Хроники Глухомани

Что можно подарить другим на Новый год в столь плачевных обстоятельствах, находясь в добровольном заточении посреди полнейшего Терра Инкогнито? В магазин даже за банальными и тривиальными цветами не сходишь. Можно в отчаянии что-то в лесах найти попытаться, но столь неразумная затея рискует закончиться крайне плачевно. И что тогда остается? Рисунок нарисовать? Стишок рассказать? Звучит очень по-детски, но мне ведь еще и семнадцати не исполнилось, какой же с меня спрос? К тому же, вовсе не обязательно было делать все настолько банально. А что если устроить небольшое дилетантское представление? Просто выучить и прочесть стихотворение — это уровень младшей школы. Если же ты собираешься выступать перед почтенной публикой, важным становится все. Выбор стиха для декламации, тренировка этой самой декламации, твой внешний вид, атмосфера в зале... Именно это я и решил сделать. Решил подарить всем небольшое представление. ***** Одинокая свеча на столе. Свет погашен. Я стою в черной, наспех сделанной из найденной в доме ткани накидке, скрывающей даже лицо. Застыв словно в молитве над свечой, я начинаю декламацию. Свеча горела на столе, свеча горела... Произведение Пастернака приобретает звучание магическое, таинственное. Но вот я дохожу до предпоследнего четверостишия, поминаю ангелов...И в этот момент крайне эффектно развожу руки, одновременно сбрасывая темную накидку и включая свет. Стих заканчивает уже не мрачная фигура, но девушка в чисто белых одеждах. Длинная белая юбка, одолженная без спроса у мамы. Белые колготки. Белая рубашка — моя личная, мужская, но сейчас этого не заметно. А ещё были туфли. Белые туфли на каблуках, взятые без спроса уже у тетушки Марии. Они оказались мне почти по размеру. От выходки моей все были в истинном восторге. Взрослые женщины от стиха и представления, Лиде же больше понравился мой образ "ангела". Никто даже не возмутился насчет одолженной одежды. Ровно наоборот, и матушка, и Самойлова заявили, что я могу это все не возвращать, оставить себе. Что, впрочем, немудрено, ибо белые вещи в нашей глухомани носить было весьма непрактично. Конечно же потом был и самый классический праздник. Ел я аккуратно, стараясь не запачкать своих белоснежных одежд. Уж очень мне нравилось чувствовать собственную красоту, нарядность. Наверное впервые в жизни мне было действительно важно как я выглядел. Тетушка Мария, как единственная выходящая в мир, подготовила для всех нас уже материальные подарки. Дочери своей она подарила туристическую палатку. Лида, как оказалось, весь последний год порывалась уйти в лес с ночёвкой. Матушка моя получила от подруги тяжелую коробку, заполненную книгами. Полная коллекция сочинений Пришвина, которого мама почему-то сильно обожала, и по которому очень скучала. Ну а для меня подарком стали... два платья. Два очень необычных, сшитых, по всей видимости на заказ, платья. Черное, нарядное, строгое, пышное внизу и немного приталенное сверху... Платье не дворянки, но все-таки весьма важной дамы из позапрошлого или начала прошлого века. И еще столь же длинное, но весьма свободное платье русской крестьянки. Нарядное, праздничное платье, само собой. Представить себе сельскую женщину постоянно щеголявшую в подобных одеждах я просто не мог. И вот ведь какая оказия... В любой другой день этот подарок вызвал бы у меня недовольство и разочарование. Ну, право слово, какой мне прок в одежде, тем более что костюмы эти даже самая настоящая женщина могла бы разве что надевать на маскарады? Однако именно в тот день, в тот вечер, в своем белом "ангельском" наряде, я был даже рад этим платьям. О, не до восторга безумного, но все-таки подарок был записан в разряд приятных. Спать я пошел, как и все прочие, в хорошем настроении. Выпить мне так и не довелось, да и матушка с тетей Марией на алкоголь не налегали, так что утро ожидалось спокойным, приятным. Я с большим наслаждением улегся в свою теплую удобную постель и мигом провалился в сон. В сон странный и до крайности необычный. ***** Довелось мне однажды услышать, дескать люди видят самые разные сны. У одних они цветные и яркие, а у других чуть ли не черно-белые, аки телевизоры древние. Одни хорошо запоминают сны, другие совсем не помнят. Одним снится странная, но очень скучная ерунда, а другие в Царстве Грез настоящие приключения переживают. У меня со снами все было, как правило, очень скучно. За исключением редких и очень ярких кошмаров, я своих снов почти не запоминал. Но этот сон, увиденный мной в Новогоднюю ночь, въелся в мой разум так глубоко, что от него при всем желании не избавиться. Я запомнил его в каждой мелкой детали: расположение ёлок вокруг небольшой поляны, блеск снега, покрывающего их могучие ветви. И, конечно, странную девушку. В зеленом, словно бы сделанном из лоскутов окрашенной кожи, коротком платье, очень высокая, вдвое выше меня, с чуть золотистой, непривычной для глаза кожей. Но что воистину выделяло ее, так это волосы. Или то, что их заменяло, ибо вся прическа её, казалось, состояла из трав и листьев, с редким вкраплением маленьких веточек. Пышные «волосы», в которых зеленый причудливо перемешивался с красным и желтым. А еще лицо... Лицо неземное, чуждое, но очень доброе и любопытное. Она вышла из-за ёлок и прошла на середину поляны. Босая и полуголая, незнакомка нисколько не смущалась ни снега, ни холода. Она подошла ко мне и что-то сказала. Я четко видел, как двигались её губы, но из-за рта великанши не появилось ни единого звука. Но странным образом даже эта тишина обладала какой-то особой силой, силой успокаивающей, исцеляющей душевные раны. Я не слышал её, но отчего-то понимал, что она мной очень довольна. А потом незнакомка встала и, сделав на прощание странный знак руками, ушла. Я помню этот знак, но при всем желании не смогу воспроизвести ничего подобного, у меня просто не хватит гибкости пальцев. Однако, проснувшись, я в первую очередь бросился к столу и нарисовал его на листе бумаги. На дворе стояло самое раннее утро, но мне совершенно не хотелось спать. И всё же я снова лег в постель, словно надеясь увидеть продолжение сна, услышать слова траволасой, гротескно прекрасной великанши. Увы, но сделать это у меня так и не получилось. Я просто лежал в полудреме и видел ту самую снежную поляну. Пустую поляну. Долежался, в конце концов, до страшной головной боли, от которой пришлось избавляться аптекарским методом. Странно, но сон совершенно не вдохновил меня ни на какие безрассудства. Я не отправился в лес, чтобы найти ту загадочную еловую поляну, не попытался ни описать великаншу в стихах, ни нарисовать на бумаге. Даже будь я великим художником или поэтом, это было бы бесполезно. Слишком много в ней было неуловимого: чуждого, величавого, неописуемого. Все слова совершенно бледнели перед её образом. Образом, который не канул в забвение, как другие сны, но остался на грани моего сознания. Она стала как живущая далеко-далеко мама для любящего сына. Нечто, о чём постоянно не думаешь, но всегда помнишь. Многое изменилось той Новогодней ночью. И в первую очередь изменился я сам. ***** О, я вовсе не пытался списывать всё на мистику, на заколдовавшую меня великаншу. Я скорее склонялся к мысли, что изменения эти накапливались все последние месяцы и проросли во что-то именно в ту самую ночь. Внимание, восторг, осознание собственной красоты и радость от этих мыслей... Всё это имело значение. Впрочем, осознал произошедшую перемену я далеко не сразу. Когда я встал с кровати ранним днем, у меня жутко болела голова. Я вспомнил, что у мамы где-то в комнате должны быть таблетки. Тихонько прошел по коридору, прокрался внутрь... И обнаружил, что диван её совершенно пуст. Больше сказать, на нем даже никто и не спал. Странная складка на покрывале осталась ровно такой же, как вчера, когда я одалживал юбку. Удивился я преизрядно, но голова-то ещё болела, а таблеток я у матушки не нашел. Не слишком соображая от боли, я поплелся в комнату к тетушке Марии, ибо искать самому нужное лекарство в здоровенной местной аптечке мне в таком состоянии не хотелось. Однако Самойловой в комнате не оказалось. Ровно наоборот, на ее большой, наполовину пустующей сейчас кровати мирно спала моя матушка, и нимало этого не стеснялась. Разумеется, это породило немало вопросов, объяснений... ***** Впрочем, все пошлые мысли на этот счет были совершенно неуместны. Отношения между Анной и Марией оказались куда ближе, чем мне думалось, но всё-таки за рамки дружеских не выходили. О да, с тех пор они всегда спали вместе, а мамина комната сама собой вновь стала свободной. Однако никакими непотребствами две женщины не занимались. Просто матушке моей смертельно надоел неудобный диван, а тетушка Мария... Она куда лучше высыпалась, когда рядом с ней кто-то спал. Хоть кто-то. Хотя со стороны это всё, конечно, смотрелось невероятно странно, и потребовалось немало разговоров, чтобы всё прояснить. Но и это не стало главным новогодним событием того дня. Дело в том, что не только моя матушка провела ночь вне собственной постели. Лида, мелкая поганка, также решила, что спать в своей комнате будет слишком скучно. Только в отличие от моей матушки, она решила пройтись чуть подальше и испытать на прочность новую палатку. Палатку, которая для зимних ночевок вообще-то не предназначалась. Слава богу, всё более-менее обошлось. Новогодняя ночь выдалась теплой, девочка не замерзла насмерть и даже ничего не отморозила. Правда, и без последствий эта авантюра не прошла — маленькая Самойлова заработала очень жесткое воспаление легких. Настолько жесткое, что её маме пришлось через лес с ней на руках пробираться, а потом на машине местного фельдшера вести девочку в город, в больницу. Температура под сорок — это не шутки. К счастью, всё обошлось, и врачи поставили девочку на ноги. Однако пока она лежала в больнице, матушка её дома вообще не появлялась, жила в городе у кого-то из друзей. Что тоже сильно нарушило ход привычного и не позволило сразу заметить не столь яркие, но очень глубокие перемены. ***** Есть такая идиома: «Стерпится — слюбится». Говорят так, как правило, про навязанные отношения. Так и представляешь девушку, которую против воли выдают замуж, и матушка, успокаивая несчастную, говорит сии слова. И ведь это не глупость какая, так оно часто и получается. Люди ко многому привыкают, находят радости в том, что имеют. Идиома сия работает ко многим вещам применительно, даже никакого отношения к любви не имеющим. Представляется тут уже юноша, которого отец ремеслу своему учит, наставляет. А мальчик, может, не пиво варить хочет, а воином великим стать мечтает. Но не станет. А потом глядишь и порадуется, на бедных калек безруких глядя, что дело у него хоть и скучное, зато хлебное и безопасное. И сыну своему также ремесло передаст, никаких причитаний не слушая. Что-то подобное произошло и со мной. С самого начала я принимал своё новое положение, необходимость девушкой притворяться, как ношу. Ношу не самую тяжкую, но всё-таки неприятную. И не столько одежда меня не устраивала, с ней-то я быстро стерпелся, сколько постоянное напряжение мыслей. А ну как чего не так скажешь, и парня в себе выдашь? Больше сказать, каждый раз, когда я о себе что-то говори"ла", каждый раз, когда матушка меня дочкой звала, или же Лида тетей Дашей поминала, испытывал я раздражение смущенное, и даже какую-то злость слабосильную. Со временем, правда сказать, эти чувства утишались, но было у меня мнение, что полностью никогда уж не пропадут. И как рожденный ползать не сможет летать, не смириться мне, мужчиной рожденному, с девичьей ролью на жизни подмостках. За убеждением сим, надо думать, сам я того не заметил, как чувства эти все сильнее утихали, а потом, посчитай, вовсе исчезли. Ну а после Новый год случился, одно да другое... Так и не заметил я про себя, как всякое смущение напрочь исчезло. И не в единый момент, но быстро, словно лавиной, наступать на меня стали прозрения. Что роль-то новая не смущает меня, а очень даже устраивает. Что дочкою зваться совсем не зазорно, а в «тёте Даше» меня вовсе не имя смущает, а именно «тётя», в неполные семнадцать-то лет. Что юбки мне хоть и надоели, но по-своему нравятся, и что по штанам я, конечно, скучаю, но и без них обойтись могу. Смотрю в зеркало: на платье свое домашнее, на волосы отросшие, на личико милое, худенькое, и ничего меня не смущает. Наоборот, даже нравится всё. Конечно, смущался я мыслями своими, прозрениям ярким. Смущался, но не стыдился. Странное чувство обуревало меня, всё более наглые и непотребные мысли порождая. Дескать, ежели парень я как все, то ни про дочку, ни про платья мне так думать не должно. А вот ежели девушкой себя представить, так мысли эти совершенно нормальные. Отчего бы деве не радоваться тому, что она обычною жизнью живет? Много думал я, терялся, в себя уходил. И заметила матушка мучения мои и спросила: что гнет тебя, доченька? И рассказал я ей всё. Всё до последней мысли мелкой, до последнего чувства. Уж очень понравилось мне, как добро и заботливо она слово «доченька» сказала. Маму же мои мысли не смутили, совсем даже наоборот, она им сильно порадовалась. Сказала, что даже и надеяться на такой исход не смела, но в тайне его очень желала. Отчего? Да оттого, что ни мне, пасынку Васенкова, ни ей, жене его, теперь во внешнем мире нет места. Не то чтобы я этого не знал, но еще одно подтверждение прозвучало весьма проникновенно. Ты навсегда заперт здесь! Как и мама твоя, но её, кажется, жизнь в глухомани совершенно не смущает и даже устраивает. Однако для меня она такой судьбы вовсе не хочет и до сих пор мучается — грызет её совесть. Ибо из-за лености собственной, из нежелания тяжко трудиться и ребенка самой поднимать, из-за ошибок её обречены% и я и она, на заточение сельское. И ладно, мыслит матушка, она — женщина уже пожившая, и сама во всем виноватая. Но для меня она такой судьбы не желала. Очень хотела бы, чтобы я вернулся в мир, а сделать это можно лишь полностью отказавшись от своего прошлого, от себя, так сказать, самого. И в этом-то радость её теперь, тем мои слова и осчастливили. Прожить женскую жизнь на свободе, если меня это устраивает, я очень даже смогу. А матушка мне эту возможность обеспечит. Точнее, наш треклятый Васенков. Тут матушка вновь, как в первый наш день в этом доме, берет меня за руку и ведет к себе в комнату. Достает свою сумку, открывает «потайное» дно, и я вижу, что оно полностью забито деньгами. Большие купюры. Иностранные. Очень-очень много. Конечно же мы долго обсуждали с ней и происхождение денег, и возможности. Нельзя ли просто отдать их тем, кто нас ищет, и вернуться домой? «Нет!» — твердо сказала матушка. Сказала, что это просто тайник моего дорогого отчима на черный день. Он, дескать, и десятой доли долгов не покроет, даже сотую с трудом. А может, их можно использовать, например, чтобы заграницу бежать? Можно, но дело-то тяжелое и опасное. Тут ещё и связи нужны, которых у нас, простых смертных, от века не было, а вот у тех, других, они есть. Конечно, шанс на успех имеется, но при неудаче нас просто сдадут. А если и уедем... Разве есть уверенность, что нас в землях дальних не сыщут? Из-за такого-то долга! Нет, это дурное решение. Наконец, если отбросить все... Здесь ведь достаточно денег! На них можно, например, сделать себе парочку операций, сделать новое лицо. Купить документы новые, для чего, вряд ли, большие связи нужны, и жить себе как обычно. Почему мы так не поступили? Тут ведь даже на двоих бы хватило! В ответ же матушка вполне разумно заметила, что заниматься этим в первые дни после бегства мы не могли. Больше сказать, деньги тратить опасно так сразу. Нужно было найти пристанище, успокоиться, подумать. И вот когда мы оказались у Самойловых, мама поняла, что ничего такого больше не хочет. Ей и здесь хорошо. Со мной же дело другое. Да, с такими деньгами я действительно смогу создать себе другую жизнь. Мужскую жизнь. Но в этом-то и кроется проблема. Чем больше в этой жизни будет от меня прошлого, тем выше риски печального исхода. С другой стороны, если жизнь эта будет женской, вероятность проблем заметно снижается, и матушке моей будет куда спокойнее. И вот так, сделав полный круг, мы и вернулись к моему признанию. Ведь если я не против эту самую женскую жизнь прожить, то всё складывается наилучшим образом. О, разумеется, проблем будет множество, но со временем мы все их решим. Благо у нас тетя Мария есть, и весна всё ближе... А мне нужно лишь выбрать, чего я хочу. И знаете, что особо занимательно, в тот самый момент я выбирал не юбку или штаны, не покровительство Марса или Венеры. Нет, рассуждения мои были пугающе рациональны, как будто мне просто всё равно, кем быть. Однако я, по зрелому размышлению, понял, что не хочу пока уходить из этого дома. Мне там хорошо и комфортно: я нужен, мне рады. Однако и возможность уйти в любой момент я тоже находил весьма ценной. Вывод здесь был прост. Из-за странностей Лиды, а также из-за опасностей мира внешнего, выбор мой стал очевиден.