«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Утро для Тайги началось с решимости. Она проснулась рано, даже до того, как солнечные лучи добрались до её подушки, и несколько минут лежала, глядя в потолок. В голове прокручивались вчерашние события: крыша, Минори на коленях, лицо Льва, когда она сказала ему «ты будешь свободен». Она чувствовала странный укол при этом воспоминании, но отмахнулась от него. Сегодня она признается Китамуре. Сегодня всё закончится. И тогда всё вернётся на круги своя — она снова будет одна, и никто не будет шептаться за её спиной. По дороге в школу она почти убедила себя, что спокойна. Но когда она подошла к воротам, то услышала обрывки разговоров: — Слышала? Минори им разрешила! — Да ладно! Прямо на колени встала? — Ага, и благословила! Сказала: «Сделай её счастливой!» — Так они теперь официально пара? Карманный Тигр и этот новенький? Тайга замерла. Её пальцы сжались в кулаки. Она чувствовала, как ярость поднимается из глубины груди — горячая, неконтролируемая. Она влетела в класс, не глядя по сторонам. Ученики, уже собравшиеся и что-то оживлённо обсуждавшие, затихли при её появлении. Но было поздно — она уже всё слышала. — Ещё раз, — произнесла она ледяным голосом, и все вздрогнули. — Ещё раз я услышу хоть слово про меня и Льва… — Но, Айсака, — робко начал кто-то из парней, — все же говорят… Договорить он не успел. Тайга схватила ближайшую парту и одним движением перевернула её. Учебники и тетради разлетелись по полу. — Между мной и Львом ничего нет! — закричала она, и её голос сорвался на рык. — Ничего! Вы поняли?! Ни-че-го! Следующая парта полетела следом. Потом ещё одна. Тайга крушила всё, что попадалось под руку — парты, стулья, чьи-то сумки. Её лицо пылало, глаза метали молнии. Она не слышала криков одноклассников, не видела, как они в ужасе отступают к стенам. В ушах звенело только одно: «Они уже всё решили за неё. Как всегда. Как всегда!» Она смахнула стопку книг с учительского стола и, тяжело дыша, остановилась. Класс выглядел так, будто по нему прошёлся ураган. — Я сказала — между нами ничего нет, — повторила она уже тише, но с той же сталью в голосе. — И если я ещё раз услышу хоть слово… Она не закончила. Просто развернулась и вышла из класса, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Лев проснулся в холодном поту. За окном ещё было темно. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел, обхватил голову руками и просидел так до самого рассвета. За окном занимался новый день. Где-то внизу, во дворе, лаяла собака. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало сереть. Лев смотрел на этот свет — не тот, из сна, а обычный, утренний. Он вскочил, едва утренний свет просочился сквозь шторы, и, не давая себе ни секунды на раздумья, побежал на кухню. Вчерашний кошмар всё ещё висел на плечах, придавливая к земле невидимой тяжестью. От него пахло потом и тревогой — запахом, который он привык называть «трупным смрадом». Но времени на самокопание не было. Он обещал. Бенто для неё. Холодильник встретил его привычным холодным светом. Лев постоял несколько секунд, вглядываясь в скудные запасы, и принялся за работу почти механически: рис, яйца, остатки вчерашней свинины. Руки двигались сами, но сегодня всё шло не так. Рис в рисоварке получился слишком сухим, хотя он точно отмерил воду. Яичница прилипла к сковороде — старая, с облупившейся ручкой, она, казалось, тоже была сегодня не в духе. Он пытался сделать тамагояки, но свёрток развалился, и пришлось просто нарезать омлет кусочками. Свинина, разогретая в спешке, обуглилась по краям. В обычный день он бы выбросил и начал заново, но силы были на исходе. Кое-как уложив еду в коробку — рис слева, омлет и мясо справа, добавив пару помидорок черри для цвета, — он накрыл крышку и уставился на результат. Выглядело жалко. «Прости, Тайга, — подумал он. — Сегодня я не в форме». Сам он съел лишь горсть холодного риса прямо из кастрюли, запил молоком и, бросив взгляд в зеркало, замер. Лицо было бледным до серости, разноцветные глаза смотрели пусто. Ему показалось, что под левым глазом что-то дёрнулось, словно кожа хотела разорваться изнутри. Он отвёл взгляд. Оделся, взял бенто для Тайги и вышел. Утренний воздух был прозрачен и холоден, пронизан первыми робкими лучами солнца, ещё не успевшими прогреть асфальт. Он шагал к школе, сунув руки в карманы, и мир вокруг казался ему чужим, как заезженная декорация. Женщина с коляской, спешащая через дорогу; старик, подметающий тротуар у своего магазинчика; стайка школьниц, смеющихся над чем-то, — все они были частью спектакля, в котором он участвовал без реплик. Деревья стояли почти голые, но на ветках уже набухли почки, и этот контраст — новой жизни и его внутренней омертвелости — отзывался глухой болью. «Она сегодня признается», — напомнил он себе и ускорил шаг. В школе его встретил гул голосов, но, войдя в класс, он сразу почувствовал неладное. В воздухе витал запах мела и пыли, а парты были сдвинуты в беспорядке, словно здесь пронёсся ураган. Он ещё не успел ничего спросить, как к нему подошёл Ното, поправляя очки и пряча глаза: — Лев, ты уж прости… Мы распускали тут всякие слухи. Айсака на нас разозлилась. Сказала, что между вами ничего нет, и… ну, ты сам видишь. Лев осмотрел разрушения. Всё выглядело так, будто здесь бушевал маленький, но очень злой тайфун. Парты лежали на боку, тетради разбросаны, чей-то пенал висел на люстре. В углу одиноко стоял уцелевший стул. Где-то в глубине класса кто-то всхлипывал. — Она сказала, что убьёт любого, кто ещё хоть слово скажет, — тихо добавил Харута, выглядывая из-за упавшей парты. Лев хотел ответить, но его уже окликнула Минори. Она подошла быстро, почти подбежала, и заговорила, сбиваясь: — Лев, прости! Тайга сказала, что никогда бы не стала с тобой встречаться, что это всё недоразумение. Она просила, чтобы я поняла. У неё было такое отчаянное лицо… В общем, прости. — Она осеклась, заметив, что Лев уже не слушает. — Лев, ты куда? Он уже шёл к двери. В голове крутились слова: «Между мной и Львом ничего нет». И где-то под ними — другие, вчерашние: «С завтрашнего дня мы просто одноклассники, живущие по соседству, и не более». Он усмехнулся про себя — криво, иронично, — и пробормотал в пустоту: — И не более, значит?! Он направился к заднему двору, сам не зная, что ищет. Просто знал, что она где-то там. Он вышел через боковую дверь и оказался перед железной лестницей, что опоясывала школьное здание снаружи. Эти лестницы, узкие и гулкие, соединяли этажи и вели на задний двор — туда, где росли старые вишни и куда редко заглядывали ученики. Лев начал спускаться, и его шаги эхом отдавались от металлических ступеней. Воздух здесь был прохладнее, с привкусом ржавчины и влажной земли. Он уже слышал голоса. На земле, под вишнёвыми деревьями, стояли двое. Тайга — он сразу узнал её по длинным золотистым волосам, сейчас растрёпанным ветром, — и Китамура. Лев остановился на лестнице, инстинктивно отступив в тень. Он не хотел подслушивать, но уйти не мог. Тайга дрожала всем телом, её голос срывался: — К-К-Китамура… Я… Я… Я тебя… л-л… л… ю… Китамура поднял руку, мягко, но твёрдо: — Стоп. Кажется, я понимаю, к чему идёт дело. Но прежде хотелось бы убедиться кое в чём. Ты точно не любишь Льва? — Минорин всё не так поняла. Между нами ничего нет. Мы просто живём рядом. — Значит, ты ненавидишь его? Тайга замешкалась. Ветер трепал её волосы, она стояла, опустив глаза, и Лев вдруг заметил, как её плечи дрогнули. — Ненавижу?.. Тоже нет… Просто понимаешь… Он помог мне в трудную минуту, когда я не ждала помощи. Он один из таких людей, что всегда поддержит. И именно потому, что он был рядом и поддерживал меня, теперь у меня хватает сил сказать это тебе. Она закричала, вложив в голос всю свою решимость: — Китамура-а-а! Я тебя люблю! Но ответ Китамуры прозвучал ровно, почти ласково, но неумолимо: — Всё нормально, ничего страшного. Мне кажется, ты верно выразила свои искренние чувства. Помнишь, что было год назад? Тогда у тебя не было столь забавного выражения лица. Так вот, я заметил, что когда ты со Львом, у тебя почти всегда такое забавное выражение лица. Лев — это поистине прекрасный парень. И если ты о нём такого мнения, значит, ты на самом деле прекрасная девушка. Тайга, засмущавшись, сказала: — Только что? А что я сказала?! — Тем не менее, я рад, что ты в хороших отношениях со Львом. — П-п-п-подожди?! Что это значит? У меня смешное выражение лица? О чём я?! Стоп, что я говорю?! Я смогла признаться тебе или нет?! — Всё хорошо, Айсака. — П-п-погоди?! Как что? Я же тебе признаться хотела? — Всё хорошо. Теперь мы станем лучшими друзьями. — Н-н-н-но… Я же призналась тебе. Я не про дружбу говорила. А? Друзьями? — Да, друзьями. Часы прозвенели. Китамура всё в том же позитивном ключе сказал: — О, кажется, скоро мы на классный час опоздаем. Айсака, поторопись! Лев смотрел, как Тайга застыла, как её лицо сначала побелело, а потом на нём проступило выражение растерянности и боли. Он не слышал остального — только ветер, только гулкое эхо собственного сердца. Он видел, как Китамура ушёл, бросив на прощание что-то про классный час, и как Тайга осталась стоять одна. Она пошла прочь — медленно, волоча ноги. Потом остановилась. Резко развернулась и со всей дури врезала кулаком по стволу ближайшей вишни. Дерево дрогнуло, лепестки посыпались на землю. — Идиот! — крикнула она в пустоту. Потом ещё раз, уже тише: — Идиот… И зашагала прочь, не оглядываясь. Лев спустился с лестницы и пошёл за ней. Тайга услышала шаги и обернулась. — Лев?! Т-т-т-ты всё видел? — Ну и ну. Похоже, кто-то потерпел фиаско. — Он говорил это без зла, но с холодной иронией. — Признаюсь честно, я наблюдал ненарочно. Просто пошёл искать тебя, заволновался. Что делать-то будешь? Тайга с гневом ответила: — Домой пойду! Лев с улыбкой пошёл за ней, сказав: — Тогда хоть приберусь у тебя. В конце концов, с аллергией ты вечно не сможешь жить. Тайга со злостью сказала: — Всё, с меня хватит! Мне уже по уши надоело это! Если ещё что-то случится, нас опять неправильно поймут! Лев же подметил: — И неужели ты будешь бояться недопонимания? Неужели ты будешь прятаться и окунать голову в песок? — ВСЁ С МЕНЯ ХВАТИТ! — после чего пошла, оставив Льва одного. Лев проводил её взглядом. Потом медленно, засунув руки в карманы, направился в противоположную сторону — не к классу, а туда, куда ушёл Китамура. Он нашёл его на скамейке у спортивной площадки. Тот сидел, глядя на пустое поле, и крутил в пальцах сорванную травинку. — Можно? — спросил Лев, присаживаясь рядом. — Конечно, — Китамура слабо улыбнулся. Улыбка вышла какой-то вымученной. — Ты всё слышал, да? — Слышал. Они помолчали. Лев не торопил — он знал, что Китамура заговорит сам. — Она хорошая, — сказал наконец Китамура. — Правда. Просто… я не могу ответить ей. Не так, как она хочет. Но ты — ты другое дело. Ты ей нужен. Она рядом с тобой другая. Я это вижу. Лев скосил на него взгляд. Что-то в тоне Китамуры было не так. Не просто доброжелательность — а почти настойчивость, словно он пытался убедить не столько Льва, сколько самого себя. — Ты так старательно меня сватаешь, — заметил Лев спокойно. — Будто хочешь, чтобы она точно была занята. Чтобы на тебя не осталось шансов. Китамура чуть заметно вздрогнул. Только на мгновение — но Лев это заметил. — Я просто хочу, чтобы она была счастлива, — сказал Китамура, и его голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — С кем угодно, лишь бы не с тобой, — подытожил Лев. — Интересная позиция. Китамура не ответил. Он смотрел на поле, но Лев готов был поклясться, что тот не видит ни травы, ни ворот, ни беговых дорожек. Он смотрел куда-то дальше — или глубже. «У него кто-то есть, — подумал Лев. — Кто-то, ради кого он готов оттолкнуть Тайгу. И не просто оттолкнуть — а перепоручить другому». Он не стал спрашивать. Если Китамура не говорит — значит, не может. Или не хочет. Но зацепка была. И Лев мысленно отложил её в дальний ящик памяти — до поры. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я, пожалуй, пойду. Надо помочь Такасу с уборкой класса. — Да, конечно, — Китамура снова надел свою обычную улыбку, но Лев заметил, с каким облегчением он сменил тему. — Я скоро тоже подойду. Лев кивнул и пошёл обратно к школе. В голове крутилась одна и та же мысль: «Китамура не просто отверг Тайгу. Он активно пытается отдать её мне. Почему? И главное — из-за кого?» Когда Лев вернулся в класс, он увидел, что Такасу уже начал приводить помещение в порядок. Рюдзи стоял, уперев руки в бока, и мрачно оглядывал последствия урагана. Увидев Льва, он только вздохнул и кивнул на перевёрнутую парту: — Помогай давай. Один я тут до вечера провожусь. Лев без слов взялся за другой конец парты. Некоторое время они работали молча — поднимали стулья, собирали рассыпанные тетради, выуживали чей-то пенал из-под батареи. Рюдзи иногда бросал на Льва короткие взгляды, но ничего не говорил. Первым тишину нарушил сам Лев: — Ты что-то хочешь спросить. — Да нет, — Рюдзи пожал плечами, но тут же добавил: — Просто… ты в порядке? — В порядке. — Она ведь весь класс разнесла из-за тебя. Ну, то есть… из-за слухов. Про вас. — Я знаю. — И? — Что «и»? — Лев выпрямился и посмотрел на друга. — Она имеет право злиться. Слухи — это мерзко. Я на неё не в обиде. Рюдзи хмыкнул и вернулся к работе. Он не стал говорить, что заметил, каким взглядом Лев провожал Тайгу, когда она выбежала из класса. Или как он сразу пошёл её искать, не раздумывая ни секунды. Это было не его дело. Но где-то глубоко внутри он подумал: «Лев, ты идиот. Ты влюбился, а сам даже не замечаешь». Впрочем, кто бы говорил. День тянулся бесконечно. Тайга на уроках не появлялась — видимо, ушла домой. Лев сидел за своей партой, подперев щёку рукой, и смотрел в окно. Мысли крутились вокруг утреннего разговора с Китамурой. «Он явно что-то скрывает. И это «что-то» связано с тем, почему он так упорно отказывается от Тайги». Но без дополнительной информации дальше строить теории было бессмысленно. Лев решил пока просто наблюдать. После школы он зашёл домой, бросил сумку у порога, но сидеть в четырёх стенах было невыносимо. Ноги сами понесли его к реке. Он стоял у парапета, глядя на тёмную воду, и думал о том, как Тайга стояла там, под вишней, — маленькая, отчаянная, — и как её голос сорвался на последнем «люблю». И о том, что он сам чувствует. А чувствовал он странную, почти физическую пустоту. Словно из его груди вынули какой-то груз, но без него стало только холоднее. Дома он не стал зажигать свет. Бросил худи на стул, прошёл на кухню и машинально открыл холодильник. Есть не хотелось. Закрыл. Подошёл к пианино, стоявшему у окна, и сел. Пальцы легли на клавиши сами, извлекая первые ноты — медленные, пронзительные. «Лунная соната». Он играл, закрыв глаза, и музыка заполняла комнату, вытесняя тишину. Он играл для неё. Для себя. Для того, что случилось сегодня и чего уже не исправить. В своей квартире Тайга сидела у стены, обхватив колени руками. Она не плакала — слёзы кончились ещё в школе. Просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. «Почему он не захотел понять? Почему?» — этот вопрос бился в висках, не находя ответа. Луна за окном серебрила пол, и в этой холодной белизне её одиночество казалось абсолютным. А потом она услышала музыку. Знакомую — ту самую, что звучала прошлой ночью. Она подняла голову. Лев. Играет. Сейчас. Что-то внутри неё дёрнулось — не то злость, не то обида, не то странная, непонятная благодарность. Он снова был здесь. Не рядом — но где-то близко, на расстоянии звука. И от этого становилось чуть легче. Она встала, вышла на балкон, подняла голову и увидела его силуэт за стеклом. Не стала окликать. Просто стояла, слушала и молчала. Музыка говорила за них обоих. Когда стих последний аккорд, Тайга сжала кулаки и прошептала в темноту: — Завтра. Всё решится завтра. Она не стала окликать его. Не стала просить совета или утешения. Просто вернулась в комнату, легла в постель и уставилась в потолок. Сна не было. Но теперь внутри горела холодная, спокойная решимость — та самая, которая всегда вела её в бой.