Наши страдания

Миги сжимал кассету так, будто держал в руках не магнитную ленту, а остывающее сердце брата. Пластиковый корпус нагрелся от его ладони — или это просто пальцы горели, вплавляя улику в кожу. Запах старого магнитофона, пыли и признаний всё ещё витал в ноздрях после того, как он прослушал запись в пустом кабинете музыки. Голос Дали, искажённый шипением плёнки, признавался в любви, которая пахнет гарью и мятой. «Я нашёл только одну кассету…» — эхо собственного шёпота ударилось о стены коридора, и Миги почувствовал, как слова превращаются в стеклянную крошку на языке. — Миги, всё хватит играть в прятки, я тебя нашёл. Голос Дали не прозвучал — он распорол тишину, как лезвие вскрывает конверт с секретом. Миги обернулся и увидел брата: тот стоял в проёме, и солнечный свет из окна резал его фигуру пополам — одна половина в золоте, другая в тени, будто сам бог не мог решить, ангел это или что-то, что только притворяется ангелом. Рука метнулась под парту. Пластик кассеты царапнул дерево — звук, похожий на сломанный ноготь. — Дали, пожалуйста, остановись. Это безумие. — Миги смотрел в глаза старшего брата и видел там отражение собственного страха, искажённое, как в кривом зеркале комнаты смеха. Дали двигался не шагами — он перетекал через пространство, как масло по воде. В одно мгновение он был в трёх метрах, в следующее — уже прижимал младшего к стене, и стена была холодной, как надгробие, а дыхание брата — горячим, как пепел. — Ты слушал, да? — голос Дали стал низким, вибрирующим, будто говорил не человек, а сама земля под школой. — Ты слышал, что я сказал там. На плёнке. Миги хотел ответить, но тело предало — он почувствовал, как сталь входит в ткань рубашки. Не боль. Пока нет. Только звук разрываемой материи — мерзкий, влажный треск, будто кто-то рвёт кожу с живого. Белая ткань повисла лоскутами. Дали провёл ножом по телу брата, и рваная рубашка упала на пол, как сорванные лепестки лилии. Сталь холодила кожу Миги, оставляя за собой дорожку мурашек — нервные окончания плясали под лезвием, как искры над костром. — Малыш, может позволишь, чтобы я расчленил тебя? — голос старшего близнеца сочился мёдом с примесью ржавчины. — Нет, не надо пожалуйста, не убивай меня! — Миги вжался в стену, и слёзы струились по его лицу, как весенний ручей по первому льду. Дали коснулся мокрых щёк кончиками пальцев — влага впиталась в кожу, и он почувствовал, как внутри разливается тепло, похожее на расплавленный шоколад, текущий по венам. — Миги, убивать я тебя не буду, но сделаю кое-что пожёстче. Пол встретил спину младшего близнеца холодом предательства. Дали рванул штаны вместе с бельём — ткань треснула, как натянутая струна, лопнувшая в самый неподходящий момент. Ширинка расстегнулась со звуком разрываемой тишины. — Что ты делаешь? Нет! Пожалуйста, не надо… — голос Миги сорвался на хрип, страх застыл в горле комком ваты. — Заткнись, из-за твоих криков у меня голова болит. Если бы ты не убегал, я бы не сделал тебе больно. Вход был резким, как удар молнии в сухое дерево — треск плоти, разрываемой грубой силой. Миги закричал так, что стены класса, казалось, содрогнулись. Слёзы хлынули фонтаном, разбиваясь о пыльный пол солёными брызгами. — Нет! Дали! Пусти меня! Мне больно! — А я тебя нежно не собираюсь. Пожёстче тебе станет приятней. — Дали вцепился в бёдра брата, как коршун в трепещущую добычу, сжимая с силой тисков. Миги царапал паркет ногтями, оставляя кровавые борозды — агония разливалась по телу огненной рекой, сжигая всё на своём пути. Он вспомнил о кассете, спрятанной под партой — единственном свидетеле, который мог бы рассказать правду. — Дали, остановись, прошу тебя… — голос был едва слышен, как шелест осенних листьев под ногами. — Это твоё наказание, птенчик. Если будешь ещё так убегать от меня, будет ещё больнее, поверь мне. Когда старший близнец вышел из него, воздух наполнился запахом пота и крови — сладковато-металлическим коктейлем, оседающим на языке. Дали откинулся на пол, тяжело дыша, с застывшей на губах улыбкой хищника, только что насытившегося плотью жертвы. Миги поднялся, дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру. Он натянул разорванные штаны, дрожащими пальцами ощупал пол под партой — кассета была на месте. Холодный пластик в ладони — единственная нить надежды, якорь в этом море боли. Он вышел из заброшенного класса, оставляя за спиной запах разбитой невинности и тихий смех старшего брата, всё ещё разносящийся эхом между заплесневелыми стенами. Продолжение следует...