Том 2 глава 2
4 июля 2026 г., 18:32
Утро началось с крика. Не с тихого пробуждения под лучами солнца, а с громкого, жизнерадостного вопля, разнёсшегося по коридору второго этажа так, что задрожали стёкла в рамках объявлений. Лев, сидевший за своей партой во втором ряду у доски и пытавшийся дочитать параграф по истории — что-то про реформы Тайка, которые никак не хотели укладываться в голове, — поднял глаза. Справа от него, через проход у окна, Китамура поправил очки и улыбнулся уголками губ — он уже понял, кто именно производит столько шума, и, кажется, нисколько не удивился. Рюдзи, стоявший у доски и помогавший Китамуре развешивать какие-то объявления о предстоящем сборе макулатуры, вздрогнул и едва не выронил мел. Мел покатился по полу и остановился у ножки учительского стола.
— Вот, посмотри! — Минори Кусиэда влетела в класс, размахивая фотографией. Щёки её раскраснелись от бега — видимо, она мчалась по коридору, не снижая скорости, — а хвостик на затылке растрепался так, что напоминал взъерошенного воробья. Несколько прядей выбились и прилипли к влажному лбу.
Рюдзи машинально взял снимок из её рук, всё ещё не понимая, что происходит. Его пальцы коснулись её пальцев — на долю секунды, — и он чуть не выронил фотографию от неожиданности. На снимке было что-то большое, бледно-жёлтое, в чём при некотором усилии можно было опознать ведро. Но его содержимое больше напоминало не то кальмара, не то слизь, не то результат неудачного эксперимента, проведённого в полночь на заброшенной кухне.
— Это же бледно-жёлтый кальмар? — осторожно предположил он, щурясь и поднося фотографию ближе к глазам. — Хотя нет, слизь какая-то?
— КЛАССНО, ПРАВДА? — Минорин сияла так, будто только что выиграла в лотерею. — Я ПРИГОТОВИЛА ПУДИНГ В ВЕДЁРКЕ!
Такасу уставился на фотографию, потом на Минори, потом снова на фотографию. Логическая цепочка не выстраивалась. Он попытался представить процесс: ведро, пудинг, желатин, — и не смог. В классе постепенно стихали разговоры — на Минори оборачивались, кто-то хихикал в кулак, кто-то качал головой с выражением «опять эта Кусиэда». Кихара Мая, сидевшая через парту, наклонилась к Нанако и что-то прошептала, прикрывая рот ладонью; Нанако прыснула и закивала. Лев отложил учебник — всё равно реформы Тайка уже безнадёжно перепутались у него в голове с реформами Тэмму — и стал просто наблюдать. Ему нравилось смотреть, как люди реагируют на абсурд.
— Вот это? — переспросил Рюдзи, всё ещё не в силах переварить увиденное. — Что-то я не въезжаю.
— ТАЙНОЕ ЖЕЛАНИЕ ЛЮБОЙ ДЕВУШКИ — ПРИГОТОВИТЬ СЕБЕ ВЕДЁРКО ПУДИНГА! — объяснила Минори таким тоном, будто это было записано в конституции. Она говорила громко, нараспев, и её голос перекрывал даже гул из коридора. — Но его было так много, и он весь не получился. Когда перемешала, желатин почему-то не схватил. Ну, что вышло, то вышло.
Она развернулась к группе девчонок, которые уже окружили её парту, придвинув стулья и побросав свои учебники, и торжествующе подняла фотографию над головой, как олимпийский факел:
— Девочки, смотрите! Перевёрнутое ведёрко — словно карты для игры!
Девчонки засмеялись — кто-то искренне, кто-то из вежливости. Нанако спросила про рецепт, Кихара — про то, как она вообще додумалась до такого, и Минори тут же начала в красках расписывать, что это был спонтанный порыв, чистое вдохновение, что она проснулась утром и поняла: «Хочу пудинг. Много пудинга». Рюдзи ещё несколько секунд смотрел на снимок, уже не слушая её щебетание. Он вдруг заметил, что на краю кадра виден уголок фартука Минори — она, наверное, фотографировала сама, вытянув руку, и часть её самой всё-таки попала в кадр. Этот уголок фартука, сбившийся набок и испачканный чем-то жёлтым, был для него ценнее, чем само содержимое ведра. Он невольно улыбнулся и подумал: «Хотя это не совсем то, что я хотел бы видеть на её фотографии… ну и ладно. Всё равно она есть».
Минори, закончив презентацию, плюхнулась на своё место с таким грохотом, что стул жалобно скрипнул, и класс постепенно затих — начался первый урок. Лев ещё пару секунд смотрел на Рюдзи, который всё ещё стоял с глуповатой улыбкой, приклеившейся к лицу, как почтовая марка, а потом уткнулся в учебник. День пока не предвещал ничего особенного. Или предвещал — с Минори никогда нельзя было сказать наверняка.
На большой перемене, когда прозвенел звонок и класс наполнился шумом отодвигаемых стульев и щелчков открываемых бэнто, компания привычно собралась вокруг сдвинутых парт. Стулья сдвинули быстро — это уже стало ритуалом, отработанным до автоматизма: Лев пододвигал свой стул к парте Тайги, та придвигалась к Минори, Рюдзи и Китамура занимали места напротив. В классе стоял привычный гул — кто-то открывал бэнто, кто-то обсуждал вчерашний бейсбольный матч, кто-то жаловался на несделанную домашку.
Минори, как всегда, оказалась в центре, размахивая палочками для еды и рассказывая что-то про вчерашнюю тренировку — кажется, она пыталась научить первогодок правильной стойке, но те только путались и падали, а одна девочка даже запуталась в собственной бите. Китамура сидел напротив неё, поправляя очки после каждого глотка чая, и слушал с той особой внимательной полуулыбкой, которая была свойственна только ему. Рюдзи устроился с краю, стараясь не пялиться на Минори слишком откровенно, но то и дело ловил себя на том, что его взгляд сам собой возвращается к ней — к тому, как она морщит нос, когда смеётся, как отбрасывает чёлку, когда та падает на глаза. Лев и Тайга сидели рядом — он методично ел своё бэнто, она ковырялась в коробке, которую он ей приготовил. Рис с овощами и мясными шариками — ничего особенного, но Тайга ела с аппетитом.
— Ого, Тайга, у тебя опять что-то вкусное! — заметила Минори, заглядывая через плечо подруги. — Это Лев готовил?
Тайга чуть не подавилась рисом. Кашлянула, стукнула себя кулаком по груди, сделала глоток чая и зло глянула на подругу.
— А тебе какое дело? — буркнула она, но уши предательски покраснели, и все за столом это заметили. Лев заметил. Минори заметила и улыбнулась ещё шире. Китамура заметил и тактично отвёл глаза.
— Да просто интересно, — Минори улыбнулась и перевела взгляд на Рюдзи. — Такасу-кун, ты тоже готовишь! Может, устроим кулинарный баттл? Лев против Такасу! А мы с Китамурой-куном будем судьями!
— Я не против, — спокойно отозвался Китамура. Он только что отложил свои палочки и теперь поправлял очки, поглядывая на спорщиков с лёгкой улыбкой. — Только если судить честно, боюсь, я недостаточно разбираюсь в готовке. Разве что на вид и на вкус.
— На вид и на вкус — это самое главное! — заявила Минори, стукнув палочками по столу так, что они подпрыгнули. — Ну что, парни?
Рюдзи замялся, пытаясь придумать достойный ответ. Он открыл рот, закрыл, кашлянул и уставился в свой бэнто. Готовить на публике? Соревноваться? С Львом? Его уши уже горели. Лев же пожал плечами, как будто речь шла о чём-то совершенно обыденном:
— Я не против. Только если Такасу согласится готовить у меня на кухне. Тайга всё равно там ест, так что какая разница.
Тайга снова чуть не подавилась. На этот раз — не рисом, а возмущением, которое не успело вырваться наружу и застряло в горле.
— Я не всегда у тебя ем! — прошипела она, хотя это было откровенной ложью, и все за столом это знали. Завтрак, обед, ужин — если сложить всё время, которое она проводила в квартире Льва, получалось, что она ела там чаще, чем у себя.
Китамура улыбнулся, глядя на эту сцену, но ничего не сказал — только поправил очки и отпил ещё чая. Разговор перетёк на другие темы: тренировки, предстоящие контрольные, кто что смотрел по телевизору. Обычный школьный обед. Но Лев заметил, что Китамура сегодня немного рассеян — пару раз он отвечал невпопад, а один раз вовсе замолчал, глядя куда-то в окно, где за стеклом раскачивалась ветка вишни. «Совет», — подумал Лев. — «Опять совет».
Когда обед закончился, все разошлись по своим делам. Рюдзи направился в библиотеку — нужно было сдать книгу, которую он брал для доклада по литературе. Коридор был наполовину пуст, и шаги отдавались гулким эхом от стен. Из-за угла, у автоматов с напитками, доносились приглушённые голоса — Харута и Ното опять что-то обсуждали, склонившись над потрёпанным блокнотом, который Харута носил с собой повсюду. Рядом с ними, привалившись плечом к стене, стоял Кота. Он выглядел так, будто не спал полночи: под глазами залегли тени, волосы были всклочены, а галстук съехал набок.
— Смотри, — прошептал Харута, заметив Рюдзи и толкая Ното локтём. — Такасу только что вышел от Минори. Вид — как у побитой собаки, которой дали печенье.
— Печенье — это прогресс, — философски заметил Ното, поправляя очки и тоже глядя вслед Рюдзи. — Записывай: «Объект Такасу. Фаза: робкая надежда». Отметим, что контакт с объектом Минори состоялся, реакция положительная.
Кота, стоявший рядом, нерешительно кашлянул. Он мялся, переступая с ноги на ногу, и наконец решился:
— Харута-семпай… вы говорили, что знаете, где она бывает после школы. Это правда?
Харута оторвался от блокнота и посмотрел на Коту оценивающе. Так смотрят на котёнка, который снова попытался запрыгнуть на стол и снова упал, но не потерял энтузиазма.
— Ага. И что? Хочешь попробовать снова? После того, как она тебя чуть не убила?
— Она не пыталась меня убить, — возразил Кота, и в его голосе прорезалась неожиданная твёрдость, какой Харута раньше не слышал. — Я просто хочу понять… что в ней такого. Почему все её боятся, но всё равно говорят. Почему она… ну…
— Почему она настоящая? — подсказал Ното, и Кота вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном.
— Что в ней такого? — хмыкнул Харута, делая вид, что не заметил его реакцию. — Хороший вопрос. Ладно, так и быть. После школы она часто ходит в Sundoh-bucks. Или на бейсбольное поле — смотреть, как тренируется Китамура. Или домой — через парк. Маршрутов несколько. Но учти: рядом с ней почти всегда этот новенький, Лев. Без него она почти нигде не появляется. Так что если хочешь подойти — готовься, что он тоже будет рядом. А он, между прочим, тоже не подарок.
— Я знаю, — кивнул Кота. — Я просто хочу… ну, не знаю. Просто смотреть. Наблюдать. Может, тогда пойму.
Харута и Ното переглянулись. Харута пожал плечами и сунул блокнот в карман:
— Это мы не исследуем. Это, парень, уже твоя личная проблема.
Кота опустил голову и пошёл прочь. Ему нужно было на урок, но мысли его были далеко. Он думал о Тайге, о Льве, о том, как они вместе сидели в ресторане, и о том, что в них было что-то такое, чего он сам никогда не испытывал. Что-то, ради чего стоило продолжать наблюдать.
Рюдзи их не слышал. Он завернул за угол и едва не столкнулся с Тайгой. Та стояла, прижавшись спиной к стене, и судорожно прятала что-то за пазуху. Её глаза бегали по сторонам, щёки пылали, а волосы растрепались так, будто она только что с кем-то дралась — или, наоборот, от кого-то убегала.
— А? Что ты делаешь? — спросил он скорее по инерции, чем из настоящего любопытства.
Тайга вздрогнула, бросила на него короткий злой взгляд — такой, от которого любой нормальный человек отступил бы на шаг, — и, не сказав ни слова, убежала в противоположную сторону. Только золотистые волосы мелькнули в полумраке коридора. Такасу проводил её взглядом и пожал плечами — «Странная она, конечно» — и пошёл в библиотеку.
Тайга влетела в крыло, где стояли автоматы с напитками. Здесь было тихо и пусто — только гудел холодильник да капала вода из крана. Лев уже ждал её там, прислонившись к стене с таким видом, будто простоял так всю перемену. В руках он держал фотоаппарат. Увидев её раскрасневшееся лицо, он молча убрал камеру в карман худи.
— Они все получились! — выпалила она, сунув руку за пазуху и вытащив конверт. Конверт был слегка помят и тёплый. — Слишком хорошо получились! Я не могу выбрать!
Лев выслушал это, не меняясь в лице. Он посмотрел на конверт, потом на Тайгу, потом снова на конверт.
— Я фотографировал. С выбором я не помощник. Это ты должна решить, какой снимок тебе нужен.
Тайга уставилась на него, открыла рот, закрыла и вдруг опустилась прямо на пол, разложив фотографии на холодном линолеуме. Снимки веером разлетелись по полу — Китамура на бейсбольном поле, замахивающийся битой; Китамура у шкафчиков, поправляющий очки; Китамура смеётся над чем-то; Китамура смотрит в окно. Все чёткие, яркие, совсем не похожие на размытые тени из её альбома.
— Так, так, так… — забормотала она, перебирая их, как драгоценности. — Этот хороший, но этот тоже… И этот… А здесь он смотрит прямо в камеру… нет, не в камеру, на Льва… но всё равно…
Лев прислонился спиной к стене и стал ждать. Он не предлагал помощи — да она и не просила. Его задача была проста: стоять и не мешать. Прошло несколько минут. Тайга хмурилась, кусала губу, перекладывала снимки, шептала что-то себе под нос. Вокруг сновали ученики, кто-то бросал на неё удивлённые взгляды — Карманный Тигр, сидящая на полу и раскладывающая фотографии, была зрелищем необычным, — но быстро отводил глаза, заметив Льва рядом. Его присутствие действовало как невидимый щит.
— Ты можешь просто стоять и не мешать? — буркнула она, не поднимая головы.
— Я и стою, — ответил он.
— Вот и стой!
Она снова погрузилась в разбор. Лев ждал. Он знал, что рано или поздно она выберет, а если нет — он просто скажет, что пора идти на урок.
Вдруг позади них раздался спокойный, мягкий голос — голос, от которого Тайга застыла, а Лев медленно обернулся:
— Это из коллекции Айсаки? А на них я изображён.
Тайга замерла. Буквально окаменела. Её рука с фотографией повисла в воздухе, и Льву показалось, что он слышит, как бешено колотится её сердце — или, может быть, это его собственное. Он медленно обернулся. Позади них стоял Китамура Юсаку — в неизменных очках, с неизменной мягкой полуулыбкой. Он смотрел не на Тайгу, а на фотографии, разложенные на полу, и выражение его лица было скорее задумчивым, чем осуждающим. Скорее тёплым, чем смущённым.
— Китамура, — сказал Лев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Шёл мимо?
— Шёл мимо, — подтвердил тот, не отрывая глаз от снимков. — Увидел вас и подумал — дай подойду. Не каждый день видишь, как кто-то так увлечённо выбирает фотографии. — Он помолчал и добавил: — Если это личное, я могу сделать вид, что ничего не видел.
— Раз застукал — так застукал, — ответил Лев.
Китамура улыбнулся — чуть шире, чем обычно, но всё равно сдержанно, уголками губ. Потом его взгляд упал на один из снимков — тот, где он смеялся, — и он задержался на нём.
— Хотя, глядя на эти фотографии, я кое-что вспомнил. То, о чём я никогда никому не рассказывал.
Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал небольшую книжку — потрёпанный альбомчик в мягкой обложке, какие продаются в канцелярских магазинах. Раскрыл его, перелистнул несколько страниц — страницы были старые, потёртые, с загнутыми уголками. Там были фотографии. Не Китамуры — Тайги. Старые, немного выцветшие, сделанные явно украдкой и с большого расстояния. Тайга на бейсбольном поле — маленькая фигурка с длинными волосами, стоящая у ограждения. Тайга у школьных ворот — сгорбившаяся, засунувшая руки в карманы. Тайга, сидящая на скамейке и глядящая в небо — одинокая, потерянная в своих мыслях.
— Ах, какие воспоминания, — произнёс Китамура почти мечтательно, и в его голосе прозвучала нотка грусти, какой Лев раньше не слышал.
Лев несколько секунд смотрел на снимки, потом перевёл взгляд на самого Китамуру.
— Значит, ты всё-таки любил её? — спросил он прямо. — А когда ты ей признался, она тебя тут же отвергла.
Китамура не перестал улыбаться, но что-то в его лице на мгновение изменилось — словно за стёклами очков промелькнула тень. Едва заметная, но Лев её увидел.
— Было дело, — сказал он просто. — Она тогда даже не думала — сразу сказала «нет». Но знаешь… я не жалею. После этого многое встало на свои места. Я попал в школьный совет. Нашёл то, что мне действительно дорого. — Он помолчал и добавил, глядя на Льва: — Ты же никому, кроме Тайги, не расскажешь?
— Не расскажу, — кивнул Лев. Потом, поколебавшись, спросил: — Но ты в курсе, что она до сих пор тебя любит?
Китамура посмотрел на Тайгу — та по-прежнему сидела на полу, не в силах пошевелиться, и её лицо было белее мела. Её пальцы, сжимавшие край фотографии, дрожали. Он посмотрел на неё долгим, мягким взглядом, каким смотрят на что-то дорогое, но уже недоступное. На закат, который уже не вернуть. На цветок, который уже отцвёл.
— Это сложный вопрос, Лев, — сказал он наконец. — Я очень рад, что у неё есть кто-то, кто помогает. Правда. А остальное… — он развёл руками, не договаривая, и улыбнулся, но улыбка вышла немного виноватой. — Ладно, мне пора в совет. Увидимся.
Он развернулся и пошёл по коридору — всё той же ровной, спокойной походкой, и его шаги постепенно стихли. Тайга смотрела ему вслед, прижимая к груди конверт с фотографиями. Её губы беззвучно шевелились, но слов не было. Может быть, она пыталась сказать «спасибо». Может быть — «прости». А может быть — «почему». Лев не торопил её. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними.
Прошло, наверное, полминуты, прежде чем он наклонился, собрал рассыпанные фотографии — осторожно, за уголки, чтобы не оставить отпечатков, — и сунул их обратно в конверт.
— Пойдём, — сказал он негромко. — Кажется, нам надо подышать.
Он повёл её к лестнице, ведущей на крышу. Китамура тем временем направился в противоположную сторону — туда, где в старом крыле школы располагалась комната школьного совета.
Коридор третьего этажа был пуст. Лампы дневного света, некоторые из которых давно пора было заменить, жужжали и подмигивали, заливая стены унылым желтоватым светом. Здесь пахло старой бумагой и пылью — запах, который Китамура уже привык ассоциировать с работой. Он толкнул тяжёлую дверь с табличкой «Комната школьного совета» — табличка висела криво, и он машинально поправил её, — и вошёл.
Внутри было немногим светлее, чем в коридоре. Окна выходили на задний двор, заросший старыми вишнями, и сейчас, в послеобеденный час, солнце светило прямо сквозь стёкла, рисуя на полу длинные пыльные полосы. Пылинки танцевали в этих полосах, медленно кружась.
За столом, заваленным бумагами, сидела Сумирэ Кано. Её длинные чёрные волосы были небрежно переброшены через плечо, рукав пиджака закатан до локтя, обнажая тонкое запястье. Она не заметила вошедшего Китамуру — слишком была поглощена чтением какого-то документа, хмуря брови и беззвучно шевеля губами. Перед ней стояла чашка с остывшим кофе, к которому она, кажется, так и не притронулась.
— Председатель, — Китамура прикрыл за собой дверь, и звук защёлки заставил её поднять голову.
— А, это ты. — Она тут же потеряла к нему интерес и снова уткнулась в бумаги. — Где тебя носит? У нас квартальный отчёт горит, а ты где-то ходишь. Между прочим, твоя работа тоже здесь.
— Я помню, — Китамура подошёл к столу и взял верхний лист из стопки. — Я подготовил сводку по клубам. Осталось только сверить цифры.
— Сверяй, — Сумирэ кивнула на соседний стул. — И заодно объясни мне, почему кружок фотографии запросил бюджет на «оборудование для астрофотографии». У нас что, обсерватория появилась? Или они планируют снимать звёзды через дырку в потолке?
— Насколько я знаю, нет. Но у них новый телескоп.
— Телескоп — это не астрофотография. Это просто «смотреть на звёзды».
— Звёзды тоже нужно фотографировать.
Сумирэ подняла глаза и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом уголок её губ дрогнул в подобии усмешки.
— Ты сегодня какой-то слишком благодушный. Обычно ты первый предлагаешь урезать им бюджет. Что случилось? Встретил кого-то?
Китамура поправил очки и позволил себе слабую улыбку.
— Наверное, настроение такое.
— Настроение? — Сумирэ отложила ручку и откинулась на спинку стула. — Ты на пять минут опоздал. Ты никогда не опаздываешь. И у тебя нет «настроения». У тебя есть график, план и чувство долга. А тут — «настроение».
Она смотрела на него в упор — не строго, но внимательно. Так она смотрела на отчёты, в которых цифры не сходились.
Китамура на мгновение замялся. Перед глазами всё ещё стояла картина: Тайга на полу, разложенные фотографии, её побелевшее лицо. И Лев, который спросил: «Ты в курсе, что она до сих пор тебя любит?» Ему не хотелось об этом говорить. Но Сумирэ была единственным человеком, с которым он мог не притворяться. Или почти не притворяться.
— Да так, — сказал он, снимая очки и протирая их краем рукава. — Встретил Айсаку в коридоре. Она была немного взволнована.
— Карманный Тигр? — Сумирэ хмыкнула. — Та самая, что на линейке пыталась меня съесть?
— Она не пыталась тебя съесть. Она просто… очень искренняя. Иногда чересчур. Но это не плохо. Это даже впечатляет. Она не умеет притворяться, и в этом её сила.
Сумирэ скрестила руки на груди и несколько секунд молчала, глядя на него. Её лицо оставалось непроницаемым, но Китамура знал этот взгляд — так она смотрела, когда обдумывала что-то важное.
— Ты её защищаешь. Это мило.
— Я не защищаю. Просто констатирую факт.
— Ну-ну. Ладно, раз у тебя «настроение», может, заодно проверишь заявку от клуба лёгкой атлетики? Они в прошлый раз просили новые барьеры, но я подозреваю, что половина денег уйдёт на что-то другое. Например, на новую форму, которая им не нужна.
— Я проверю.
Они погрузились в работу. В комнате стало тихо, только шуршали страницы и скрипело перо. Солнце медленно ползло по стене, удлиняя тени. Пауза затянулась. Китамура перевернул страницу, пробежал глазами столбцы цифр и вдруг понял, что не видит их. Перед глазами всё ещё стояли фотографии — и её, и его.
— Ты опять завис, — заметила Сумирэ, не поднимая головы. — Цифры не сойдутся, если ты будешь смотреть сквозь них.
— Сойдутся, — ответил он. — У меня всегда сходятся.
— Вот именно. Но сейчас ты не здесь.
Китамура промолчал. Сумирэ вздохнула, отложила ручку и подпёрла подбородок ладонью.
— Хочешь, угадаю причину? Айсака Тайга. Я видела её на линейке. И на прошлой неделе, когда она разнесла класс. И сегодня утром, когда она шла по коридору с этим новеньким. Она меняется. Медленно, но меняется. Рядом с ним она другая — я заметила это ещё тогда, когда он в первый раз её вырубил.
Китамура поднял глаза. Сумирэ смотрела на него — не строго, но и не сочувственно. Так она смотрела на отчёты, в которых цифры отказывались сходиться.
— Помнишь тот день? — спросила она.
— Какой именно? — Китамура поправил очки.
— Когда ты признался ей на крыше. А она тебя отвергла. Ты ушёл, а я осталась. И сказала тебе: «Твоя школьная жизнь только начинается, Юсаку. Иди в школьный совет, авось полегчает».
Он помнил. Разумеется, помнил. Тот день, та крыша, её спина, удаляющаяся по лестнице. И голос Сумирэ, раздавшийся из-за вентиляционной трубы — она сидела там с кипой бумаг и, кажется, видела всё.
— Тогда ты послушался. Пришёл в совет на следующий день. Завалил себя работой так, что спал по четыре часа. Это сработало — ты перестал выглядеть как побитый щенок.
— Я не выглядел как побитый щенок, — машинально ответил Китамура.
— Выглядел. Ещё как. — Она наклонилась вперёд, облокачиваясь на стол. — Но теперь всё иначе. Тогда ты страдал. А теперь ты просто смотришь. На неё. На него. На них двоих. И молчишь.
Китамура снял очки и принялся протирать их краем рукава. Сумирэ молчала, давая ему время.
— Я не могу ей дать то, что ей нужно, — сказал он наконец. — И не могу просто взять и перестать о ней думать. Это… сложно.
— Это не слабость, — возразила Сумирэ. — Это просто факт. Ты из тех, кто думает о других больше, чем о себе. Это твоя сильная сторона, Юсаку, но иногда она же тебя и подводит. Ты пытаешься спасти всех — и в итоге не спасаешь никого. Даже себя.
В комнате повисла тишина, только часы на стене отсчитывали секунды. За окном ветер качнул ветку вишни, и тени на полу дрогнули.
— Что же мне делать? — спросил он тихо, почти шёпотом.
— Ничего, — ответила Сумирэ. — Просто продолжай работать. Цифры, отчёты, бюджет — это то, что у тебя получается лучше всего. И когда-нибудь ты поймёшь, что уже не думаешь о ней каждую минуту. Это не случится завтра. Но это случится.
Она снова взялась за ручку, давая понять, что разговор окончен. Китамура ещё несколько секунд смотрел на неё, потом вернулся к своим бумагам. Но перед тем как погрузиться в цифры, он позволил себе ещё одну мысль — не о Тайге, а о Сумирэ. О том, что она, как всегда, права. И что она, как всегда, не понимает самого главного.
Тем временем Лев и Тайга поднимались на крышу. Ступени были узкими, стены — облупленными, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом пролёте. Тайга плелась позади, и её шаги были тяжёлыми, словно она несла на плечах что-то невидимое, но очень громоздкое. Лев чувствовал это даже не оборачиваясь — чувствовал затылком, кожей. Он слышал её дыхание — неровное, сбивчивое, — и понимал, что она всё ещё не отошла от встречи с Китамурой.
«Китамура только что публично отрёкся от неё, — думал он. — Причём сделал это так мягко, так обтекаемо, что даже не подкопаешься. “Я рад, что у неё есть кто-то, кто помогает”. Гладко. Красиво. И абсолютно непробиваемо. Молодец. Идиот, но молодец».
А Тайга думала о том, что Китамура впервые говорил о ней — не с ней, а о ней — с кем-то другим. И говорил так, будто она уже в прошлом. Как о чём-то, что было дорого, но прошло. Как о закате, который уже не вернуть. Это задело сильнее, чем любой отказ.
Когда они вышли на крышу, ветер ударил в лицо, трепля волосы и выбивая из глаз слёзы. Небо было затянуто облаками, но кое-где уже проглядывали первые лучи закатного солнца, окрашивая облака в серо-розовые тона. Внизу, на школьном дворе, бейсбольная команда заканчивала тренировку — доносились крики, смех, удары бит по мячу, свист тренера. Тайга подошла к ограждению и вцепилась в холодный металл так, что побелели костяшки. Лев встал чуть позади, давая ей пространство. Он знал, что сейчас ей нужно выговориться — или помолчать. Что угодно, лишь бы не оставаться одной.
— Пазл сложился, — сказал он, глядя на закатное небо. — Теперь мне надо понять, почему он передумал. Хотя вариантов тут немного, и второй — наиболее болезненный.
Тайга не обернулась. Её голос звучал глухо, словно шёл откуда-то из-под земли:
— Ничего не поделаешь. Он мне признался, а я просто испугалась. Однако когда я пришла в себя, отчасти показалось, что я его тоже люблю. Вот тут всё и произошло.
Лев почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Не от её слов — от того, как она их произносила. Без огня. Без привычного рыка. Это была не та Тайга, которую он знал. И от этого становилось не по себе. Он хотел что-то сказать, но вдруг ощутил знакомое покалывание в кончиках пальцев — то самое, что всегда предшествовало… приступу. Или прозрению. Или и тому, и другому одновременно. Он стиснул зубы и заставил себя стоять ровно.
Тайга продолжала, всё так же глядя вниз, на школьный двор. Её голос стал тише, но в нём появилась какая-то странная, почти нежная интонация — словно она перебирала старые, дорогие сердцу вещи, которые уже не вернуть.
— Помню, как сейчас. Я стояла здесь на крыше, злая и растерянная, а передо мной был Китамура. Он сказал: «Айсака, ты никогда не скрываешь свой гнев. Мне нравится твоя прямота. Я без ума от тебя». — Она невесело усмехнулась. — Странное признание, правда? Он то ли хвалил меня, то ли издевался. Но знаешь, мне было приятно. Потому что я нравилась ему такой, какая я есть. Понимаешь? Я была нужна ему. Не как карманный тигр, которого все боятся, а как… как человек.
Лев молчал. Ему вдруг вспомнилась её квартира — пустая, холодная, с засохшей едой на столе и пылью на подоконниках. Он вспомнил, как она сидела тогда, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку. Ей не хватало не просто кого-то — ей не хватало того, кто видел бы её настоящую. Китамура видел. Но ушёл. А теперь она цепляется за эти слова, как за последнее доказательство того, что она вообще кому-то нужна.
— У меня много его фотографий, — продолжила Тайга, и её голос дрогнул. — Но нет ни одной, которая бы по-настоящему нравилась. Ни одной. Я хочу видеть его так же, как в тот момент, когда он признался мне. Хочу увидеть ещё раз. Хотя бы раз.
Она замолчала. Ветер трепал её волосы, и в закатном свете они казались расплавленным золотом. Лев сглотнул. Что-то внутри него кричало — то ли от боли, то ли от узнавания.
— Знаешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Китамура до сих пор любит тебя, Тайга. Как бы он ни скрывал это от самого себя, я вижу, что за него говорит сердце. Единственное, чего я опасаюсь, это того, что Китамура… — он осёкся. Перед глазами встала картина: Кано, председатель, смотрит на Китамуру так, как никто никогда не смотрел на самого Льва. Эта мысль обожгла острее, чем он ожидал. — Хотя нет, я не могу тебе это сказать. Прости. Мне надо идти. Тайга, если хочешь, можешь пойти со мной.
Она кивнула, хотя он не видел — он уже отвернулся, пытаясь скрыть, как дрожат его пальцы. Хаос внутри требовал выхода, но он держал его в узде. Пока держал.
Они спустились по лестнице в молчании. Шаги отдавались эхом в пустом пролёте — сначала его, тяжёлые и быстрые, потом её, лёгкие и чуть запаздывающие. На втором этаже Тайга споткнулась о ступеньку, и Лев, не оборачиваясь, протянул руку — просто выставил её в сторону, и она схватилась за неё, как за перила. Ни слова. Движение, ставшее почти рефлексом. Их пальцы соприкоснулись лишь на секунду, и этого было достаточно, чтобы Тайга почувствовала, какие они холодные. Она хотела что-то сказать, но не стала. Может быть, потом.
Они вышли из школьных ворот и направились по дороге, огибавшей холм. Здесь было тише — деревья по обе стороны создавали подобие тоннеля, и шаги звучали иначе, глуше. Фонари уже зажглись, их свет был слабым, жёлтым, и тени от ветвей дрожали на асфальте. В воздухе пахло вечерней свежестью и приближающимся дождём. Они ещё не успели отойти далеко, когда Лев заметил, как из-за угла, поодаль, за ними снова наблюдали Харута и Ното. Первый что-то черкнул в блокноте, и до Льва донеслось приглушённое: «Зафиксировано. Совместный уход после школы. Степень близости: выше среднего. Продолжаем наблюдение». Лев не стал оборачиваться — только вздохнул и продолжил идти.
Они прошли мимо того поворота, где в прошлый раз Тайга упала с велосипедом, и она на секунду замедлила шаг, бросила взгляд на знакомый столб с облупившейся краской, но ничего не сказала. Лев тоже заметил это место, но промолчал.
Они шли дальше. Лев — чуть впереди, засунув руки в карманы. Тайга — следом, пиная подвернувшийся камешек. Она ждала. Он знал, что она ждёт. И когда она наконец заговорила, он был готов. Или думал, что готов.
— Лев, — позвала она, и в её голосе не было ни злости, ни настойчивости. Только вопрос. — Я давно хотела задать тебе этот вопрос… Почему ты заботишься обо мне?
Сердце ударило так, что потемнело в глазах. Он ожидал чего угодно — жалобы на Китамуру, просьбы о новой фотосессии, очередного «приготовь ужин». Но не этого. Грудную клетку сдавило клещами, и он понял: начинается. Тот самый хаос, который он так долго держал в узле, рвался наружу. Мысли заметались, как вспугнутые птицы. «Почему? Почему я забочусь о ней? Потому что она — единственное, что имеет смысл в этом чёртовом мире? Потому что, когда её нет рядом, тьма становится гуще? Потому что…»
Он не мог это сказать. Не ей. Не сейчас. Воздух стал вязким, и каждый вдох давался с трудом. Он чувствовал чьё-то присутствие — словно кто-то стоял за его спиной и смотрел. Или это был он сам — тот, другой, что прятался внутри и ждал момента, чтобы вырваться. Лев стиснул зубы так, что заныла челюсть. Он не мог позволить этому случиться. Не здесь. Не перед ней.
— Я не хочу говорить на эту тему, — выдавил он, ненавидя себя за каждое слово.
И прежде чем Тайга успела ответить, он шагнул в сторону, туда, где свет фонаря не доставал до тротуара, — и пропал. Не исчез в сверхъестественном смысле, а просто ушёл в темноту, которой здесь было в избытке. Его шаги стихли почти мгновенно, растворившись в шелесте листвы. Тайга осталась стоять посреди тротуара. Ветер шевелил её волосы, луна равнодушно светила сверху. Она смотрела в темноту, где только что стоял Лев, и не понимала ничего.
— Что всё это… значит? — прошептала она в пустоту.
Ответа не было.
Домой она шла одна. Открыла дверь, сбросила туфли, прошла в комнату и рухнула на кровать, не раздеваясь. В голове крутились обрывки дня: лицо Китамуры, фотографии, слова Льва. «Почему ты заботишься обо мне?» — и его лицо в тот момент. Искажённое. Испуганное. Чужое.
Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Внутри было пусто и холодно. Она не понимала, что произошло. Не понимала, почему он сбежал. Не понимала, почему ей так больно.
А потом пустота начала заполняться. Медленно, как вода просачивается сквозь трещины в бетоне. Сначала — тепло. Потом — жар. Потом — ярость.
Он сбежал. Он просто взял и сбежал, оставив её одну посреди улицы. После всего, что было. После того, как она доверила ему свои дурацкие фотографии, свою дурацкую тайну, свою дурацкую боль. После того, как он сказал, что она не одна.
«Не одна, значит?!»
Она села на кровати. Сжала кулаки. Тишина квартиры больше не казалась пустой — она звенела от напряжения. Она встала и прошла на кухню — туда, где Лев обычно готовил. Столешница была чистой, посуда вымыта. В углу лежал запасной ключ от её квартиры — тот самый, что она дала ему. Она взяла его в руку, холодный и острый на ощупь. Но вместо того, чтобы швырнуть об стену, положила обратно.
— Бежит, значит, — прошептала она, и в её шёпоте послышалось низкое, утробное рычание. — Прячется. Ну-ну.
Она не знала, что будет делать завтра. Но одно знала точно: этот разговор не закончен. И если он думает, что может просто взять и уйти в темноту, не ответив на её вопрос, — он глубоко ошибается. Тигр не прощает побегов.
Рюдзи тем временем вернулся домой позже обычного. Он долго сидел в пустой кухне, глядя в окно. Минори сегодня выходная — значит, она где-то отдыхает. Может, с друзьями. Может, одна. Может, устала после всех своих подработок. Ему хотелось хотя бы увидеть её, но он не знал, как это сделать, не выглядя глупо. Может, завтра. Может, завтра он наконец наберётся смелости и скажет что-то важное. Или хотя бы попробует.
Дверь скрипнула, и в комнату вплыла Ясуко — как всегда, пошатываясь и пахнув спиртным. Её волосы были растрёпаны, а галстук съехал набок — видимо, ночь была долгой.
— Рю-тян! — она плюхнулась на пол рядом с ним и потрепала его по голове. — Ты чего такой грустный? Опять из-за той девчонки?
— Не твоё дело, — буркнул он, но от её руки не отстранился. От неё пахло духами и пивом — запах, к которому он давно привык.
— Как это не моё? — возмутилась Ясуко. — Я мать! Я всё знаю! — она икнула. — Почти всё. Ну, рассказывай.
— Нечего рассказывать. Я просто не могу с ней нормально заговорить. Каждый раз, когда вижу её, язык отнимается. А Лев вон с Тайгой — они как-то легко. Даже когда ругаются.
— Значит, тебе надо найти свой способ, — изрекла Ясуко, поднимая палец и чуть не теряя равновесие. — Ты же у меня талантливый. Готовишь, убираешься. Может, ей тоже нужно что-то приготовить?
— Она сама готовит, — вздохнул Рюдзи. — У неё пудинг в ведре.
— Пудинг в ведре? — Ясуко выпучила глаза, и на её лице отразилось искреннее изумление. — Какая интересная девушка! Рю-тян, у тебя отличный вкус! Ясуко одобряет!
— Мам, иди спать.
— Ладно, ладно, — она зевнула, широко, как кошка, и, не сходя с места, свернулась калачиком на татами. Через минуту она уже спала, тихо посапывая.
Инко-тян, сидевший в клетке, неожиданно взъерошил перья и выдал:
— Дурак!
— Сам дурак, — машинально отозвался Рюдзи.
Он накрыл мать одеялом, подоткнув края, чтобы не замёрзла, и выключил свет. В темноте он ещё долго сидел, глядя в окно, за которым горели редкие фонари. Завтра начинались занятия, и, может быть, завтра что-то изменится. Может быть.
