Чёрный Дракон Западного Моря

Вода на «Чёрном Драконе» была роскошью, которую не разбазаривали просто так. На торговом судне Тэхена для него, как для владельца груза, всегда держали отдельный чан с пресной водой — нагреют, добавят отвара трав, и можно сидеть, отмокать, пока пальцы не сморщатся, слушая, как за бортом плещется море. Он привык к этому ритуалу: к горячей воде, к мылу с запахом сандала, к тому, что можно не торопиться. На пиратском корабле об этом можно было только мечтать. Пресная вода здесь шла только на питьё и готовку, и каждую каплю экономили, как золото. Мыться приходилось забортной водой — холодной, солёной, которая стягивала кожу и оставляла на ней липкий налёт, который не смывался даже после третьего ведра. Тэхен, поначалу морщившийся от одного вида ведра с мутноватой водой, быстро понял: или ты моешься, или ты воняешь вместе со всей командой. И выбирать не приходится. Он приспособился, как приспосабливается ко всему на этом корабле. Наловчился быстро обливаться с головы до ног, пока вода не растеклась по палубе, натираться куском жёсткого серого мыла, от которого пахло щёлоком и рыбой, и опять окатывать себя, дрожа от холода даже в самый жаркий день. Если на торговом судне мытьё было почти медитацией — неспешной, расслабляющей, то здесь оно превратилось в короткий, почти боевой ритуал: быстро, эффективно, без лишних мыслей. Иногда, если позволял случай, он ждал, пока солнце чуть прогреет воду, и тогда она казалась почти тёплой. Почти. Сначала Тэхену казалось, что пираты только и делают, что пьют, грабят и делят добычу. Но жизнь на корабле, как оказалось, состоит не только из абордажей и пьянок. Когда нет ветра, когда море спокойно, а до следующей жертвы ещё плыть и плыть, пиратам нужно чем-то себя занять. И они находили. С пугающей изобретательностью. Первое, что заметил Тэхен — это азартные игры. Они были везде. На баке, у грот-мачты, в тени фальшборта, даже на бочках с солониной. Пираты играли в кости с таким остервенением, будто от каждого броска зависела их жизнь. Крики, свист, хлопки по доскам — всё это сливалось в постоянный гул, который никогда не стихал до самого вечера. Тэхен смотрел, как проигравший, ругаясь сквозь зубы, отдавал последнюю монету, и думал: как можно так легко расставаться с тем, что добыто кровью и риском? Но пираты не задумывались об этом. И еще Тэхен заметил, что многие пираты что-то коллекционировали. Не просто драгоценности, как он думал сначала, а странные, на первый взгляд бесполезные вещицы. Кто-то собирал монеты, кто-то — пуговицы с мундиров захваченных офицеров, кто-то — бутылки необычной формы. Он ловил себя на мысли, что у пиратов, несмотря на их жестокость, было то, чего никогда не было у него. Они умели радоваться мелочам. Они не копили на будущее, потому что не верили в него. Они жили здесь и сейчас, и в этом было что-то пугающе притягательное.

***

Чонгук стоял у штурманского стола, расстелив перед собой карту Жёлтого моря. Пальцы его скользили по пергаменту, обводя знакомые очертания береговой линии, изрезанной, коварной, усеянной отмелями и крошечными островками. На ней крестиками были отмечены все пиратские бухты, тайные стоянки и порты, где чиновники брали взятки и не задавали лишних вопросов. Карты Восточной Азии, особенно с указанием отмелей, течений и тайных бухт, были секретными документами, которые хранили под замком и передавали по наследству от капитана к капитану. Их рисовали вручную, часто на рисовой бумаге или шёлке, и каждая пометка на них стоила человеческой жизни. Потому что нанесена была с риском разбиться о рифы или быть схваченным патрулём. Корейские и китайские чиновники строго карали тех, кто вывозил карты за границу, считая это государственной изменой. Поэтому пиратские карты были уникальны — они содержали те сведения, которых не было у официальных флотов: где можно укрыться, где брать пресную воду, а где лучше не появляться. Тэхен сидел на табурете у двери и старался не дышать. Он видел карту краем глаза, искоса, и узнавал очертания знакомых бухт, мимо которых проплывал десятки раз, не подозревая, что где-то там, за скалами, прячутся пиратские корабли. Ему хотелось вглядеться, запомнить, но он боялся. Боялся, что капитан заметит его интерес. Боялся, что слишком пристальный взгляд сочтётся за попытку разнюдать то, что пленнику знать не положено. Поэтому он просто сидел, выпрямив спину и положив руки на колени, как примерный ученик в школе, и ловил каждое слово, навострив уши так, что, казалось, даже кончики их слегка подрагивали от напряжения. — Канхвадо, — произнёс капитан, постучав пальцем по точке на карте. — Подходим завтра на рассвете. Бросаем якорь в Восточной бухте, за мысом. В порт идёте на шлюпке. Канхвадо был островом. Бухты здесь были мелкими, а приливы такими коварными, что неопытный капитан рисковал посадить судно на мель, даже не заметив этого. А так же всегда было людно: купцы ждали разрешения на проход в столицу, таможенники проверяли грузы, моряки коротали время в портовых тавернах. Чимин стоял, прислонившись плечом к переборке, и лениво крутил в пальцах нефритовую подвеску (явно из последней добычи). Его лицо выражало глубочайшее удовлетворение, какое бывает у человека, который предвкушает хорошую игру. — А я твой дальний родственник, значит, — протянул он, растягивая слова и посмотрел на Тэхена. — Сын двоюродной сестры твоей матери. Приехал из провинции Кёнсан, чтобы помочь братишке с торговлей. Юный, неопытный, но подающий надежды. Как тебе? Тэхен кивнул, соглашаясь. — Слишком длинная легенда, — отрезал Чонгук, не поднимая глаз от карты. — Запомни главное: улыбайся, кланяйся чиновникам и не смотри на чужие кошельки. Если тебя узнают, я лично спущу с тебя шкуру. Чимин изобразил оскорблённое достоинство. Он обожал такие вылазки. — А я, стало быть, грузчик, — произнес Намджун, распрямляя широкие плечи. — Задача ясна? Никаких драк, никаких краж, — сказал Чонгук, обращаясь к пиратам. — Вопросы? — а это уже лично Тэхену. Намджун и Чимин переглянулись и кивнули.  — Тогда свободны, идите готовиться, — дверь уже открылась, впуская в каюту сырой морской воздух, когда голос Чонгука настиг их снова. — Ким Тэхен, — позвал он. — Останься. Чимин, уже взявшийся за дверную ручку, удивлённо поднял бровь, но комментировать не стал. Дверь за ними закрылась, и Тэхен остался наедине с капитаном. В каюте повисла тишина. Чонгук медленно повернулся, опёрся бёдрами о край стола и скрестил руки на груди.  — Завтра мы сходим на берег, — произнёс Чонгук, разглядывая Тэхена так, будто видел его впервые. — Ты должен сойти за богатого купца. А выглядишь хуже моих матросов. Если ты в таком виде завтра войдёшь в купеческую гильдию, нас вышвырнут оттуда раньше, чем ты успеешь открыть рот. Мне нужно, чтобы от тебя пахло деньгами, а не трюмной водой. Пираты вообще носили что попало: застиранные рубахи, штопаные штаны, рваные куртки, которые пережили уже не один абордаж. Некоторые ходили босиком, даже в холод, потому что сапоги давно развалились. Но Чонгук выделялся. Тэхен, поначалу не решаясь поднимать глаза на капитана, всё же начал замечать детали. Чёрный камзол, который Чонгук носил почти всегда, был сшит из плотной, дорогой ткани, но не блестящей, не кричащей. Пуговицы были серебряные, с гравировкой. Брюки заправлены в высокие сапоги из мягкой кожи. Никаких украшений — ни перстней, ни цепей, только сабля на поясе, рукоять которой была обмотана чёрной кожей. Чонгук не выглядел богачом. Он выглядел как человек, который знает цену вещам. Тэхен же опустил глаза на свои руки. Холщовая роба, которую выдал ему Хосок, была застирана до дыр и провоняла рыбой так, что этот запах, казалось, въелся в саму душу. Под ногтями грязь, которую не вытравить никакой забортной водой. Ладони покрылись мозолями, на указательном пальце правой руки вздулся водяной пузырь, который лопнул ещё утром и теперь саднил при каждом прикосновении. Волосы, когда-то уложенные по последней хансонской моде, превратились в колтун, который он едва мог продрать пальцами. Он не видел своего отражения уже много дней, на корабле, не было ни одного зеркала, но Тэхен мог представить, что выглядит как настоящий нищий. — Вы хотите, чтобы я отмылся, — тихо сказал Тэхен. — Я понял. — Иди. Тэхен коротко кивнул и вышел. Дверь капитанской каюты закрылась за ним с глухим стуком. И тут корабельную тишину разорвал крик. Не просто громкий голос, это визг, высокий, срывающийся, полный такого отчаяния, какое бывает только у человека, доведённого до последней черты. — Ким Тэхен!!! Крик разнёсся по всему корабельному чреву, ударил в переборки, отразился от подволока и ввинтился в уши с такой силой, что Тэхен вздрогнул и едва не подпрыгнул на месте. Он узнал этот голос сразу. Ли Хо. Принц вылетел из трюмного люка, как пробка из бутылки, и понёсся по палубе, расталкивая пиратов, которые не ожидали от изнеженного аристократа такой прыти. Вид у него был совершенно безумный. Волосы, некогда уложенные в аккуратную причёску, торчали во все стороны, словно он пытался вырвать их собственными руками. Глаза принца, красные, воспалённые, бегали по сторонам с выражением крайней степени паники. — Ким Тэхен! — снова завопил он, заметив фигуру в холщовой робе у капитанской двери. — Где ты пропадаешь?! Я больше не могу! Не могу, слышишь?! — он схватил Тэхена за грудки и затряс с такой силой, что у того клацнули зубы. — Я схожу с ума! Понимаешь?! У меня кожа слезает от этой соломы! Я весь чешусь! Сделай что-нибудь! Придумай что-нибудь! Заплати им! Отдай им всё, что у тебя есть, только вытащи меня отсюда! Тэхен попытался высвободиться из его хватки, но принц вцепился в него мёртвой хваткой. В его расширенных зрачках плескалось такое отчаяние, что Тэхену на мгновение стало его жаль. Ли Хо был главной добычей пиратов. Они знали: за него дадут хорошую цену, но только если он останется живым и в относительно приличном состоянии. Поэтому его не били, не морили голодом, не подвергали унижениям на палубе. Но и не баловали: трюм, солома, редкая еда — этого было достаточно, чтобы сломить его дух, но не убить тело. Пираты понимали: если принц умрёт от голода или болезни, выкуп не заплатят. Но если он будет слишком сытым и довольным, он не станет умолять о свободе и не заставит родственников раскошелиться. Поэтому держали его на грани — достаточно плохо, чтобы хотелось сбежать, но достаточно хорошо, чтобы не умереть. Но пираты знали, как обращаться с высокопоставленными пленниками. У них был свой протокол. Первое: пленник должен был написать письмо. Собственной рукой, на своей бумаге, своей печатью. В письме он должен был назвать сумму выкупа, адрес, куда отправлять деньги, и срок, в течение которого нужно уложиться. Без такого письма родственники могли решить, что пленник уже мёртв, и не платить. Поэтому пленников заставляли писать письма несколько раз, пока текст не становился достаточно убедительным. Второе: личная вещь. К письму прилагался какой-нибудь предмет, который доказывал, что пленник действительно в руках пиратов и жив. Чаще всего это был платок, кольцо, кусок одежды или прядь волос. Третье: срок. Пираты давали чёткий срок — от одного до трёх месяцев. Если деньги не поступали в указанный срок, пленника казнили. Иногда просто выбрасывали за борт, иногда отрубали голову и посылали в мешке вместе с новым письмом: «В следующий раз будет хуже». Это была грязная игра, но она работала. Большинство семейств платили, чтобы получить обратно живого человека. — Ли Хо, — начал Тэхен, стараясь говорить спокойно, — успокойся. Я не могу… — Что здесь происходит? Голос Чонгука разрезал воздух, как нож. Капитан стоял на пороге своей каюты, и лицо его не предвещало ничего хорошего. Рядом уже маячили Чимин и Намджун, привлечённые шумом. Где-то поблизости нарисовался Хосок. Принц, увидев капитана, на мгновение замер. Потом отпустил Тэхена, сделал шаг вперёд и, к ужасу всех присутствующих, снова бухнулся на колени прямо посреди палубы. — Капитан Чон! — воззвал принц, и голос его дрогнул, сорвался. — Прошу вас! Умоляю! Поймите меня! Я не могу больше находиться в этом трюме! Я других кровей! Во мне течёт королевская кровь! Я не создан для такой жизни! Проявите милосердие! Выделите мне отдельную каюту! Хотя бы самую маленькую! Хотя бы кладовку! Я заплачу за неё отдельно! Всё, что скажете! Только не трюм! Я не могу… Чонгук смотрел на него сверху вниз, и лицо его не выражало ровным счётом ничего. Ни гнева, ни сочувствия, ни даже брезгливости. Так смотрят на надоедливое насекомое, которое жужжит над ухом, с лёгким раздражением и желанием поскорее от него избавиться. — Намджун, — произнёс капитан ледяным тоном. — Почему пленник не в трюме? — Самовольно покинул, капитан, — прогудел Намджун, и в голосе его послышались виноватые нотки. — Я не уследил. Думал, он спит, а он, оказывается, верёвки перегрыз. — Перегрыз? — бровь Чонгука поползла вверх. — Зубами? — Как бобёр, — подтвердил Намджун. В толпе пиратов, собравшихся поглазеть на представление, послышались смешки. Принц, стоя на коленях, этого не замечал. Он продолжал бормотать уже про то, что его дядя «всех тут повесит на реях», но слова его путались, и уже трудно было понять, угрожает он или умоляет. — Заткните ему рот, — приказал Чонгук, и в голосе его впервые прорезалось раздражение. — И отправьте обратно в трюм. И свяжите на этот раз как следует. Если ещё раз вылезет, ответишь головой, — он бросил взгляд на Намджуна. — Капитан, — подал голос Чимин, выходя вперёд. Глаза его, обычно смешливые, сейчас смотрели холодно и оценивающе. — А так ли нужен нам этот принц? Выкуп за него, конечно, обещан хороший, но хлопот с ним больше, чем с дюжиной детей. Орёт, верёвки грызёт, устроил истерику на всю палубу. Может, проще его того… — он выразительно чиркнул пальцем по горлу, и жест этот получился у него до того будничным, что Тэхена передёрнуло. — И за борт. Принц, услышав эти слова, издал звук, похожий на писк раздавленной мыши. Лицо его побелело как полотно. Он дёрнулся вперёд, схватил Чонгука за край сапога и прижался к нему лбом, уже не бормоча, а буквально захлёбываясь слезами. — Не надо! Пожалуйста! Не убивайте! Я буду тихим! Я буду сидеть в трюме и не издам ни звука! Клянусь духами предков! Клянусь Небесным Императором! Только не убивайте! Я заплачу! Я всё заплачу! Умоляю!!! Чонгук брезгливо высвободил сапог и отступил на шаг. Несколько секунд он молча смотрел на распростёртого у его ног принца, и Тэхену показалось, что в глазах капитана мелькнуло что-то похожее на гадливость. — В трюм, — повторил он устало. — Чимин, чтобы завтра, когда мы сойдём на берег, ты оставил письмо с требованием выкупа. Принца подхватили под руки и поволокли обратно к трюмному люку. Он больше не кричал, только тихо всхлипывал, и плечи его тряслись, как у обиженного ребёнка. Тэхен проводил его взглядом и почувствовал, как в груди шевельнулось сочувствие.

***

После разговора с капитаном Тэхен почувствовал себя невыносимо грязным… Никто не обратил внимания на Тэхена, когда он зачерпнул ведро забортной воды и пошёл в кормовую часть, где за надстройкой было укромное место, скрытое от посторонних глаз. Он разделся. Вода была ледяной, такой, что перехватывало дыхание. Но он не отступил. Он намочил волосы, намылил их, смывая грязь и морскую соль, которые въелись за эти недели. Тёр кожу жёстким мылом и мылся так тщательно, будто хотел смыть с себя не только грязь, но и всё унижение, которое пережил за это время. Он мылся в два раза дольше, чем обычно. Вода стекала по спине, по груди, смывая слои грязи, которые накопились за дни изнурительной работы. Не идеально, не так, как дома, когда можно было сидеть в горячей ванне с травами и ароматическими маслами Одевшись в свежую, хоть и грубую холщовую рубаху, Тэхен ощутил странный прилив бодрости. Ему вдруг отчаянно захотелось нормального чая. Не той бурды, что подавали в обед, а настоящего, горячего. Его собственный мир остался там, на захваченном корабле, но хотя бы маленький ритуал он мог себе позволить. Он заглянул на камбуз. Повар, помешивавший что-то в котле, на вопрос о чае только кивнул в угол: — Вон там, в жестяной банке. Заваривай, только не долго. Тэхен открыл шкаф. На полках стояли банки с травами, мешочки с листьями, какие-то корешки. Он перебрал их, принюхиваясь: это пахло мятой, это — чем-то лекарственным, это — просто сеном. Нормального чая не было. Он нашёл более-менее приличные листья, кажется, зелёный чай, старый, но не безнадёжный, и заварил его в щербатой глиняной кружке. С кружкой в руках он вышел на палубу. И тут его ждало разочарование: палуба была забита. Пираты сидели везде — на бухтах канатов, на бочках, на ступенях трапов, просто на досках, скрестив ноги. Кто-то играл в кости, кто-то чинил сеть, кто-то спал, привалившись к мачте. Ни одного свободного угла. Тэхен прошёлся по палубе, пытаясь найти хоть какое-то место, где можно было бы спокойно выпить чай, не стоя при этом на виду у всех. На корме Хосок проводил перекличку. На баке ругались два матроса. У грот-мачты чинили парус. Тэхен вздохнул и побрёл вдоль борта. Он уже понял, что на этом корабле побыть одному невозможно, и на шагу сделал глоток. Чай был так себе — старый, пересушенный, с горьковатым привкусом. И почти смирился, когда чья-то рука грубо схватила его за шкирку и потащила в сторону люка. — Хватит по палубе слоняться, как неприкаянный, — капитан возник за его спиной бесшумно. — Если делать нечего, займись полезным делом. Сильная рука потащила его вниз по трапу, в трюм. Тэхен едва не расплескал чай, но успел поставить кружку на край ящика. Здесь, под переборками, штабелями лежали тюки с тканью: рулоны шёлка, бархата и тончайшего льна, перевязанные бечёвкой — добыча с недавнего нападения. Чонгук отпустил его ворот и кивнул на гору товара: — Сделай опись. Определи сорт, качество, оцени рыночную цену. Всё, что знаешь. Я хочу знать, сколько мы сможем выручить в Хансоне. Тэхен посмотрел на полсотни рулонов, потом на капитана. Тот прислонился плечом к переборке, скрестил руки на груди и, судя по всему, уходить не собирался. — На глаз это тяжело, — осторожно начал Тэхен, разворачивая один из рулонов и проводя пальцами по прохладной, плотной ткани. — Шёлк из Сучжоу — один сорт, из Ханчжоу — совсем другой. Бархат бывает на хлопковой основе и на шёлковой. От этого цена плавает в разы. Если я ошибусь, мы либо продешевим, либо запросим несуществующую цену. — Ну так определяй, — Чонгук усмехнулся, но в глазах его не было насмешки. — Или ты куда-то спешишь? — Я не спешу, — ответил Тэхен, разворачивая следующий рулон. — Но для точной оценки нужно время. И хорошее освещение. Здесь темно, как в могиле. Чонгук молча взял масляную лампу с крюка и поднёс её ближе. Тёплый свет залил пространство, выхватив из полумрака штабели ткани и кучу ящиков в углу. Тэхен взглянул на капитана, потом на лампу в его руке и снова уткнулся в ткань. — Спасибо, — сказал он коротко. Сделать опись — это работа, к которой он привык. Она требовала знаний, сосредоточенности и времени. И, если честно, в этом шуме и суматохе она была единственным занятием, которое он умел делать по-настоящему хорошо. Он взялся за рулон, пытаясь сосредоточиться, но краем глаза видел, как пират не сводит с него глаз. Молчаливый, неподвижный, он наблюдал за каждым его жестом, и от этого внимания внутри снова закипало то странное, горячее беспокойство, с которым Тэхен никак не мог справиться. Тэхен разворачивал рулоны один за другим, щупал ткань, подносил к свету масляной лампы, иногда даже нюхал — у хорошего шёлка был свой, особый запах, который не спутаешь ни с чем. Чонгук не вмешивался, только иногда задавал вопросы: «Это сколько?», «А это откуда?», «Почему этот дороже?». Тэхен отвечал, сначала сухо, потом всё более подробно, он не замечал, как увлёкся. — Вот это — сучжоуский шёлк, — говорил он, разглаживая рулон на коленях. — Видите, как переливается? Двойная крутка, плотность высокая. За такой в Хансоне дадут не меньше двадцати лян за отрез. А вот это — дешёвый бархат, основа хлопковая, ворс уже начал сыпаться. Его только в провинции продавать, в столице за него и десяти лян не дадут. Чонгук слушал, кивал. Иногда хмыкал, когда Тэхен называл особенно высокую цену. Один раз даже взял рулон из его рук, повертел, прищурившись, и вернул обратно. — Ты где-то учился, купец? — спросил Чонгук. Тэхен выпрямился и ответил не сразу. Он не привык говорить о себе, да и кому тут было интересно? — Учился, — сказал он коротко. — Читать, писать, считать. Отец держал лавку в Пусане, потом расширился. Я с детства при деле. Сначала помогал на складе, потом пошёл в ученики к торговцу. Через год я уже сам ездил в Китай за товаром. К тому времени, как Тэхен закончил, спина у него затекла, а пальцы были в мелких занозах от грубой бечёвки. Он выпрямился, размял плечи и протянул капитану исписанный лист. Кривовато, потому что писал на коленке, но разборчиво. — Здесь всё. Всего пятьдесят три рулона. Сучжоуский шёлк — тридцать два рулона, из них одиннадцать бракованных, но их можно продать по сниженной цене. Ханчжоуский — двенадцать, и ещё девять рулонов бархата. Общая сумма — внизу. Если продавать с умом, можно выручить около девятисот лян. Может, больше, если найти правильного покупателя на шёлк и не продешевить с бархатом. Чонгук взял лист, пробежал глазами. Потом сложил его и сунул за пазуху, рядом с кинжалом. — Хорошо, — сказал он. — Можешь быть свободен. Тэхен кивнул, поднялся по трапу и вышел на палубу. Чай уже остыл. Он взял кружку, допил остатки и пошёл в свою каюту. Усталость навалилась на него тяжёлой волной, когда он закрыл за собой дверь. Он сел на койку, стянул сапоги и лёг, глядя в тёмный подволок.

***

Вечером того же дня в дверь Тэхена постучали. Когда Тэхен открыл, на пороге стоял Чимин, держа в руках аккуратно сложенный свёрток. Сверху, отдельно, лежали кожаные сапоги, новые, натёртые до блеска. — Примеряй, — сказал Чимин, протягивая ему свёрток. — А это, — он кивнул на небольшую шкатулку, которую до этого прятал под мышкой, — твои документы. Подорожные грамоты, купеческое свидетельство, печать. Тэхен взял свёрток и развернул его прямо на койке. Халат оказался не просто приличным, он был великолепен. Тёмно-синий шёлк с серебристым отливом, расшитый по вороту и обшлагам узором из облаков и журавлей. Ткань струилась между пальцев, как вода, прохладная, гладкая. Он видел, как рулоны этого шёлка перегружали в трюм «Чёрного Дракона» пару дней назад. А теперь один из этих рулонов превратился в халат, сшитый, судя по стежкам, умелой рукой. — Ну? — поторопил Чимин, которому явно не терпелось увидеть результат. — Чего стоишь? Примеряй. Мне ещё себя в порядок приводить. Тэхен скинул холщовую робу и нырнул в прохладный шёлк. Халат сел идеально, ни складки, ни залома, ни единого намёка на то, что его шили без примерки. Сапоги оказались чуть великоваты, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Он затянул пояс, расправил рукава и повернулся к Чимину. Пираты превратили его в соучастника. Заставили надеть украденное, продать украденное. Тэхен сжал край халата так, что побелели костяшки, и на мгновение ему захотелось разорвать эту ткань, испортить её, сделать непригодной. Чтобы они поняли, что не всё в этом мире можно купить и надеть. Но он не сделал этого. Потому что внутри, глубже ненависти, жил страх. Чимин присвистнул. Он обошёл Тэхена по кругу, как барышник обходит лошадь на ярмарке, и на лице его расплылась довольная улыбка. — Ну надо же, — протянул он, качая головой. — Вылитый богач. Глаз не отвести. С мозолями уже ничего нельзя было поделать, но если не присматриваться, то в этом халате он действительно выглядел как человек, который привык повелевать, а не подчиняться. Чимин позже тоже преобразился. Он надел халат из тёмно-зелёного шёлка, расшитый золотыми нитями, собрал волосы в аккуратный пучок, закрепив его нефритовой шпилькой, и нацепил на палец массивный перстень с печаткой. Теперь он действительно походил на купеческого сынка, чуть избалованного, самоуверенного, но не лишённого обаяния.

***

Утро выдалось серым и сырым. Туман висел над водой, не думая рассеиваться, и делал очертания берега призрачными, ненадёжными. Тэхен стоял у трапа, вцепившись пальцами в деревянный поручень. Шёлк халата, такого роскошного и дорогого, вдруг показался ему тонким, почти прозрачным. Под ним не было привычной защиты, и он отчётливо ощущал каждое дуновение ветра. Рядом, у самого борта, уже дожидались своей очереди ящики. Их было немного — десяток, не больше, но каждый весил достаточно, чтобы Намджун и двое матросов пыхтели, перетаскивая их к шлюпке. Поверх ящиков, аккуратно перевязанные бечёвкой, лежали рулоны тканей: шёлк, бархат, тончайший лён, захваченные на том самом торговом судне. Тэхен смотрел на этот товар, и внутри всё сжималось. Его товар. Его фарфор. Всё это было украдено у него и у других, а теперь он сам должен был везти это на берег и продавать, как будто так и надо. — Если тебя узнают, — сказал Чонгук и чуть наклонил голову, его взгляд стал тяжелее, — если ты моргнёшь не в ту сторону или ляпнешь что-то, что наведёт на след, я тебя достану даже из самой глубокой ямы. Ты меня понял? Тэхен сглотнул. Комок в горле стал размером с кулак. Он коротко кивнул, не доверяя голосу. Тяжёлые ящики опускали на верёвках, матросы кряхтели, матерясь сквозь зубы, а Чимин, стоя на корме шлюпки, ловко расставлял их, чтобы центр тяжести был правильным. Тэхен наблюдал за этим, чувствуя, как внутри поднимается тошнотворная смесь из стыда и бессилия. — Всё, капитан, готово! — крикнул Намджун, запрыгивая в шлюпку и поднимая весло. — Тогда — отчаливаете, — Чонгук кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Тэхен не мог прочитать. Тэхен спустился по трапу. Ступени, покрытые ночной росой, скользили под ногами, но он держался, стараясь не смотреть на воду. Шлюпка, нагруженная товаром, сидела в воде ниже обычного, почти по самые борта. Ящики с фарфором стояли в центре, перевязанные верёвками и укрытые сверху брезентом, чтобы солёные брызги не испортили ткани. Тэхен сел на носовую банку, рядом с ящиками, и положил руку на шершавое дерево. Внутри, под крышкой, лежал селадон. Его селадон. Он провёл пальцами по грубой доске, чувствуя, как дерево впивается в ладонь. Намджун тяжело опустил вёсла в воду, и шлюпка рывком отошла от борта «Чёрного Дракона». — Плывём, между прочим, в Восточную бухту, — Чимин поправил рукав халата, стараясь не задеть рулоны шёлка, которые лежали у его ног. — Там удобный спуск к рынку. Причал грязный, но зато никто лишних вопросов не задаст. Как причалим — сразу начинаем разгрузку. — А если кто-то спросит, откуда товар? — спросил Тэхен, глядя, как корпус «Чёрного Дракона» медленно тает в тумане. — Ты — купец из Нанкина, — терпеливо, как ребёнку, повторил Чимин. — Товар — твой. Документы на месте. Печати подлинные. Никто не станет копать глубже. В Канхвадо любят серебро, а не правду. Намджун молча грёб, и лопасти вёсел рассекали серую воду с мерным, успокаивающим плеском. Тишину нарушал только крик чаек где-то далеко впереди… Шлюпка мягко ткнулась носом в песок. Намджун выпрыгнул в воду по колено и подтянул лодку к причалу, чтобы не болталась. На берегу, у самой кромки, уже стояли двое грузчиков в грязных передниках и с любопытством разглядывали шлюпку. — Выходим, — сказал Чимин и первым шагнул на причал, протягивая руку Тэхену. Тэхен перешагнул борт. Ноги, привыкшие к качке, на мгновение подогнулись, и он схватился за плечо Чимина, чтобы удержать равновесие. Он обернулся на шлюпку. Намджун уже стаскивал с неё ящики, тяжело кряхтя и матерясь вполголоса. Ткани, перевязанные бечёвкой, он перекинул через плечо, как мешки с мукой. Грузчики уже подошли ближе, переговариваясь между собой, и Тэхен, собрав волю в кулак, шагнул к ним, вскинув голову и расправив плечи. — Отнесите это в гильдию, — сказал он голосом, в котором не было ни тени сомнения. — Осторожно. Там селадон. Если разобьёте, не расплатитесь. Грузчики переглянулись, но спорить не стали. Тэхен выдохнул, пряча дрожащие руки в широкие рукава халата, и направился вперёд, в город. Они прошли через рыбацкие кварталы, миновали низкие глинобитные дома с крышами из рисовой соломы, перебрались через грязный ручей по шаткому деревянному мостку и вышли к торговым рядам. Здесь уже кипела жизнь. Купцы раскладывали товары, чиновники в форменных шапках проверяли грузы, носильщики сновали с тюками на спинах, а где-то вдалеке, у соляного склада, визжали свиньи, которых грузили на баржу. Тэхен волновался. Но он заставил себя идти ровно, держать спину прямо, смотреть вперёд. Он вспомнил всё, чему учился годами. Переговоры, сделки, торг — это была его стихия. Единственная стихия, в которой он чувствовал себя увереннее самого капитана Чона. И когда они вошли в купеческую гильдию, когда чиновник поднял голову от бумаг и окинул их оценивающим взглядом, когда начался разговор о ценах и пошлинах, Тэхен вдруг понял, что страх отступил. Он говорил спокойно, взвешенно, называл цифры, торговался, улыбался и кланялся в нужных местах. Чимин подыгрывал ему великолепно, кивал, поддакивал, вставлял нужные реплики. Намджун стоял у дверей. Часть товара продали в первой же гильдии. Селадон ушёл по хорошей цене, местные купцы знали толк в фарфоре и готовы были платить. Жемчуг тоже разошёлся быстро. Синьку пока придержали, Чонгук велел продавать её только в Хансоне, где цена будет вдвое выше. Тэхен вёл учёт каждой сделке, каждому ляну серебра, и делал это с такой дотошностью, что даже Чимин, заглянув в его записи, уважительно хмыкнул. Когда они вышли из гильдии, солнце стояло уже высоко, и улицы заполнились народом. Намджун, тащивший на плече мешок с выручкой, не отставал от Тэхена ни на шаг. Он следовал за ним, как тень, как приклеенный, и Тэхен чувствовал его присутствие спиной. — Вы можете не ходить за мной в сортир? — не выдержал Тэхен, когда они свернули в боковой переулок. — Не могу, — спокойно ответил Намджун. — Приказ капитана. Если ты сбежишь, он меня четвертует. — Я не собираюсь бежать. Тэхен вздохнул и смирился. По пути к причалу они прошли через рыночную площадь, и здесь, среди рядов с овощами и фруктами, Чимин вдруг остановился, принюхался и заявил, что не может вернуться на корабль без съестных припасов. — Хочу свежих персиков. И вяленой хурмы. И вот этих груш, глянь, какие крупные! И, может быть, того копчёного угря, который пахнет так, что у меня слюнки текут. И пару бутылок местного вина на пробу. Скажем капитану, что это сувениры. В память о Канхвадо. Намджун закатил глаза, но спорить не стал, он и сам был не прочь полакомиться чем-то, что не провело последние полгода в бочке с рассолом. Они накупили фруктов, овощей, мешочек рисовых сладостей и две пузатые бутылки из тёмного стекла, которые продавец клятвенно заверил как «лучшее вино к востоку от Шаньдуна». Чимин, вжившийся в роль настолько, что, кажется, сам в неё поверил, торговался с продавцом отчаянно, с азартом, и в итоге сбил цену почти вдвое. На корабль они вернулись усталые, но довольные. Чонгук ждал их на палубе, и когда Чимин вывалил к его ногам мешок с серебром, а Тэхен протянул свиток с подробным отчётом о каждой сделке, капитан лишь коротко, одобрительно кивнул. Вечером на палубе устроили дележку. Пираты собрались у грот-мачты, расселись на бочках и бухтах канатов, и Хосок, вооружившись списком и кошельком с серебром, начал распределять добычу. Каждый получал долю согласно своему рангу: матросы — поменьше, старшие — побольше, капитан — львиную часть. Пираты смеялись, хлопали друг друга по спинам, кто-то уже разливал ром, и в воздухе стоял тот особый гул довольства, который бывает только после удачного дела. Тэхен стоял в стороне, привалившись спиной к фальшборту, и смотрел на всё это со смешанным чувством. — Ким Тэхен, — голос капитана раздался неожиданно близко. — За мной. В капитанской каюте было так же, как и в прошлый раз: карты на стенах, сундуки с золотом, оружие, развешанное по переборкам. Чонгук сидел за столом, перебирая серебряные монеты. Он отсчитал несколько штук, положил их стопкой и подтолкнул к краю стола. — Твоя доля, — сказал он. — За сегодня. Тэхен подошёл и взял монеты. Они были холодными, тяжёлыми, и их было больше, чем он ожидал. Несколько лян серебра — не состояние, но вполне достаточно, чтобы купить себе что-то существенное. — До заката у тебя свободное время, — продолжил Чонгук, не глядя на него. — Хочешь что-то купить на берегу — возьми Намджуна. Он проводит, — сказал капитан и отвернулся к бумагам.

***

Тэхен снова вышел на берег. Теперь, когда дело было сделано, когда он не был скован грузом ответственности за исход переговоров, город показался ему другим. Он шёл по рыночным рядам, вдыхая запахи специй и жареного мяса, слушал крики зазывал, разглядывал товары, разложенные на прилавках. Намджун топал сзади. Подушку он нашёл у торговца тканями, набитую гречишной шелухой, в чехле из грубого, но чистого льна. Одеяло было стёганое, на овечьей шерсти, тёплое и уютное. Он долго торговался, сбил цену на треть и в итоге заплатил ровно столько, сколько планировал. Когда он вернулся в свою каюту, уже стемнело. Он толкнул дверь плечом, так как руки были заняты покупками, и замер на пороге. На его койке, прямо посреди жёсткого дощатого ложа, лежало зеркало. Оно было бронзовым, тщательно отполированным до такого блеска, что в него можно было смотреться, как в водную гладь. Ручка была отлита в виде переплетённых драконов, а по краю круглой рамы шла тонкая гравировка — облака, луна и летящие журавли. Тэхен улыбнулся. Он поднёс зеркало к лицу и впервые за много дней увидел своё отражение. Исхудавший, с заострившимися скулами, с тёмными кругами под глазами и обветренными, потрескавшимися губами. Царапина на подбородке, которой он не заметил. Он бережно положил зеркало на табурет, расстелил на койке новое одеяло, взбил подушку и лёг. Впервые за долгое время ему было тепло и мягко.

***

Ночью Чимин спустился в портовый квартал Канхвадо, где среди причалов и складов ютилась лавка старьёвщика по имени Хван. Глухого, как пробка, и слепого на оба глаза, если дело касалось происхождения товара. Именно через таких людей пираты обычно и передавали требования выкупа: письмо оставляли у перекупщика вместе с какой-нибудь личной вещью пленника, а тот уже, за малую мзду, доставлял свёрток во дворец через цепочку посредников. Чимин сунул старику серебро, конверт с требованиями и платок Ли Хо, который теперь должен был стать доказательством того, что он жив.  Задача была не из лёгких.  Загонял его капитан. Чимин то, Чимин сё. Он еле успел на рынок за зеркалом.  Несколькими часами ранее Чонгук так вообще отчитал обоих: — Вы зачем на берег ходили? За фруктами? Невесть сколько торговались за персики, пока купец стоял без присмотра и хлопал глазами. А если бы сбежал, вы бы даже и не заметили! Намджун виновато опустил глаза. Чимин хотел возразить, но осёкся. — Идите с глаз долой, — сказал капитан.

*** 

Следующим утром «Чёрный Дракон Западного Моря» снялся с якоря на рассвете. Шлюпку подняли на борт, и корабль, тяжело переваливаясь с волны на волну, взял курс на северо-запад. До следующего порта, маленького городка на побережье Хванхэ, где у Чонгука имелся свой человек на таможне, предстояло идти дня три, если ветер будет попутным, и все пять, если море решит показать характер. Тэхен проснулся до того, как прозвучала рында. В каюте было холодно, одеяло, купленное вчера, спасало, но не настолько, чтобы не чувствовать, как сырость просачивается сквозь доски обшивки. Он полежал немного, глядя в тёмный подволок, потом вздохнул, откинул одеяло и сел, свесив босые ноги на ледяной пол. Вчера его не заставляли мыть палубу. Впервые за всё время, проведённое на корабле, он получил передышку. Хосок, скрепя сердце и бормоча что-то про «разбаловали купца», выделил ему замену. Какой-то молодой матрос по имени Ин Сом драил палубу вместо Тэхена. Но сегодня поблажка кончилась. Тэхен натянул холщовую робу, которая после вчерашнего шёлкового халата казалась особенно грубой и колючей, сунул ноги в разношенные сапоги и выбрался наружу. Палуба была пуста. Только вахтенный на баке, закутанный в плащ, лениво переругивался с рулевым, да где-то в камбузе уже гремел посудой Сокджин, который всегда вставал раньше всех, потому что завтрак для тридцати голодных пиратов сам себя не приготовит. Море было спокойным. Волны лениво лизали борта, ветер дул ровно, без порывов, и корабль шёл плавно, как по маслу. Тэхен зачерпнул ведром забортную воду, взял швабру и принялся за работу. Он уже наловчился, достаточно, чтобы не разбрызгивать воду по сторонам и не оставлять грязных разводов. Он повторял про себя наставления Хосока, как молитву, и работа спорилась. А потом всё пошло не так. Он зацепился ногой за бухту каната, которую кто-то бросил прямо посреди палубы. Споткнулся. Ведро качнулось, накренилось, и мутная забортная вода выплеснулась на доски, растеклась огромной лужей, захватывая пространство от грот-мачты почти до самого трапа, ведущего на мостик. — Чёрт, — выдохнул Тэхен, хватаясь за швабру. Он не успел. Дверь кормовой надстройки распахнулась, и на палубу вышел человек, которого Тэхен никогда раньше не видел. Среднего роста, худой, как скелет, обтянутый кожей, с ввалившимися щеками и тёмными, запавшими глазами, которые смотрели на мир с выражением глубочайшего, вселенского отвращения. Весь его вид говорил о том, что этот человек либо недавно воскрес из мёртвых, либо очень близок к тому, чтобы в них обратиться. Он замер на пороге, уставился на лужу, потом перевёл взгляд на Тэхена, застывшего со шваброй в руках, и криво усмехнулся, обнажив ряд острых зубов. — Парень, — произнёс он голосом, напоминающим скрежет гравия по днищу лодки, — это пиздец. Тэхен моргнул, не зная, как реагировать. Пират, имени которого он не знал, обвёл палубу долгим, тоскливым взглядом и продолжил тем же скрежещущим, лишённым всякого выражения голосом: — Я сейчас пойду к Хосоку. И скажу ему, что ты устроил тут пруд. А Хосок, если ты ещё не заметил, человек серьёзный. Он с тебя три шкуры спустит. Четыре. Может, даже пять, если будет в настроении. А он будет в настроении, потому что вчера с вечера у него болела голова, а когда у Хосока болит голова, он злой. — Да хоть самому капитану, — ответил Тэхен с вызовом, хотя сердце его ушло в пятки. — Я не нарочно. Я споткнулся. И вообще, кто вы такой? Я вас раньше не видел. Пират смерил его долгим, оценивающим взглядом, словно решая, стоит ли этот чужак того, чтобы на него тратить слова. Потом развернулся и, не прощаясь, направился к трапу, ведущему на мостик. Поднялся, по-прежнему не говоря ни слова, подошёл к рулевому, молодому парню, который стоял за штурвалом всю ночь и уже клевал носом, и молча ткнул пальцем в сторону. Рулевой, кажется, понял без слов. Он поспешно уступил место, пробормотал «доброе утро, господин Мин», на что пират не ответил, и исчез внизу. — Мин Юнги, — раздался знакомый голос за спиной, и Тэхен вздрогнул от неожиданности. Чимин возник словно из ниоткуда, привалился плечом к грот-мачте и скрестил руки на груди. — Штурман. Лучший в Жёлтом море, если верить капитану. — Он всегда такой… дружелюбный? — спросил Тэхен, пытаясь одновременно вытирать лужу и слушать. — Он был в запое, — просто сказал Чимин. — Две недели. Не выходил из каюты. Сокджин носил ему еду, но он почти не ел. Только пил. У него была годовщина. — Годовщина чего? — Смерти жены, — Чимин произнёс это тихо, без своей обычной ехидцы, и Тэхен вдруг понял, что этот человек, оказывается, умеет быть серьёзным. — Она умерла три года назад. Роды. Ребёнок тоже не выжил. Каждый год, в одну и ту же неделю, он запирается и пьёт. Пьёт так, что любой другой на его месте давно бы отправился к праотцам. А он выживает. И потом выходит вот такой. Как будто из могилы вылез. У Тэхена вдруг защемило в груди. Он тоже знал, что такое терять. У него тоже не было никого, кто ждал бы его на берегу. Но он, в отличие от этого человека, хотя бы не топил своё горе в бутылке. Может быть, потому что понимал: если начать, обратной дороги уже не будет. — Капитан Чон его ценит, — продолжил Чимин, и голос его вернулся к привычному, чуть насмешливому тону. — Говорит, что Юнги чувствует море, как никто другой. Может предсказать шторм за полдня до того, как он начнётся. Может провести корабль через такие рифы, где даже чайки боятся летать. Кстати, о капитане, — Чимин понизил голос и наклонился ближе. — Если он сейчас выйдет и увидит, что ты тут разлил, не боишься, что прилетит? — Мне? — Ха. Нет. Мне. — Мне всё равно, — добавил Тэхен, но сам при этом ускорился. Швабра залетала в его руках с удвоенной скоростью, и лужа, ещё минуту назад бывшая размером с небольшой пруд, стремительно уменьшалась. На мостике тем временем происходил свой разговор. Чонгук, вышедший на палубу, поднялся по трапу и подошёл к Юнги. Тот стоял, положив руки на штурвал, и смотрел вдаль. — Очухался? — спросил Чонгук без предисловий. — Более-менее, — голос Юнги звучал глухо, как из бочки. Чонгук помолчал, перевёл взгляд на палубу, где Тэхен с остервенением тёр доски. Юнги проследил за его взглядом и скривился. — Что это за чудо на корабле? — спросил он тоскливо. — Он же тут потоп устроит рано или поздно. Я всего пять минут за штурвалом, а он уже успел вылить полведра воды. И это не море плеснуло, это он сам. Споткнулся о канат и вылил. Позорище. — Купец. В первый день он вообще не понимал, с какой стороны браться за швабру. — Заметно, — буркнул Юнги. — Дай ему время. Хосок научит его уму-разуму. Упрямый, сволочь. Но не сдаётся.