Второй шанс

Для Фадиме эти слова стали последней каплей. Ей показалось, что на неё обрушилась многотонная лавина. Перед глазами со страшной отчётливостью встала эта картина: окровавленное тело Мехмета, Фатих, захлёбывающийся от слез, и маленький, ни в чём не повинный Исо, её любимый Исо, который своими глазами видел первые минуты смерти отца. Внутри Фадиме всё горело и кричало от невыносимой, разрывающей жалости к своему мужу. Теперь она понимала, какая незаживающая, сквозная рана кровоточила в его душе всю жизнь. Его детство закончилось там. Но самое страшное, самое чудовищное заключалось в другом. «Мой отец Омер этого не делал…» — билась в её голове единственная мысль, от которой становилось тошно. Вся жизнь её семьи, вся гордость Адиля, вся вражда семей, из-за которой её саму чуть не убили, из-за которой Исо шёл против закона — всё это было соткано из абсолютного, кромешного ада лжи Шерифа. Настоящий убийца всё это время ходил среди них, утешал Зарифе и Шерин, воспитывал Оруча и Исо, и призывал мстить Кочари за кровь отца. Фадиме почувствовала, как по её щекам катятся горячие, горькие слёзы. Накатила глухая, удушающая ярость вперемешку с дикой болью за Исо. Как ему жить с этим? Как ей теперь смотреть в глаза своей семье и семье Фуртуна, зная, что их общая история написана кровью лжеца? Она подняла на Фатиха глаза, полные слез и подступающего безумия от этой правды, и тихо, с трудом сдерживая крик, спросила: — И Шериф… Шериф обвинил во всём моего отца? — Да, — тихо и горько ответил Фатих, его взгляд стал совсем тяжёлым. — Ему было слишком легко обвинить твоего отца. У него в руках был идеальный козырь — тот погибший мужчина из Кочари. Всё сложилось для него один в один. Фадиме слушала, не вытирая слёз, которые продолжали течь по её щекам. Вся эта чудовищная схема теперь раскрывалась перед ней во всей своей первобытной жестокости. — Пока я опомнился, пока вообще своим детским умом понял, что произошло… всё завертелось со страшной скоростью, — продолжал Фатих. — Откуда ни возьмись появились полиция, скорая. Прибежали испуганная Зарифе и бабушка Шерин. Вокруг начался сущий ад, крики, плач… А маленький Исо… он от страха так сильно ко мне прижался, вцепился в мою руку мёртвой хваткой, его всего трясло. И я… я просто сломался в тот момент, Фадиме. Я не мог при них всех, при маленьком брате, при бабушке указать на Шерифа пальцем и закричать: «Это ты убийца! Ты!» Фатих тяжело вздохнул, и в его голосе послышалось застарелое, мучительное раскаяние. — Это, наверное, самая главная, самая страшная ошибка в моей жизни. Мой личный крест и моя ноша, которую я несу до сих пор. Но я был ребёнком, я банально не понимал, что делать и как себя вести, когда мир вокруг рушился. А Шериф времени терять не стал. Пока все оплакивали отца, он уже вовсю вешал лапшу на уши Зарифе и бабушке Шерин. Кстати, Зарифе всегда любила его намного больше, чем меня, поэтому ловила каждое его слово. Он преподнёс им полностью перевёрнутую, лживую версию всего случившегося. Рассказал, что того парня из Кочари он якобы и пальцем не тронул, и слова плохого ему не сказал. Мол, они просто случайно столкнулись, и тот мужчина ни с того ни с сего начал сыпать оскорблениями в адрес самого Шерифа и нашего отца Мехмета. А потом якобы выхватил оружие и первым выстрелил в Шерифа. Шериф, по его словам, чудом увернулся, пуля пролетела мимо, и ему «ничего не оставалось», кроме как выстрелить в ответ ради самозащиты. Естественно, он «не хотел убивать», но тот скончался в больнице. Фадиме горько усмехнулась сквозь слёзы. Типичная история для оправдания убийцы перед своей семьёй. — А дальше Шериф дорисовал картину, — глухо закончил Фатих. — Он заявил, что Омер Кочари пришёл к Мехмету на разборки, чтобы отомстить за своего человека. Якобы между ними завязалась бешеная словесная перепалка, переросшая в драку, и Омер в ярости застрелил моего отца. В эту версию было слишком легко поверить, Фадиме. Особенно когда вы — две много лет враждующие семьи. Тем более бабушка Шерин… она ведь к тому времени уже теряла близких из-за Кочари, на её глазах годами шла эта бойня, где люди гибли с обеих сторон. Плюс ко всему, Шериф — её родной сын. Материнское сердце до последнего хочет верить своему ребёнку. Конечно, они безоговорочно поверили ему, а не моим детским слезам… — А Исо? — с замиранием сердца спросила Фадиме, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха за мужа. — Исо… он видел, что стрелял Шериф? — Нет, — покачал головой Фатих, и на его губах появилась слабая, болезненная улыбка. — Не видел. Он ведь был совсем крохой. Он просто, как верный пёсик, потихоньку проследил за мной от самого дома. Я вообще думаю, Фадиме, что его детский ум решил, будто мы играем в прятки. Фатих на секунду замолчал, вспоминая те детали. — Он ведь шёл за мной и видел, что я крадусь, прячусь. Малыш наверняка подумал, что это такая весёлая игра. Он, скорее всего, просто выжидал момент, хотел подкрасться ко мне со спины, выскочить и радостно закричать: «Я нашёл тебя!» Но он наблюдал только за мной, за моими движениями. Самого отца и Шерифа он не видел и их разговора не слышал. Он увидел меня, залитого слезами, и папу… в луже крови. Его детская психика просто вытеснила всё остальное, оставив только этот страшный финал. Фадиме закрыла глаза, и пара крупных слёз покатилась по её щекам. В её воображении со страшной отчётливостью прорисовывалась эта невинная детская игра в прятки, которая в одну секунду обернулась для мальчика самым жутким кошмаром в его жизни. — А дальше похороны, — голос Фатиха сорвался, став совсем глухим. — Всё происходило слишком быстро, Фадиме. Казалось, ещё вчера отец улыбался мне, а тут — выстрел, скорая, и вот уже земля летит на гроб. Пока бабушка Шерин и Зарифе, обезумевшие от горя, оплакивали могилу папы, Шериф не терял ни минуты. Прямо там, на кладбище, он во всеуслышание объявил себя новым главой Фуртуна. Клялся над могилой, что теперь дело всей его жизни — уничтожить Кочари. За отца, за брата… и за троих осиротевших племянников. Фадиме зажмурилась, чувствуя, как её тошнит от масштабов этого цинизма. Человек, который сам нажал на курок, сделал из смерти брата знамя для новой войны. — В тот же день, едва вернувшись с кладбища, он присвоил себе кабинет папы, — продолжал Фатих, и его челюсти упрямо сжались. — Сел в его кресло...Я не выдержал. Внутри меня всё выжгло от этой несправедливости. Папу ещё даже землей толком не засыпали, а он уже хозяин?! Я ворвался в кабинет на бешеной скорости, захлопнул дверь и закричал ему прямо в лицо: «Ты! Это ты убил отца, я всё видел! Я сдам тебя полиции, сдам!» Фатих горько покачал головой. — Сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю: надо было молча идти в полицию. Но я был ребёнком. Гордость, дикая боль от потери отца, детская ярость и чистая ненависть — всё это закипело во мне в один секундный взрыв. Шериф сначала просто рассмеялся. Не поверил. Но когда я в деталях пересказал ему их разговор, который подслушал под окном, его лицо изменилось. Он попытался надавить на меня. Стал говорить, что Мехмет был плохим отцом, что он вёл клан к гибели. Я кричал: «Нет! Это ты плохой! Ты чудовище!» Тогда он оскалился и сказал: «Мы одна семья, Фатих. Мы Фуртуна. А Фуртуна стоят за друг друга горой! Ты никуда не пойдёшь, ты не выдашь родную кровь». Я со слезами на глазах отрезал: «Выдам! Прямо сейчас пойду и всё расскажу!» Фатих замолчал, и в его глазах промелькнул тот самый первобытный, леденящий душу ужас, который он испытал мальчишкой. — И тогда Шериф ударил по единственному, что точно могло меня растоптать, — тихо произнёс он, глядя на побелевшую Фадиме. — Он посмотрел на меня своими змеиными глазами и спокойно, чётко сказал: «Сделаешь один шаг к полиции — и я убью Исо. Подстрою ему несчастный случай. Твой маленький хвостик просто не проснётся или упадёт с обрыва. Выбирай, Фатих: справедливость для мертвеца или жизнь твоего брата». Фраза «я убью Исо» ударила Фадиме в самое сердце, выбив из лёгких остатки воздуха. Комната перед глазами на мгновение покачнулась и подёрнулась чёрной пеленой. Внутри неё всё заледенело. Тот самый Исо — её нежный, заботливый муж, который ещё несколько минут назад присылал ей полные любви сообщения и звал на обед — был живой мишенью. Заложником в руках собственного дяди-чудовища. Фадиме судорожно схватилась рукой за ворот кофты, чувствуя, как ей физически не хватает кислорода. В голове пульсировала дикая, разрывающая сознание мысль: Шериф с самого начала был готов пролить кровь ребёнка. На смену первому шоку пришла удушающая, первобытная ярость. Фадиме почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а пальцы, сжимающие диванную подушку, сводит судорогой. Ей хотелось кричать от невыносимой боли за своего мужчину. Вся жизнь Исо, вся его преданность клану Фуртуна, его слепая вера в то, что они мстят за смерть отца, были построены на костях этой страшной тайны. И цена его жизни — это сломанная судьба Фатиха. Она подняла на Фатиха глаза, полные жгучих, злых слёз, и её голос, сорвавшись на хриплый шёпот, дрожал от с трудом сдерживаемой дрожи: — Он… он угрожал ребёнку… Своему кровному племяннику… — Фадиме сглотнула подступивший ком, и в её взгляде вспыхнул опасный, тёмный огонёк, свойственный Кочари. — И ты… ты промолчал, чтобы спасти Исо? — Я думаю, на самом деле он бы не смог убить Исо, — тихо, с глубокой усталостью в голосе произнёс Фатих. — Я ни в коем случае не оправдываю его, Фадиме. Шериф — чудовище. Но Исо он тоже любил, просто по-своему, какой-то своей больной, извращённой любовью. Это сейчас, я умом понимаю, что навряд ли бы он пошёл на детоубийство родной крови. Но тогда? Тогда я был напуганным мальчишкой. Я безумно испугался за брата и безоговорочно поверил этой угрозе. Что мне нужно было делать, Фадиме? Взять под мышки Оруча и Исо и бежать из дома? Но как? Куда? В Кочари? Но, знаешь, когда я только, что сам в слух сказал в "Кочари", думаю, твой отец Омер нас бы принял и помог бы нам. Фадиме слушала его, и её сердце разрывалось от этой безвыходности. — А Зарифе? — с надеждой спросила Фадиме, вытирая слезы. — Ты ведь мог рассказать ей? Рассказать, что Шериф угрожает её собственному маленькому сыну Исо? Фатих горько, почти беззвучно рассмеялся, и в этом смехе было столько застарелой обиды: — Она бы мне не поверила, Фадиме. Ни за что. Зарифе с такой легкостью приняла версию Шерифа, потому что она любила его… а меня и вовсе ненавидела. Она была искренне рада, что Шериф стал главой Фуртуна. Скорее всего, они уже тогда тайно обо всём договорились. Её план был прост: Шериф держит власть, пока подрастают младшие, а как придёт время, главой станет Оруч. Но только не я. Чтобы точно не я! Она спала и видела своего сына на вершине. Жаловаться ей было бесполезно. Бабушка Шерин? Бабушка была раздавлена горем. Она вскоре после похорон слегла и на несколько недель попала в больницу, её едва вытащили с того света. Я остался один на один с этим кошмаром. Он на мгновение замолчал, и его взгляд стал невероятно мягким, когда он снова заговорил об Исо: — А у маленького Исо из-за пережитого шока начались страшные панические атаки. Он кричал по ночам, бился в постели от кошмаров. Зарифе к нему даже не подходила — злилась, отдавала служанкам или просто закрывала дверь. И я приходил. Каждую ночь. Я садился на край его кроватки, обнимал, успокаивал, читал ему сказки, пока он не засыпал. А иногда он сам, маленький, дрожащий, приходил посреди ночи в мою комнату, жался к двери и тихонько просился: «Фатих, можно я буду спать с тобой? Мне страшно…» Я пускал его к себе, он утыкался мне в плечо, и только тогда затихал. Я терпел всё это, Фадиме. Весь этот ад, весь холод Зарифе и змеиные взгляды Шерифа. Я молчал только ради того, чтобы этот маленький хвостик просто жил и спал спокойно. Фадиме закрыла лицо руками, и плечи её задрожали от беззвучных рыданий. Весь пазл замкнулся. Теперь она видела истинную цену той тихой, слепой преданности, которую Исо до сих пор питал к старшему брату Оручу, даже не зная, что Фатих пожертвовал ради него своей собственной жизнью. - А потом, Фадиме… — Фатих сглотнул, и его голос сделался опасно тихим, словно он прикасался к самому омерзительному своему воспоминанию. — Шериф потащил маленьких Исо и Оруча на могилу отца. Всего через пару недель после похорон. Я, конечно, поехал с ними. Я не мог оставить их наедине с этим чудовищем. Фадиме подняла голову, её заплаканные глаза расширились от нехорошего предчувствия. Накатила новая волна ужаса — она уже понимала, к чему ведёт Фатих. — Шериф привёл их к надгробию, поставил перед землёй, где лежал Мехмет, — продолжал Фатих, и в его глазах вспыхнула застарелая, беспощадная ненависть к дяде. — И сказал им, глядя прямо в их невинные детские лица: «Вы должны поклясться. Прямо здесь, могилой своего папы. Поклянитесь, что всегда, всю свою жизнь будете мстить Кочари и всем их потомкам за эту кровь». Фадиме… они же были совсем малышами! Ну что Исо или чуть старший Оруч могли тогда соображать? Они толком и не понимали, какую страшную, проклятую клятву произносят их губы по приказу дяди. Для них это был просто ритуал горя, способ доказать, как они любят погибшего отца. Фадиме судорожно вздохнула, прижав ладонь к груди. Сердце заныло так, словно его сжали раскалёнными щипцами. Вся её жизнь с Исо, их тяжёлая, выстраданная любовь, которая прорывалась сквозь запреты и пули, теперь предстала в совершенно ином свете. Её муж был скован этой клятвой с самого детства. Ему внушили эту месть как священный долг, когда он был ещё ребёнком, не способным отличить правду от искусно сплетённой лжи. — А я… я просто стоял рядом и молчал, — Фатих опустил голову, и на его лицо упала тень. — Молчал, пока Исо и Оруч послушно повторяли за Шерифом слова о вечной мести и клялись всегда, до последнего вздоха, быть врагами клана Кочари. Я не мог вымолвить ни слова, потому что помнил его угрозу. А Шериф… Шериф в этот момент не смотрел на могилу брата. Он смотрел прямо на меня. В упор. И упивался, просто смаковал свою победу. Он видел, как я ломаюсь изнутри, как его ложь становится законом для моих младших братьев, и понимал, что я ничего не могу сделать. В тот день он не просто связал Исо и Оруча кровной местью — он окончательно похоронил мою юность на той самой могиле. — Я не мог этого выдержать, Фадиме. Моя детская душа просто разрывалась от этой дикости, — Фатих сжал кулаки, вспоминая свое бессилие. — Как только мы вернулись домой, я побежал к бабушке Шерин. Она тогда только-только выписалась из больницы, была слабой, бледной. Я упал перед ней, плакал, кричал, что так нельзя! Говорил, что Шериф совершает грех, что нельзя вести маленьких детей на могилу отца и заставлять их клясться мстить, убивать и всю жизнь враждовать! Я умолял её остановить Шерифа, уберечь хотя бы Исо и Оруча от этой тьмы... Фадиме с надеждой и болью посмотрела на Фатиха, ожидая, что старшая женщина клана должна была проявить мудрость. Но Фатих лишь горько опустил глаза. — Но бабушка… она даже не дослушала меня. Она холодно оттолкнула мою руку и ответила то, что я запомнил на всю жизнь: «Не вмешивайся, Фатих. Ты ещё слишком мал, чтобы судить. Кочари — наши враги. Они забрали моего сына, они пролили кровь Фуртуна. Твои братья должны вырасти мужчинами и защитить свой род, а не быть трусами. Шериф всё делает правильно». В гостиной снова повисла тяжелая, звенящая тишина. Фадиме сидела, словно окаменевшая. Последние иллюзии рушились. Оказывается, эта слепая, всепоглощающая ненависть поддерживалась не просто ложью Шерифа — её сознательно лелеяли и взращивали самые близкие люди, которым мальчики доверяли без оглядки. Бабушка Шерин, ослепленная собственным горем и многолетней враждой, сама подтолкнула внуков в этот ад, даже не подозревая, что благословляет ложь истинного убийцы своего сына. Эта деталь вскрывает старую рану Фадиме, заставляя её вспомнить самый болезненный момент из их общего прошлого с Исо. От этих слов Фатиха у Фадиме перехватило дыхание, а перед глазами с ослепляющей, мучительной чёткостью вспыхнуло одно воспоминание. Прошлое, которое она так долго пыталась спрятать на самом дне души, рвануло наружу с новой силой. Она вспомнила день, когда они с Исо, уже будучи вместе, пошли на кладбище к могилам её родителей. Фадиме тогда стояла чуть позади, сжав руки на груди, а Исо подошёл ближе к надгробию её отца. Она вспомнила, как Исо смотрел на имя её отца, как каменно напряглись его плечи, и как он произнёс: «Дядя Омер… Я тебя всю жизнь ненавидел. И ненавижу до сих пор...». Она понимала Исо — она верила, что в нём говорит справедливая боль сироты, у которого отняли самое дорогое. Она принимала эту ненависть мужа как неизбежную, выстраданную плату за их право быть вместе. Но сейчас… Боже, сейчас эта сцена предстала перед ней в совершенно ином, чудовищном свете. Фадиме почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Вся эта глубокая, яростная ненависть, которую Исо нёс в себе через годы, которую он высказал над могилой Омера Кочари, была соткана из чистой, рафинированной лжи Шерифа! Исо ненавидел невиновного. Исо всю жизнь выжигал собственное сердце яростью к человеку, который не проливал кровь его отца. Мальчик, связанный фальшивой клятвой на кладбище, просто вырос и принёс эту навязанную клятву на могилу врага, пока настоящий убийца, его родной дядя, праздновал победу и оставался безнаказанным. — О Аллах… — сорвалось с губ Фадиме, и она судорожно закрыла рот ладонями, не в силах сдержать новый приступ рыданий. Слёзы обожгли глаза. Ей стало физически душно от этой несправедливости, от этой страшной, извращённой драмы, в которой её любимый муж оказался самой главной, самой слепой пешкой. Фатих смотрел на неё с глубоким, молчаливым сочувствием. Он не перебивал её, видя по её лицу, что она прямо сейчас мысленно перебирает их с Исо жизнь, сжигая в пепел прежние убеждения. — А дальше?.. Что было дальше? — сквозь слёзы тихо спросила Фадиме, чувствуя, как этот бесконечный клубок лжи затягивается у неё на шее. — А дальше я жил в этом доме, окружённый сплошным обманом, — Фатих горько, устало усмехнулся. — Я не мог уйти, я должен был быть рядом с Исо и Оручем. Нас спасали только наши детские игры. Мы тогда даже придумали друг другу секретные клички… Фадиме на мгновение замерла, и из глубин её семейных разговоров с мужем всплыло одно воспоминание. Она перебила его, тихо произнеся: — Исо был «Летающий ястреб»? Фатих удивлённо поднял брови, и на его лице впервые за весь вечер появилась тёплая, искренняя улыбка: — Да… Надо же, ты знаешь об этом. А я был «Летающий сокол». Мы прятались в этом своём выдуманном мире. Но если честно, Фадиме, меня от этого беспросветного горя и от безумия спасла Эсме. — Эсме? — переспросила Фадиме, нахмурившись. — Да, Эсме, — кивнул Фатих. — Она тогда работала в нашем доме. Она была удивительной — невероятно доброй, искренней. Она замечательно относилась ко мне, к Оручу, к Исо… грела нас своей теплотой. Но Шериф… Шериф положил на неё глаз. Бывало, приставал к ней — не то чтобы грубо, но прохода не давал. Эсме всегда чётко держала дистанцию, повторяла ему: «Ты мне только как брат, Шериф». Но он не отступал, его это только раззадоривало. Как-то раз я не выдержал и прямо сказал ему: «Оставь сестру Эсме в покое, отстань от неё». Шериф тогда перевёл всё в шутку, посмеялся, но я видел, как бешено сверкнули его глаза. Он затаил на меня злость. А чуть позже я случайно узнал, что Эсме тайно встречается с Адилем Кочари. С твоим старшим братом. Фадиме резко вскинула голову. Сердце забилось где-то в горле. — Я был искренне, правда рад за них, — продолжал Фатих. — Думал, хоть она вырвется из этого ада. А потом… — Адиля посадили в тюрьму, — бесцветным, онемевшим от шока голосом закончила за него Фадиме. Она помнила этот страшный год, когда брата упекли за решётку. — Да, — подтвердил Фатих, опустив плечи. — Мне было безумно жаль, что с ним это случилось. Но самый кошмар начался потом. Спустя время я заметил, что у сестры Эсме растёт живот. Но к тому моменту она… к величайшему сожалению, уже стала законной женой Шерифа. Её выдали за него. Я подкараулил её, когда никого не было рядом, и прямо спросил: «Эсме, это ребёнок Адиля?» Она не смогла сдержаться, расплакалась навзрыд и тихо сказала: «Да…» Фадиме слушала, и у неё внутри всё переворачивалось. — В тот день — быстро, словно заново проживая тот сумасшедший день, заговорил Фатих. — Шериф поехал с ней в роддом. Дома никого не осталось. И я понял: это мой единственный шанс. Я должен был спасти Эсме и этого ребёнка, вернуть его законному отцу, вашей семье. Я со всех ног побежал к Омеру Кочари. К твоему отцу, Фадиме. Я ворвался в ваш дом… кстати, я тогда мельком видел тебя, ты была совсем малышкой, крутилась там… Я сел перед Омером и вывалил ему абсолютно всё. Рассказал, что Шериф — истинный убийца Мехмета Фуртуна. Рассказал, что Эсме — законная жена Адиля, и что прямо сейчас она рожает его кровного ребёнка в больнице… Я умолял твоего отца вмешаться, остановить Шерифа. Омер выслушал меня, его лицо стало каменным. Он сразу же поехал туда. Но в тот же самый день… Фадиме почувствовала, как по щекам снова хлынули горячие слёзы. Картинка этого рокового дня, разбившего её собственное детство, наконец-то сложилась воедино. Она знала финал этой истории наизусть. — Шериф убил моего отца, — выдохнула Фадиме, и её голос сорвался на глухой плач. — Шесть пуль… Он всадил в него шесть пуль. Фатих посмотрел на неё глазами, полными невыносимой боли и старого, незаживающего раскаяния: — Да… Шериф перехватил его. Мне очень, очень жаль, Фадиме. Если бы я тогда не пришёл, если бы не рассказал твоему отцу эту правду… возможно, Омер Кочари остался бы жив.