Фадиме в одно мгновение раскололся на «до» и «после». Звуки исчезли. Воздух в комнате стал густым, как свинец, и ей показалось, что стены дома дедушки начали медленно на неё давить. Фраза Фатиха эхом отбивалась в её сознании, разрушая всё, во что она верила с самого детства. Вся их жизнь, вся эта бесконечная, омытая кровью война между Кочари и Фуртуна, смерть её близких, ранения, страхи, её собственное сломанное прошлое и выстраданное настоящее — всё это строилось на фундаменте одной огромной лжи? — Что?.. — едва слышно выдавила она. Её голос сорвался. В груди бешено заколотилось сердце, а пальцы, до этого сжимавшие край диванной подушки, побелели в костяшках. — Что вы такое говорите? Этого не может быть… Все знают… Мой брат Адиль, весь наш род… Она покачала головой, отказываясь принимать эти слова. Её затрясло изнутри. Если Омер не убивал Мехмета, то ради чего тогда была вся эта кровь? За что они ненавидели друг друга? За что страдал Исо? Фадиме почувствовала, как к горлу подкатил ком, а перед глазами на миг всё поплыло. Это было слишком. Её сознание судорожно цеплялось за привычную реальность, но глубокий, уверенный взгляд Фатиха не оставлял места для иллюзий. Он не лгал. Ему просто не зачем было приходить сюда и лгать ей. Фатих не двинулся с места. Он не собирался уходить, бросив её одну сокрушаться под обломками прежней реальности. Он лишь замолчал, давая ей такую необходимую сейчас передышку, возможность просто дышать. Мужчина слегка откинулся на спинку кресла, убрал руки в карманы и отвёл взгляд к окну, намеренно снимая с неё тяжесть своего пристального внимания. Он понимал: сейчас в её голове рушится целая вселенная. А Фадиме действительно не могла дышать. Каждое слово Фатиха отдавалось в ушаях глухими ударами молота. Омер Кочари не убивал Мехмета Фуртуна. Вся их жизнь, фундамент, на котором строилась вековая ненависть двух семей, жертвы, кровь, страдания её Исо — всё это оказалось чудовищной ошибкой? Или чьим-то расчётливым планом? Она сидела неподвижно, уставившись в одну точку на ковре. В ушах звенело. Перед глазами проносились картинки из детства: лицо отца, вечные разговоры Адиля о Кочари и Фуртуна, страх за жизнь близких и та глубокая, непроглядная тьма вражды, которая едва не погубила её любовь с Исо. Ей казалось, что земля уходит из-под ног, а пулевое ранение в живот снова глухо заныло, словно реагируя на ментальный шок. Фадиме сделала один судорожный, рваный вдох, затем второй, пытаясь унять дрожь в руках. Прошло несколько долгих, тягостных минут абсолютной тишины, прежде чем туман в её голове начал немного рассеиваться, уступая место первому, главному вопросу. Фатих терпеливо ждал. Он не торопил её, не перебивал её мысли. Поняв по её изменившемуся, более сфокусированному взгляду, что первый шок прошёл, он слегка подался вперёд и тихо, но твёрдо произнёс: — Дыши, Фадиме. Просто дыши. Я знаю, каково это — когда всё, во что ты верил, оказывается ложью. Но ты должна знать правду. Ради твоего будущего с моим братом. Фадиме медленно подняла на него глаза, в которых всё ещё стояли слёзы потрясения, и хрипло спросила: — Если… если не мой отец… то кто? Кто тогда убил Мехмета Фуртуна? — Шериф… его собственный брат, — тихо, почти беззвучно произнёс Фатих. Эти слова упали между ними, как финальный кусочек страшного пазла. Фадиме вздрогнула. Шериф. Дядя Исо и Оруча, человек, которого в семье Фуртуна всегда считали чуть ли не хранителем памяти погибшего Мехмета, человеком, который громче всех кричал о мести Кочари. Фатих тяжело вздохнул и продолжил, уводя Фадиме вглубь тайн своей семьи: — Мой отец Мехмет часто разговаривал со мной перед той трагедией. Наш дед, отец Мехмета и Шерифа, был страшным, невероятно жестоким человеком. Он воспитывал сыновей в железных тисках. Мог жестоко избить за малейшую оплошность, запирал, наказывал. Представь себе: Шерифу на его шестой день рождения дед подарил не игрушку, а настоящий, боевой пистолет. Он ломал их психику, взращивал из них убийц. Фатих на мгновение замолчал, глядя в окно, словно видел перед собой те страшные картины из прошлого. — Но Мехмет… Мехмет вырос другим. Пройдя через этот ад, он вынес из него главное понимание: он никогда, ни при каких обстоятельствах не станет таким отцом для своих детей. Он хотел для нас другой жизни. Именно поэтому, когда отец возглавил клан, он всеми силами старался «держать вражду с Кочари в узде». До этого уже было пролито слишком много крови, земля стонала от смертей. Мой отец не дружил с твоим отцом, Омером Кочари, нет. Но он делал всё, чтобы не сталкиваться с ним в лоб. Он искал худой мир вместо хорошей войны. Голос Фатиха стал чуть холоднее, когда он перешёл к главной фигуре этой драмы: — Но Шериф… Шериф был младше. И отцовские жестокие методы воспитания отразились на нём совсем иначе. Они не закалили его, а изуродовали изнутри. Он вырос завистливым, злым, невероятно жестоким и абсолютно отбитым от рук. В его сердце не было ни капли той мудрости, что была у Мехмета. Когда дед умер, Шериф окончательно пустился во все тяжкие. Мехмет до последнего пытался спасти брата, вернуть его на верную дорожку. Отец часто с грустной улыбкой говорил мне: «Фатих, у меня не три сына. У меня их четыре. И мой четвёртый сын — это Шериф. Только очень, очень непослушный сын…» Мехмет любил его и прощал ему то, за что другие давно бы пустили пулю в лоб. И эта слепая братская любовь его в итоге и погубила. — В тот самый день… — Фатих на мгновение прикрыл глаза и его лицо напряглось от нахлынувших воспоминаний. — Я бегал во дворе, играл, крутился у дома. Окна отцовского кабинета были приоткрыты, и вдруг оттуда донеслись такие яростные голоса, что я замер. Я тихонько подошёл и спрятался под окном. Там спорили отец и Шериф. Фадиме слушала, едва дыша. Перед её глазами словно оживала картина из далёкого прошлого клана Фуртуна. — Отец был вне себя от гнева, — глухо продолжал Фатих. — Оказалось, Шериф снова натворил делов. Он убил кого-то из людей твоего отца, Омера Кочари… — Кого?! — резко перебила его Фадиме. Сердце в её груди подпрыгнуло. Фатих с сожалением покачал головой: — К сожалению, Фадиме, я не запомнил имени того человека, я нашел, потом, о нем информацию, как вырос. Когда я расскажу все, я назву его имя, что бы ты смогла проверить мои слова. Я был ребёнком, чужие имена стёрлись из памяти. Но я чётко запомнил другое: Шериф убил его не из-за какой-то большой провинности или кровной обиды. Нет. Тот мужчина то ли как-то насмехался над Шерифом, то ли сказал ему какую-то колкость прямо в глаза. Шериф вспыхнул, выхватил пистолет и выстрелил. Скорее всего, он стрелял просто от злости, не думая, что убивает наповал, но пуля оказалась роковой. Мужчина умер позже, в больнице… Я точно не знаю, как об этом стало известно в нашем доме: то ли Омер Кочари сам тайно пришёл к Мехмету и потребовал кровь за кровь, то ли отец узнал через своих людей. Но Мехмет узнал. И в кабинете творился настоящий ад. Фатих выдохнул и словно снова провалился в то воспоминание, цитируя диалог, который навсегда врезался в его детскую память: — Отец кричал так, что стёкла дрожали, — тихо произнёс Фатих. — Он кричал Шерифу: «Я устал! Слышишь меня?! Я смертельно устал от твоих безумных выходок, от твоей слепой ярости и от того зла, которое ты сеешь вокруг! Ты подставляешь весь наш род под пули Кочари ради своего ущемлённого эго! Всё, Шериф, моё терпение лопнуло. Я выгоню тебя из Фуртуна навсегда. Я лишу тебя имени, денег и земли, ты больше не сделаешь ни одного шага в Фуртуна!» Фадиме затаила дыхание, представляя эту сцену. — А Шериф? — тихо спросила она. — Шериф был багровым от ярости, его трясло, — ответил Фатих, и в его голосе проскользнула дрожь. — Он не сжался, не стал просить прощения. Он швырял отцу обвинения прямо в лицо. Он кричал Мехмету: «Ты трус! Ты дрожишь перед Кочари! Наш отец учил нас быть волками, а ты стал послушным псом, который готов предать родного брата ради паршивого мира с врагами! Ты ублюдок, Мехмет, ты забрал всё, что должно было принадлежать мне по праву, а теперь хочешь выбросить меня на улицу как собаку?!» Из окна веяло такой чистой, концентрированной ненавистью, что мне, мальчишке, там, под подоконником, стало по-настоящему страшно… — Но я никогда… я до последнего не верил, что Шериф сможет поднять руку на собственного брата, — тихо, с надрывом произнёс Фатих. В его глазах на мгновение вспыхнула та самая детская беспомощность. — В тот день в кабинете Мехмет пригрозил ему последним, что у него оставалось. Он сказал: «Если ты сам не уйдёшь по-хорошему, я расскажу маме, какое чудовище она вырастила». Для Шерифа это был удар под дых. Он безумно злился на отца, но бабушку Шерин он очень любил. Это взбесило его ещё сильнее. Я не знаю, когда именно в его больной голове созрел этот план, Фадиме. Но он понял: смерть Мехмета решит все его проблемы. Ведь если отца не станет, главой Фуртуна автоматически станет он. Мы-то с Оручем и Исо были совсем детьми, клан бы не пошёл за детьми. Семью надо было кому-то держать, и власть сама пала бы к его ногам. Фадиме слушала, чувствуя, как внутри неё всё сковывает ледяной ужас. Каждое слово Фатиха, как тяжёлые капли яда, отравляло всё, что она знала о той войне. — В тот роковой день я с самого утра крутился рядом с папой, — продолжал Фатих, и его голос задрожал от подступающих слёз, которые он сдерживал. — Ближе к вечеру он привёз меня домой. Мы только переступили порог, как навстречу вышел Шериф. Он выглядел на удивление спокойным, даже слишком. Сказал: «Мехмет, нам надо поговорить. Наедине». Отец согласился. Повернулся ко мне, потрепал по волосам и сказал: «Фатих, побудь дома». Но моё сердце… моё детское сердце тогда словно оборвалось. Я кожей почувствовал, что случится что-то страшное. Зарифе и бабушки Шерин дома не было, охраны рядом тоже не оказалось. Они не очень далеко отошли от дома. Я подождал минуту и незаметно двинулся за ними. Скрывался за машинами и прятался. Они меня не видели. Я плохо слышал, о чём они спорили, но они точно кричали друг на друга. И вдруг… Шериф выхватил пистолет. Что-то быстро сказал отцу в лицо и… выстрелил. У Фадиме перехватило дыхание. Она зажала рот ладонью, точно так же, как маленький Фатих в её сознании. — Раздался грохот, — глухо, почти беззвучно шептал Фатих. — Отец рухнул. Я успел только изо всей силы зажать себе рот руками, чтобы не закричать и не выдать себя. Шериф… он даже не дрогнул. Спокойно убрал пистолет в кобуру, развернулся и пошёл обратно к дому. Меня он не заметил. Как только он скрылся, я бросился к отцу. Земля вокруг него быстро становилась красной. Я упал перед ним на колени, хватал его за одежду, умолял не умирать. Всё, что папа успел сказать перед тем, как его глаза навсегда остекленели… он просто выдохнул моё имя: «Фатих…» И всё. Его не стало. Я разрыдался, уткнувшись ему в грудь, и вдруг сквозь свои всхлипы услышал сзади тихий топот маленьких ножек. Я обернулся… Фатих сглотнул подступивший к горлу ком, глядя на Фадиме с невыносимой болью: — Там стоял малыш Исо, который, как всегда, втайне сбежал из дома и шёл за мной хвостиком. Он смотрел на нас своими огромными детскими глазами, ничего не понимая, и тихонько спросил: «Папа?..» А папа уже был мёртв.