«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Но когда часы пробили полночь, Тайга вновь услышала эти ноты — ноты Лунной сонаты, что пронзали ночную тишину, окрашивая и освещая подлунный мир ярче, чем месяц. За окном шумел ветер — тот самый, что приходит перед рассветом, когда весь город спит и только редкие фонари дрожат жёлтым светом на пустых улицах. Звуки лились мягко, но настойчиво, просачиваясь сквозь стены и заполняя комнату, проникая в самую душу. В них была печаль — глубокая, почти осязаемая, — но была и надежда. Та самая надежда, которая заставляет человека встать посреди ночи и идти на свет. Что-то в этом звуке завораживало Тайгу. Она невольно встала, накинула халат — тонкий, шёлковый, тот самый, что отец подарил ей в последний раз, когда они ещё притворялись семьёй, — и, ступая босиком по холодному полу, пошла в квартиру Льва, откуда доносились эти ласкающие уши звуки. Пол холодил пятки, но она не замечала — её вело что-то другое, что-то, чему она не могла дать названия. Может быть, одиночество. Может быть — предчувствие. А может — просто желание убедиться, что он ещё здесь, что не исчез, как исчезали все важные люди в её жизни. Лестница встретила её тусклым светом — лампа на площадке снова мигала, бросая на облупившиеся стены дрожащие тени. Её шаги звучали глухо, почти крадучись, словно она боялась спугнуть музыку, которая ещё не закончилась. Открыв дверь — он не запирал, он никогда не запирал, когда играл, — она увидела панорамное окно, перед которым на пианино играл Лев. Лунный свет заливал комнату, делая её почти нереальной: серебрил пол, отражался в тёмном стекле, очерчивал контуры мебели, превращая обычную гостиную в зал подводного дворца. Его руки двигались так, словно танцевали — длинные пальцы с выступающими костяшками, пальцы пианиста, — и этот танец превращался в единый и прекрасный звук, полностью заполнивший голову Тайги. Она замерла в дверях, боясь спугнуть. Пепельно-чёрные волосы Льва отливали серебром в лунном свете, а разноцветные глаза — один тёмно-красный, другой небесно-голубой — были закрыты, словно он видел музыку где-то внутри себя. Тайга вдруг подумала, что никогда не видела его таким. Таким… настоящим. Лев тихо говорил, параллельно играя: — Мир — это бренное образование, созданное во имя поддержания самого себя и для создания себе подобных миров. Тот, кто выдвинул теорию эволюции, был прав. Этот закон работает для всех. Но в чём тогда смысл жизни? В чём тогда истина? Если всё это, всё то прекрасное, что поражает наш мир, — это лишь производная жалкого закона, а не божественного замысла? Бог давно умер, это уже давно известно. Каждый, кто думает иначе, пускай плюнет мне в лицо. В чём смысл бога? Смысл — это вещь, которой мы наделяем предмет. Больно умные… Однако мы не можем жить без иллюзий. Каждый день мы подвергаемся их воздействию. Вся моя жизнь — это не больше чем погоня за одной единственной иллюзией. Почему-то я это знаю. Его голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то страшное — спокойствие человека, который слишком долго жил с этими мыслями, чтобы продолжать о них переживать. Он не жаловался. Он констатировал факт. И от этого становилось ещё больнее. Лев встал. Тишина повисла в комнате, давя на уши — такая глубокая, что Тайга слышала, как где-то далеко, за окном, шумит одинокий автомобиль, как ветер шевелит ветки деревьев, как её собственное сердце бьётся где-то в горле. Последняя нота ещё дрожала в воздухе, и казалось, сама комната затаила дыхание. Он развернулся и увидел Тайгу. Его лицо на миг дрогнуло — в разноцветных глазах мелькнуло что-то похожее на страх, или надежду, или просто узнавание — но он быстро взял себя в руки. Она заметила, как дёрнулся уголок его губ — словно он хотел что-то сказать, но передумал. — А что же ты думаешь об истине? — спросил он. Тайга стояла как заворожённая и не могла промолвить ни слова. Она смотрела на него — на его глаза, в которых плескалась такая бездна, что становилось страшно. В них было столько боли, столько одиночества, что у неё перехватило дыхание. Она вдруг поняла: этот человек, который всегда казался таким спокойным и уверенным, на самом деле каждую секунду борется с чем-то, что она не в силах даже представить. Он играл эту музыку, чтобы не сойти с ума. Он говорил эти слова, потому что больше некому было их сказать. И она стояла здесь, в его квартире, посреди ночи, и чувствовала себя так, словно подглядела что-то запретное. Что-то, что он не показывал никому. Лев помотал перед её лицом рукой, говоря: — Тайга, ау. Тайга очнулась. Её лицо хотело нахмуриться, но размякло. Она вдруг почувствовала, как холодный пол холодит босые ступни, и осознала, что стоит здесь, в его квартире, посреди ночи, и не знает, зачем пришла. Но в глубине души она знала. Она пришла, потому что не могла не прийти. Потому что эти звуки звали её. Лев, заметив её реакцию, улыбнулся, закрыл глаза и подумал про себя: «Эх, Тайга-Тайга, ты слишком добрая». В его улыбке было столько усталой нежности, что сердце Тайги сжалось. Тайга подошла к окну, наклонила голову вниз и сказала: — Возможно, истина для меня — это когда человек живёт честно, без лицемерия. Прямо как ты. Почему-то мне кажется, что ты честный человек. Сама не знаю почему. Она прижалась лбом к холодному стеклу. За ним мерцал город — россыпь жёлтых окон в многоэтажках, редкие цепочки фонарей вдоль пустых улиц, далёкий красный огонёк на телевышке. Где-то там, внизу, спали люди, и каждому из них снились свои сны. Стекло запотело от её дыхания, и огни внизу расплылись в золотистые пятна. На душе было странно — тревожно и тепло одновременно. Она сказала то, что чувствовала, и это было страшно. Но он не засмеялся. Он просто слушал. Между ними вновь раздалось молчание, которое было нарушено появлением Ами, которая встала, протерев глаза. Шаги её были мягкими, почти кошачьими — она ступала босиком по татами, стараясь не шуметь. Её волосы были растрёпаны, макияж смазан, а щека хранила отпечаток подушки. Впервые Тайга видела её такой — беззащитной, почти жалкой. Без своей брони, без своей идеальной улыбки. На мгновение — всего на одно короткое мгновение — в её глазах мелькнуло что-то похожее на зависть. Не злую, не ревнивую, а скорее грустную. Словно она увидела что-то, чего у неё самой никогда не было, и уже не будет. Но уже через секунду маска вернулась на место. — А вы чего не спите? — задала она вопрос, зевая. Лев почесал рукой затылок и сказал: — Да ничего. Ами же, увидев Тайгу рядом с Львом, ухмыльнулась и добавила: — А-а-а-а-а… Тайга начала скалить зубы и грозить Ами кулаком. А только что размякший Лев вновь охладел и надел маску уставшего от всего человека. Тайга видела, как изменилось его лицо — словно кто-то щёлкнул выключателем, и свет погас. Ей стало обидно. За него. За то, что он не может позволить себе быть таким, каким был минуту назад. За то, что эта чихуахуа всё испортила. Тайга прибежала к Ами и начала ругаться: — А тебе какая разница, что мы тут делаем?! Ами же, смеясь, говорила: — Ладно-ладно, всё, не буду вам мешать. Тайга же ещё больше взбесилась, её зубы заскрипели, и она сказала: — Да знаешь ли ты?! В этот момент её за шкирку взял Лев и потащил к ней домой, говоря: — Вас двоих вместе держать нельзя — иначе перебьёте друг друга. Он тащил её по лестнице, а она упиралась, брыкалась и осыпала его проклятиями. Её голос эхом разносился по всему подъезду, отражаясь от бетонных стен. — Пусти! Я сама! Я не ребёнок! Лев! Ты меня слышишь?! Отпусти немедленно! Лев не отвечал. Его пальцы крепко, но не грубо сжимали её запястье. Он шёл на полшага впереди, и Тайга видела только его спину в серой футболке, его растрёпанные волосы, его напряжённые плечи. Ступени мелькали под ногами — холодный бетон, истёртый сотнями шагов, кое-где треснувший, с выступающей арматурой. Где-то наверху хлопнула дверь — Ами, видимо, ушла обратно в квартиру. Тайга дёрнулась ещё раз, но хватка Льва стала только крепче. Она замолчала. Не потому что сдалась — просто вдруг осознала, что он делает это не из злости. Он делал это, потому что она для него важна. Потому что он не хотел, чтобы она снова взорвалась и потом жалела. Он тащил её домой, как всегда, молча, беря на себя её гнев, её усталость, её бессилие. И от этого осознания внутри что-то перевернулось. На площадке между этажами горела тусклая лампа, бросавшая жёлтый, болезненный свет на облупившиеся стены. Тайга запнулась о край ступеньки и чуть не упала, но Лев, не оборачиваясь, поймал её за плечо и поставил ровно, словно куклу. И пошёл дальше. Ни слова. Ни упрёка. Только размеренный звук шагов. У двери её квартиры он наконец отпустил её. Достал ключ, открыл замок, пропустил вперёд. Она вошла, потирая запястье, и обернулась. Он уже уходил. — Лев, — позвала она. Он остановился, но не обернулся. Его спина была прямой, но в этой прямоте было что-то надломленное. Словно он держался из последних сил. — Ты… — она запнулась. — Я… не злюсь. На тебя. Я злюсь на неё. И на себя. А ты… ты просто подвернулся под руку. — Я знаю, — ответил он. — Ложись спать, Тайга. Послезавтра соревнования. Завтра — последняя тренировка. И ушёл. Его шаги затихли в пролёте. Тайга закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире было темно и тихо, только холодильник гудел на кухне. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце. Он снова её поймал. Снова вытащил. Снова ничего не потребовал взамен. И от этой мысли хотелось то ли плакать, то ли бежать за ним. Он посадил Тайгу на постель, накрыл одеялом и сказал: — Без обид. После чего ушёл. Дверь тихо щёлкнула. Тайга долго смотрела на дверь и не могла заснуть. Она ворочалась, сбивала простыню, прислушивалась к тишине. Простыня сбилась в комок под боком, мешая дышать. За окном снова зашумел ветер, где-то вдалеке залаяла собака. Мысли путались, перескакивали с одного на другое: состязание послезавтра; его лицо, когда он играл; его руки, которые держали её за плечо; его голос, когда он сказал «я знаю». Потом опустила голову на подушку и сказала: — Да… Конечно… После чего она посмотрела в окно, зевнула и легла спать. Её взгляд был сосредоточен, но что-то было в этом взгляде. Что-то новое. Что-то, чему она пока не могла подобрать названия, но что уже пустило корни в её сердце. Она больше не думала о Китамуре. Она думала о том, как он сказал «ложись спать», и о том, как его шаги затихали в пролёте. А в своей комнате, за маленьким столом у окна, за которым темнели крыши спящего района, Кота Томия всё ещё не спал. Он сидел, скрестив ноги на футоне, и писал при свете настольной лампы. Ручка скрипела по бумаге, оставляя неровные строчки: «Послезавтра состязание. Все говорят, что победит Кавашима-сан, потому что она модель и плавает как рыба. Но я думаю иначе. Я видел, как она тренировалась. Я видел, как она падала и вставала. И ещё я видел, как Лев-сан смотрел на неё. Он не восхищается ею. Он… понимает её. Я не знаю, как это описать. Но, кажется, удача — это не то, что можно получить через прикосновение. Я это понял. Может быть, удача — это когда кто-то смотрит на тебя вот так. Без страха. Без желания что-то получить взамен. Просто смотрит и видит тебя. Может быть, это и есть счастье. Я ещё не знаю». Он перечитал написанное, вздохнул и закрыл блокнот. Послезавтра будет важный день. Для неё — в первую очередь. Но и для него тоже. Он больше не пытался прикоснуться к Тайге. Не потому что боялся — потому что понял: дело не в этом. Совсем не в этом. Лев сидел дома и пил медовый кинкан вместе с Ами. Напиток был тёплым, сладким, немного терпким. Пар поднимался от чашки, щекотал ноздри, но вкуса Лев почти не чувствовал. За окном уже начинало сереть — ночь уходила, уступая место раннему утру, и где-то на востоке, над крышами, небо уже начало наливаться бледной синевой. Ами же задала вопрос, глядя в свою чашку: — Сколько ты ещё будешь прятаться? Лев нахмурился и сказал: — Эх, Ами, ты так и не поняла… — он ухмыльнулся. Она подняла на него глаза — тёмные, острые, совсем не сонные, несмотря на поздний час. И в этом взгляде читался настоящий интерес. Не игра, не попытка манипуляции, а искреннее желание понять. — Чего именно я не поняла? Просвети меня. Ты прячешься от неё, прячешься от себя. Думаешь, я не вижу? Ты смотришь на Тайгу так, словно она — ответ на вопрос, который ты боишься задать вслух. — И какой же это вопрос? — «Кто я без своей тьмы?» Лев помолчал. Потом отставил чашку и посмотрел на Ами долгим, изучающим взглядом. Она играла с ним в его же игру — и играла хорошо. Но недостаточно. — Ты хочешь, чтобы я признался, что Тайга — мой свет? — спросил он. — Это слишком просто, Ами. И ты это знаешь. Ты ждёшь от меня слабости, ждёшь, что я раскроюсь и тем самым докажу, что я такой же, как все. Что мной движут те же страхи. Но ты ошибаешься. — В чём же? — Ами подалась вперёд, и в её глазах мелькнул азарт. — Ты думаешь, я прячусь от чувств. Но я не прячусь. Я знаю, что чувствую. Я знаю, кто для меня Тайга. Дело не в том, чтобы признать это. Дело в том, что я не имею права это признать. Потому что я ищу нечто иное. Свет, который я видел однажды. И если я позволю себе перепутать, если я приму отражение за источник — я потеряю всё. И она потеряет. — Значит, она для тебя — отражение? — Ами прищурилась. — А ты не думал, что отражение — это тоже свет? Что луна светит не своим, но от этого её сияние не перестаёт быть прекрасным? — Красивая метафора, — признал Лев. — Но я не могу довольствоваться отражением. Я должен найти источник. Иначе вся моя жизнь — а вместе с ней и её жизнь — будет лишь иллюзией. — И ты готов жертвовать настоящим ради иллюзорного будущего? — Ами покачала головой. — Ты бежишь за идеалом, Лев. За идеализированным образом, которого не существует. — Нет, — его голос прозвучал твёрдо. — Я не бегу за идеалом. Идеал — это то, во что верят, пока не столкнутся с реальностью. А я уже сталкивался. Со всей её грязью, со всей её болью. И всё равно иду. Это не вера, Ами. Это верность. Мне не нужно, чтобы она была идеальной. Мне нужно знать, что она — настоящая. Что тот свет, который я видел, существует не только в моей голове. Что он где-то есть. И если для этого мне придётся пройти через всё это — я пройду. Но я не имею права назвать светом первое, что осветило мне путь. Это было бы неуважением. И к свету, и к ней. Ами долго смотрела на него. Потом медленно, очень медленно поставила чашку на стол. Её пальцы дрогнули. — Ты невозможен, — сказала она. — Я думала, что смогу тебя поймать. На твоей же логике. Но ты… ты даже здесь меня обыграл. — Ты хороший противник, — Лев позволил себе лёгкую усмешку. — Но ты играешь против того, кто никогда не играет. Я не прячусь, Ами. Я ищу. И пока я не найду — я буду продолжать. — И что же ты ищешь? — Свет. Она встала. Поправила волосы, и на её лицо вернулась привычная маска — но теперь Лев знал, что под ней. Он видел трещину. И он не стал давить. Ами же улыбнулась и, пожелав Льву спокойной ночи, пошла спать. Её шаги затихли в коридоре. Лев остался один. Тишина снова сомкнулась вокруг него, тяжёлая, как вода. И в этой тишине он подумал о том, что Тайга сейчас, наверное, уже спит. И о том, что завтра — нет, уже сегодня — будет день. И о том, что он так и не ответил на её вопрос об истине. Может быть, потому что не знал ответа. Может быть, потому что ответ был слишком простым, чтобы его произносить вслух. На следующий день они пошли в общественный бассейн. Дорога туда пролегала через старый торговый квартал — мимо булочной, из которой тянуло сладким запахом свежей выпечки, мимо цветочного магазина с выставленными на тротуар ведёрками хризантем, мимо старушки, которая развешивала на балконе выстиранное бельё и подозрительно покосилась на мрачного вида парня, шагающего рядом с миниатюрной девушкой. Солнце пекло немилосердно, асфальт плавился, и над нагретой дорогой дрожало марево, искажая очертания домов. Тайга шагала чуть впереди и молчала. Её волосы были стянуты в небрежный хвост, а в руках она сжимала сумку с купальником и полотенцем — тем самым, с вышитыми зайцами, которое Лев когда-то купил ей по дороге из школы, когда она забыла своё. Она всё ещё дулась за утреннюю перепалку с Ами, но Лев знал: это ненадолго. Пройдёт ещё пара кварталов, и она начнёт пинать камешек, а потом — рассказывать что-нибудь про еду. Так всегда было. Но сейчас она просто шла, и её молчание было не враждебным, а скорее задумчивым. У входа в бассейн, рядом с автоматами с напитками, расположился небольшой киоск с пляжными принадлежностями. Солнце палило так, что пластиковые круги и матрасы, развешанные на стенде, источали химический запах нагретой резины. Надувные дельфины, мячи, очки для плавания — всё это висело гроздьями, создавая ощущение маленького островка лета посреди бетонных джунглей. Лев остановился. — Что? — Тайга обернулась, заметив, что он не идёт следом. — Выбирай, — он кивнул на стенд с кругами. — Если уж плыть, то с комфортом. — Ты серьёзно? — она подошла ближе и с сомнением оглядела ассортимент. — Я не ребёнок. — Я знаю, — спокойно ответил Лев. — Но доска, которую мы использовали в прошлый раз, осталась в школе, а без неё ты пока не доплывёшь и до середины бассейна. Выбирай. Тайга нахмурилась, но начала перебирать круги. Оранжевый — слишком яркий, она будет выглядеть как дорожный конус. Синий — скучный, как больничная стена. Жёлтый — вообще молчи. И вдруг она увидела его. Розовый, с белыми полосками. Он висел с краю, словно ждал именно её. — Вот этот, — сказала она, тыкая пальцем. Лев молча кивнул, отсчитал мелочь и купил круг. Когда он протянул его Тайге, та взяла его обеими руками и прижала к груди, словно плюшевую игрушку. Круг был почти с неё ростом — если поставить на землю, он доставал бы ей до плеча. — Глупо выглядит, — буркнула она, но круг из рук не выпустила. — Все на меня будут смотреть. — Пусть смотрят, — ответил Лев. — Ты всё равно красивее. Тайга поперхнулась воздухом и ускорила шаг, оставив его позади. Он не видел её лица, но заметил, как покраснели кончики её ушей. И от этого странное, непонятное тепло разлилось где-то под рёбрами. Он не стал его анализировать. Не сейчас. Внутри бассейна пахло хлоркой и мокрым кафелем. Гулкое эхо шагов разносилось по коридорам, смешиваясь с отдалёнными криками и плеском воды — где-то в главном зале уже плавали первые посетители. Они подошли к развилке: направо — женская раздевалка, налево — мужская. Тайга молча забрала у него круг и скрылась за дверью с табличкой «Ж». Лев постоял ещё секунду, глядя на закрытую дверь, потом толкнул свою. В мужской раздевалке было пусто. Только капала вода из душевой, да где-то гудел вентилятор, разгоняя влажный воздух. Он переоделся в плавки, сложил одежду в шкафчик, повесил полотенце на плечо. Простые, механические действия, которые он выполнял сотни раз. Но сегодня они не приносили привычного спокойствия. Он чувствовал себя странно. Непривычно. Он вышел из раздевалки и остановился у стены, прислонившись плечом к прохладному кафелю. Отсюда была видна дверь женской раздевалки — закрытая, непроницаемая. За ней была она. Тайга. В купальнике. Том самом, с вкладышами, которые он пришивал всю ночь, проверяя каждый стежок. Он закрыл глаза. И тут же пожалел об этом. Перед внутренним взором встала картина, которую он гнал от себя весь день: её плечи, покрытые мурашками от прохлады раздевалки; её волосы, рассыпавшиеся по спине, когда она стягивает футболку; мокрые после бассейна пряди, прилипшие к шее. Её растерянный взгляд, который она прячет за агрессией. Её грудь — не плоская, нет, он знал это, он помнил, он видел тогда, в её квартире, когда она вышла к нему в купальнике и спросила «Ну как? Плоская? Совсем плоская?». Он помнил, как смотрел на неё и чувствовал, что земля уходит из-под ног. Он тряхнул головой. «Прекрати», — приказал он себе. Это Тайга. Просто Тайга. Он не имеет права. Он должен думать о тренировке, о предстоящем состязании, о чём угодно. О рецепте пасты. О философских трактатах. О чёртовой таблице умножения. О двигателе внутреннего сгорания. Воспламенение. Сжатие. Рабочий ход. Выпуск. Четыре такта. Четыре чёртовых такта. Лицо его оставалось непроницаемым, но внутри шла отчаянная борьба. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогла — немного, самую малость. Фантазия отступила, оставив после себя холодный осадок вины. Дверь женской раздевалки скрипнула. Он поднял глаза. Тайга вышла — в купальнике, с надувным кругом в руках. Розовый пластик ярко контрастировал с тёмно-синей тканью купальника, и в этом контрасте было что-то до боли трогательное. Она выглядела очаровательно. Он не сказал этого вслух. Просто оттолкнулся от стены и пошёл к ней — как всегда, молча, как всегда, пряча всё, что не должно быть увидено. — Ну что, пойдём? — спросила она, и в её голосе он уловил отголосок того самого смущения, которое только что пытался подавить в себе. — Пойдём, — ответил он. Тайга с надувным кругом выглядела очаровательно. Круг был розовый, с белыми полосками — Лев специально купил такой, чтобы поднять ей настроение. Она ворчала, что выглядит глупо, что все на неё смотрят, но круг из рук не выпускала. Лев сказал ей спускаться в бассейн. Вода была прохладной, приятно холодила кожу, и Тайга, оказавшись по пояс в воде, на мгновение замерла, привыкая к ощущениям. Лучи солнца играли на поверхности, разбрасывая золотые блики по её плечам и по розовому кругу. Когда та спускалась по ступенькам, он сказал: — Что ж, теперь ты должна работать ногами. Поняла, как в тот раз? Тайга нахмурилась и сказала: — Да поняла я. После чего начала грести так, что моторная лодка не смогла бы. Подняв огромный фонтан воды, она неслась быстрее катера, оставляя за собой белый бурун. Лев стоял у бортика и смотрел, как она рассекает воду с такой яростью, словно за ней гналась стая акул. Брызги разлетались во все стороны, оседая на кафеле и на его футболке. Её пятки сверкали над водой, как маленькие пропеллеры, и в этой бешеной энергии было что-то невероятно живое. — ЕСТЬ! — крикнул он, когда она достигла противоположного края бассейна и, задыхаясь, вцепилась в бортик. Выйдя из бассейна, Лев сказал: — Тайга, как ты работаешь ногами — это просто прорыв! Относительно прошлых результатов ты точно сможешь победить! Эти слова отозвались у Тайги в голове. Она задумчиво наклонила лицо и начала повторять и кивать: — Ясно… могу победить… ясно… я выиграю! — Вот так держи настрой! Вдруг упала первая капля, потом ещё, вторая — всё это вылилось в дождь. Крупные капли застучали по воде, по плитке, по их головам. Капли были тёплыми, почти горячими, словно само небо плакало от жары. Вода в бассейне пошла рябью, и от этого создавалось странное ощущение: мир вокруг становился зыбким, нереальным, словно нарисованным акварелью, которая ещё не высохла. На шезлонгах под зонтом сидела Тайга и Лев. Последний посмотрел на сосредоточенную Тайгу и спросил: — Думаешь, сможешь заниматься? Тайга кивнула. — Точно не хочешь уходить? Она помотала головой. Капли стекали по её лицу, золотистые волосы намокли и потемнели, прилипая к щекам и шее, делая её похожей на маленького утопленника — но она не сдавалась. Лев смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. «Вот она, — думал он. — Сидит под дождём, мокрая, упрямая, и даже не думает сдаваться. И я… я не имею права. Не сейчас». Он откинулся на спинку шезлонга и сказал: — Ясно. Тогда, наверное, стоит продолжить. Только для начала хотел спросить у тебя кое-что. Лицо Льва немного помрачнело, и он сказал: — Зачем всё же ты решилась на это состязание? Просто чтоб я мог убедиться. Тайга же опустила голову и сказала: — Дело в том, что это… ну, это из-за тебя… В её голосе было столько смущения и какой-то детской беспомощности, что у Льва кольнуло в груди. Он ждал, что она скажет «из-за Китамуры» или «чтобы утереть нос этой чихуахуа». Но она сказала правду. И эта правда была страшнее любой лжи. — Похоже, теперь всё понятно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не в этом дело! — закричала Тайга и чихнула, громко, на весь бассейн. — Ты слишком зависишь от меня. Возможно, если я один поеду на виллу Ами, для тебя это будет лучше. Лев тяжело вздохнул. Дождь усилился, барабаня по зонту. Струи воды стекали с краёв зонта, образуя прозрачную завесу, за которой мир казался размытым и нереальным. Он понимал, что говорит жестокие вещи. Но он должен был их сказать. Ради неё. Внезапно Тайга встала и сказала: — А! Вот тут ты себя и выдал! Да ты с самого начала хотел поехать на виллу Ами! — Произошло недопонимание, Тай… Она перебила его и сказала: — Значит так: где, когда и за кем ты ухлёстываешь — меня не волнует! Льва пробрало, и он сказал: — По тебе не видно. Плюс, я это всё только ради тебя делаю! — А кто тебя просил?! И вообще, после инцидента с Ами ты сам не свой! Неужели ты действительно… Она не договорила. Не потому что не хотела, а потому что увидела, как изменилось его лицо. Внезапно Льва хватил приступ. Его сердце вновь заколотилось как сумасшедшее, а сам он с трудом начал дышать. Воздух с шумом вырывался из лёгких. Грудную клетку сдавило так, что казалось, рёбра сейчас треснут. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах зашумело. Мир вокруг сузился до одной точки, и в этой точке была она — мокрая, испуганная, с круглыми от ужаса глазами. Просидев так, помолчал и понял: — Ясно! Теперь мне всё ясно! Он захохотал как сумасшедший — нервно, истерически. В этом смехе не было радости — только боль, только отчаяние человека, который слишком долго носил маску. После его глаза вновь стали огорчёнными, и он встал и подошёл к Тайге. После чего извинился: — Прости, Тайга. — Сказал он. — Я слишком расслабился и не заметил. Почему-то я действительно не мог поверить и понять тебя. Он подошёл к Тайге, вновь попытался успокоить её, но та не далась и сказала: — Тот, кто считает, что ему ясно то, что происходит у меня в душе, а сам себе на уме — мне это противно! Просто бесит! Лев решил спокойно сказать: — Так позволь же понять тебя! — Не знаю! Никто не может понять, что я чувствую, потому что, потому что… я сама не понимаю! Её голос сорвался на крик, в котором было столько боли, что Лев физически ощутил, как эта боль врезается в него. И тогда он сделал то, что не планировал. Что было против всех его правил. В этот момент она ощутила чьё-то прикосновение. Его руки легли на её плечи — сначала неуверенно, словно он сам не верил, что делает это, а потом крепче. Его ладони были холодными от дождя, но сквозь холод она почувствовала, как под кожей бьётся его пульс — частый, неровный, совсем не такой спокойный, каким он всегда казался. Лев обнял её, прижал к себе. Его футболка была мокрой насквозь, и Тайга ощутила, как холодная ткань прилипла к её щеке, к её плечам. Холодно. Но под этой мокрой тканью было тепло — живое, настоящее. Он дышал глубоко и сбивчиво, и она чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, как воздух вырывается из его лёгких короткими толчками. Его сердце колотилось где-то совсем рядом, и она слышала его — громкое, быстрое, отчаянное. Как будто он бежал. Как будто он убегал от чего-то всю свою жизнь и только сейчас остановился. — Прости меня, Тайга. Прости… я… я… я не хотел, чтобы ты была в таком состоянии. Просто я сглупил. Прошу тебя, только прошу: мне больно смотреть, когда ты в таком состоянии. В его голосе дрожали слёзы. Она слышала их — эти слёзы, которые он так долго сдерживал. Не видела — дождь скрывал всё, — но слышала. Они были в его голосе, в том, как он запинался, как слова цеплялись друг за друга и рвались. Тайга замерла. Её собственные руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела, медленно поднялись — она сама не заметила, как это произошло, — и легли ему на спину. Осторожно. Почти невесомо. Просто чтобы почувствовать: он здесь. Он настоящий. Его спина была напряжена — она ощутила, как под мокрой тканью затвердели мышцы, как он замер, боясь спугнуть момент. А потом — медленно, очень медленно — напряжение ушло. Он выдохнул. Она почувствовала, как его плечи опустились, как дыхание стало ровнее. Тайга размякла. Её агрессия стекала вниз вместе со слезами, смешанными с дождём. Капли воды скользили по её лицу — холодные снаружи, тёплые изнутри, — и она уже не различала, где дождь, а где её собственные слёзы. Его руки держали её крепко, но не сжимали — не как добычу, не как вещь, а как что-то ценное. Что-то, что он боялся разбить. Она вдруг поняла: никто никогда не обнимал её так. Не так, как отец в детстве — рассеянно, думая о чём-то другом, уже почти уходя. А вот так — словно она была единственным, что имело значение в этот момент. Это было правильно. Она не знала, почему. Она вообще ничего сейчас не знала. Но это было правильно. Она тихо пробормотала: — Хорошо… я поняла… да. Лев отпустил её. Медленно, словно нехотя. Его руки соскользнули с её плеч, оставив после себя ощущение тепла, которое ещё несколько секунд держалось на коже. Она замолчала, но потом всё-таки сказала: — Хорошо… пойду на соревнования, — утирая слёзы рукой, сказала она. — Пойду. Дождь постепенно стихал. Они сидели на мокрых шезлонгах и молчали. Каждый думал о своём. Лев смотрел на затянутое тучами небо и думал о том, что только что произошло. Он нарушил собственное правило. Прикоснулся к ней. Позволил себе слабость. И теперь ему предстояло жить с этим. Тайга же смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и думала о том, что его объятия были правильными. Не так, как это бывало раньше — с кем-то другим, в другой жизни, — а вот так: словно она была единственным, что имело значение в этот момент. С ним было спокойно. И это пугало её больше, чем любой отказ. — Пойдём домой? — тихо спросила она. — Пойдём, — ответил он. Они собрали вещи и вышли из бассейна. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжёлым. Капли ещё падали с листвы, барабанили по жестяным карнизам, собирались в лужи на асфальте, в которых отражалось небо — такое же серое и низкое. Они шли по мокрому асфальту, и Тайга вдруг поняла, что ей не хочется возвращаться в свою пустую квартиру. Ей хотелось остаться с ним. Но она не сказала этого. Потому что боялась. Потому что не знала, что будет, если она это скажет. А Лев думал о том, что сегодня он был близок к тому, чтобы сдаться. Признать, что Тайга и есть тот самый свет. Но что-то внутри него — то самое, что всегда держало его на краю, — не позволило. Он знал: пока он не уверен, он не имеет права. Дома они разошлись по своим квартирам. Лев долго стоял под душем, глядя, как вода стекает по кафелю. Вода была горячей, почти обжигающей, но он не чувствовал её. Он всё ещё ощущал на ладонях её плечи — хрупкие, дрожащие. Тайга сидела на кровати и смотрела на купальник, разложенный рядом. За окнами сгущались сумерки. Послезавтра соревнования. Послезавтра всё решится. Но сегодня они оба знали: что-то уже изменилось.