«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Поздним вечером телефон Китамуры завибрировал на столе. Он не хотел отвечать — слишком много было звонков в последние дни, и ни один не принёс ничего хорошего. Но номер высветился знакомый. — Алло? — голос у него был хриплым. — Китамура! — раздался в трубке жизнерадостный голос Харуты. — Ты просил совета по окрашиванию. Я тут набросал инструкцию. Значит, смотри: сначала нужно обесцветить волосы, иначе краска не ляжет. Потом… — Харута, — перебил его Китамура. — Ты не спросишь, зачем мне это? Пауза. — А надо? Китамура горько усмехнулся. — Наверное, нет. Давай свою инструкцию. — Ну, смотри. — Харута зашуршал бумагами. — Я записал. Пункт первый: купи краску в магазине у станции, там дешевле. Пункт второй: наноси на сухие волосы, иначе не прокрасится. Пункт третий: держи сорок минут, потом смой. И обязательно в перчатках, а то руки будут зелёные. — Понял. — И ещё. — Харута на секунду замолчал. — Китамура. Ты это… ну, если что — звони. У меня телефон всегда включён. — Спасибо, — сказал Китамура и повесил трубку. Он открыл ящик стола и достал купленную днём краску. Зелёную. «Блондин» — это было бы слишком просто. Слишком обычно. А ему нужно было, чтобы все увидели. Чтобы она увидела. Он натянул перчатки и принялся за работу. Холодное утро встретило Льва и Тайгу серым небом и пронизывающим ветром, который забирался под одежду, кусал за щёки и заставлял ёжиться даже самых выносливых. Лев шагал молча, засунув руки в карманы пальто и втянув голову в плечи. Его дыхание вырывалось наружу белыми облачками пара и тут же таяло, уносимое ветром. Рядом семенила Тайга, кутаясь в шарф, который он передал ей перед выходом. Шарф был слишком длинным для неё — он дважды оборачивал её шею и всё равно свисал до пояса, — но она упрямо отказывалась его возвращать. Такасу плёлся чуть позади, то и дело заглядывая в телефон. Экран оставался пустым — ни пропущенных звонков, ни сообщений. Только время, равнодушное ко всему, отсчитывало минуты до начала уроков. — Китамура вообще на звонки не отвечает, — наконец произнёс он, убирая телефон в карман. В его голосе звучала не столько обида, сколько глухое, тянущее беспокойство. Он смотрел на экран ещё секунду, словно надеясь, что сообщение появится само собой, но чуда не случилось. Тайга обернулась через плечо, её брови сошлись к переносице. Ветер трепал её золотистые волосы, выбивая пряди из-под шарфа, и она сердито заправила их за ухо. — Что с ним стряслось-то? — спросила она, и этот вопрос повис в холодном воздухе, смешиваясь с облачками пара изо рта. Лев не ответил сразу. Он смотрел прямо перед собой, на серую ленту асфальта, убегающую к школьным воротам. Внутри у него всё сжалось в тугой, холодный узел — тот самый, что всегда появлялся, когда он собирался сказать что-то важное. Что-то, что причинит боль. Он знал ответ. Или, по крайней мере, догадывался. Его старые подозрения, зародившиеся ещё на линейке во втором томе, когда он впервые заметил, как Китамура смотрит на Сумирэ Кано — с тем особым, трепетным выражением, которое не спутаешь ни с чем, — теперь обретали форму. — Боюсь, сбылось самое страшное для тебя, что могло сбыться, — тихо сказал он. — До этого я был лишь в догадках, но сейчас я понимаю, что это, похоже, единственный вариант, который вообще возможен. Тайга резко остановилась. Такасу едва не врезался ей в спину и вынужден был сделать шаг в сторону, чтобы не налететь на неё. Её лицо побледнело — или это просто холод сделал его таким? — а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Нет, не страх. Предчувствие. Она уже знала, что он скажет, но не хотела слышать. — А если конкретнее? Это какой такой вариант? — в её голосе зазвенел вызов, но где-то глубоко, под этим вызовом, уже зарождался страх. Тот самый, что приходит, когда правда подбирается слишком близко. Лев опустил голову. Ветер шевелил его пепельно-чёрные волосы, и на мгновение он стал похож на человека, несущего на плечах непосильный груз. Он не хотел этого говорить. Но Тайга заслуживала правды. — Помнишь, как холодно Китамура отнёсся к тебе во время того признания на заднем дворе? Тайга вздрогнула. Та сцена до сих пор жила в ней занозой — его спокойный, мягкий, но непроницаемый отказ. Его вежливые слова, которые ранили больше любого крика. Она сжала кулаки в карманах, так что ногти впились в ладони. — И к чему это всё? — Сначала дослушай, — Лев наконец повернулся к ней. Его глаза — один тёмно-красный, другой небесно-голубой — смотрели серьёзно, без тени иронии. — Его холодность наоборот связана с его личными эмоциями. Он бы никогда не поступил жестоко с тобой просто так. Китамура — не такой человек. Ты это знаешь лучше меня. Поэтому я склоняюсь к единственному варианту: Китамура влюбился. Не побоюсь этих слов. Такасу замер с приоткрытым ртом. Ветер засвистел в кронах голых деревьев, и на мгновение ему показалось, что он ослышался. — Это шутка? — вырвалось у него. — Я никогда не шучу на такие серьёзные темы, — отрезал Лев, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Такасу немедленно умолк. Тайга стояла, опустив голову. Ветер трепал её золотистые волосы, выбивая пряди из-под шарфа. Она не плакала. Она не кричала. Она просто стояла и смотрела в землю, и от этого было ещё страшнее. Где-то вдалеке загудел первый поезд, и этот звук, обычно такой привычный и успокаивающий, сейчас казался зловещим предзнаменованием. — Вот как, — произнесла она наконец. Два коротких слова, в которых было больше боли, чем в любом крике. Лев хотел что-то сказать — может быть, утешить, может быть, объяснить, — но не успел. Впереди, у школьных ворот, уже собиралась толпа. Гул голосов нарастал с каждым шагом. Ученики толпились у входа, вытягивая шеи и перешёптываясь. Что-то происходило — что-то, что заставило всех забыть о холоде и о первом уроке. Лев ускорил шаг, Тайга и Такасу не отставали. Они пробились сквозь плотное кольцо зевак, расталкивая локтями тех, кто не хотел уступать дорогу, и замерли. У входа, вцепившись в дверной косяк, стоял Китамура. Его волосы — то, что от них осталось — были выкрашены в ярко-зелёный цвет. Краска была нанесена неровно, кое-где виднелись проплешины, а на лбу красовалось большое пятно, похожее на кляксу. На лице виднелись разводы краски — он пытался стереть её, но только размазал ещё больше. На одежде — грязные пятна, рубашка наполовину вылезла из брюк, воротник порван. Но больше всего поражало его лицо — дикое, отчаянное, совершенно не похожее на то, каким его знали все эти годы. Образцовый ученик, староста, вице-президент школьного совета — сейчас он выглядел как беглец. Как человек, которому нечего терять. На мгновение над толпой повисла тишина — та особенная, звенящая, когда люди забывают дышать. А потом тишина взорвалась смехом и криками. Тайга стояла, не в силах отвести от него взгляд. Её губы беззвучно шевелились. Она смотрела на него и видела не зелёные волосы, не грязные пятна на лице — она видела человека, который когда-то протянул ей руку в самый тёмный момент. Который улыбался ей, когда никто не улыбался. Который верил в неё. И теперь этот человек стоял перед ней, искажённый, сломленный, и она не могла узнать его лица. Физрук, огромный Курома-сенсей, пытался оттащить его от двери, но Китамура цеплялся за косяк с отчаянием утопающего. Его костяшки побелели от напряжения. — ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Я УХОЖУ ДОМОЙ! — Успокойся, Китамура! — гремел Курома-сенсей, но Китамура не слушал. Тайга застыла, глядя на эту сцену широко раскрытыми глазами. Её губы беззвучно шевелились, но слова не шли. Рядом с ней Минори вцепилась в её рукав, её лицо было бледным. — Ребята, смотрите… — прошептала она, хотя все и так уже видели. — Ки-Китамура? — выдохнула Тайга, и в этом единственном слове смешалось всё: неверие, страх, боль. Около двери раздался звонкий, почти истерический смех. Ами Кавасима согнулась пополам, тыча пальцем в сторону Китамуры. Её длинные волосы рассыпались по плечам, а в идеально накрашенных глазах стояли слёзы — то ли от смеха, то ли от чего-то другого. — Ха-ха-ха-ха! Что у него на голове?! Это что, зелёный?! Он похож на попугая! — она хохотала, но Лев заметил, как дрожат её плечи. Этот смех был слишком громким, слишком резким, слишком нарочитым. Это был не смех — это была защита. Она тоже волновалась, но не умела показать это иначе. Учительница Юри, выглядевшая так, словно постарела лет на десять за одно утро, вышла из толпы. Под её глазами залегли тени, причёска растрепалась, косметика была наложена кое-как — она явно собиралась в спешке. Она оглядела собравшихся и устало произнесла: — Нам он ни слова не сказал. Поэтому я спрашиваю вас, как самых близких ему людей. Есть предположения? Ами перестала хохотать. Её лицо, ещё секунду назад искажённое смехом, стало холодным и отстранённым. — Как можно понять парня, если он сейчас очевидно взбунтовался? Юри повернулась к Такасу. Тот вздрогнул под её взглядом и развёл руками. — Нет, я сам ничего не понимаю. И тогда учительница посмотрела на Сумирэ Кано. Президент школьного совета стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Её чёрные волосы были, как всегда, безупречно уложены, а на красивом лице не дрогнул ни один мускул. — Ну а вы, Кано? Сумирэ пожала плечами. Её голос прозвучал ровно, почти равнодушно: — Не знаю и даже представить не могу. Кроме того, он ушёл из школьного совета. Всё, что он делает теперь, меня не касается. Лев, стоявший в стороне, заметил, как Китамура, всё ещё сжимавший дверной косяк, вздрогнул при этих словах. Его плечи опустились. Он словно стал меньше — съёжился, сжался, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. «Ты слышал, — подумал Лев. — Ты слышал это. И это ранило тебя сильнее, чем любой крик». Такасу и Ами переглянулись. В голове Такасу эхом отозвались слова Льва: «Китамура влюбился». Неужели?.. Он перевёл взгляд на Сумирэ, на её безупречную осанку, на холодные глаза, и вдруг понял: да. Так и есть. — Кано… — начала Ами, но Сумирэ уже отвернулась. — Учитель, тратить время на этого придурка бесполезно, — бросила она через плечо и направилась к лестнице. Ами сорвалась с места и догнала её на ступеньках. Её лицо пылало — не от бега, а от гнева, который она больше не могла сдерживать. — Уважаемая Кано! — её голос звенел в пустом коридоре. — А вдруг причина буйства Юсаку заключается в вас? Сумирэ остановилась. Медленно, очень медленно она обернулась. Её лицо осталось непроницаемым, но в глазах на мгновение мелькнуло что-то — боль? Раздражение? Сожаление? — и тут же исчезло. — Может, и так. Но если это и так, я ещё больше в нём разочаровалась, — сказала она и, не прибавив больше ни слова, скрылась на лестнице. Такасу выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. — Эй, Кавашима… — начал он, но Ами уже спускалась обратно, её лицо было мрачнее тучи. Лев стоял, прислонившись к стене, и смотрел на всё это. Его старые подозрения только усилились. «Вот оно, — думал он. — Совет. И она. Теперь я почти уверен». В учительской было душно. Юри Койгакубо сидела за своим столом, обхватив голову руками. Перед ней стояла нетронутая чашка с остывшим кофе. Курома-сенсей, только что вернувшийся после безуспешной погони за Китамурой, тяжело опустился на стул напротив. — Ну? — спросила она, не поднимая глаз. — Ушёл. Я не смог его догнать. — Физрук потёр ушибленное плечо. — Он вырывался, как дикий зверь. Никогда не видел его таким. — Зелёные волосы, — пробормотала Юри. — Откуда у него вообще краска? — Это не самое страшное. — Курома нахмурился. — Когда я попытался схватить его за плечо, он закричал: «Я бросаю всё». Вы слышали? Он уходит из школьного совета. Китамура! Который жил этим советом два года! Юри наконец подняла голову. Её лицо было бледным. — Я думала — переутомление. Все так думали. Но это… это другое. — Похоже на нервный срыв, — тихо сказал Курома. — И я не знаю, что с этим делать. Мы не психиатры, в конце концов. — Завтра я вызову его родителей, — Юри решительно выпрямилась. — Нет, сегодня. Сразу после уроков. Нельзя это так оставлять. Курома кивнул и поднялся. У двери он задержался. — Койгакубо-сенсей. Вы заметили, как он смотрел на Кано? Когда она сказала, что он её не касается? Юри вздрогнула. Она заметила. Заметила, как Китамура съёжился при этих словах, как его лицо на мгновение исказилось болью, прежде чем он снова начал вырываться. — Дети, — тихо сказала она. — Им всегда больнее, чем нам кажется. Курома вышел. Юри осталась одна. Она посмотрела на телефон — там мигало непрочитанное сообщение от профессора из университета. Она перевернула телефон экраном вниз и снова уронила голову на руки. В классе было неспокойно. Уроки ещё не начались, но никто не сидел на своём месте. Ученики сбились в кучки, обсуждая утреннее происшествие. Слухи расползались, как чернила в воде, обрастая новыми подробностями. Подруги Ами — Мая и Нанако — тут же обступили её. — Ну как, Ами? Выяснила что-нибудь про Маруо? Ами помедлила. Её пальцы, унизанные тонкими кольцами, легли на спинку стула. — Ну… кажется, председатель школьного совета что-то знает. — Ты про Кано? — ахнула Мая. Тайга, сидевшая за соседней партой, услышала этот разговор. Её лицо изменилось — оно не стало злым, скорее, на нём проступило какое-то мрачное понимание. Она всё ещё переваривала слова Льва, и теперь, глядя на то, как развиваются события, начинала понимать их правоту. — Вот так, всё как я и думал, — негромко произнёс Лев, садясь на своё место. В коридоре Харута и Ното, как обычно, стояли у автоматов с напитками, обсуждая утреннее происшествие. Харута строчил в блокноте, а Ното, сложив руки на груди, задумчиво смотрел в потолок. — Я, кстати, знаю, откуда у него краска, — негромко сказал Харута, не поднимая головы от записей. — Он мне вчера звонил. Спрашивал, как красить волосы. — И ты ему рассказал? — Ното опустил взгляд на друга. — Ну да. Он же попросил. Я ему всю инструкцию продиктовал: обесцветить, нанести, сорок минут ждать. Я ж не знал, что он полезет краситься этой же ночью. — Ты вообще думал, зачем ему это? — А чего тут думать? — Харута пожал плечами. — Сказал, хочет блондином стать. Блондин — это обычно. Я сам летом в блондина красился, помнишь? — Помню. Ты ещё жаловался, что волосы стали как солома. — Это да. Но дело не в этом. — Харута понизил голос. — Я ему честно сказал: обесцветь сначала, потом крась. А он взял и в зелёный. Зачем? — Потому что хотел, чтобы заметили, — ответил Ното, словно это было очевидно. — Кому заметили-то? Но прежде чем Ното успел ответить, за их спинами раздался ледяной голос: — Так это ты! Они обернулись. В дверях класса стояла Минори, и выражение её лица не предвещало ничего хорошего. Глаза горели, кулаки сжаты. — Это ты ему рассказал про краску! — повторила она, надвигаясь на Харуту. — Я… я же не знал, что он в зелёный! — залепетал Харута, пятясь к стене. — Я думал, он просто блондином хочет стать, как я летом! — «Не знал»?! — Минори схватила его за шкирку. — А ты видел, в каком он был состоянии, когда звонил?! Ты вообще думаешь иногда, Харута?! — Я думаю! Просто… не всегда… и не о том… — ВСЁ! — рявкнула Минори и потащила его к двери класса. — Под суд! Пусть все знают! — Ното! — взвыл Харута, цепляясь за дверной косяк. — Спаси меня! Ното, благоразумно отошедший на безопасное расстояние, только поправил очки: — Я бы на твоём месте не сопротивлялся. Она всё равно сильнее. В следующую секунду дверь в класс с грохотом распахнулась, и Минори швырнула Харуту на пол перед Львом. — Я притащила виновника! Харута подполз к ногам Льва и вцепился в его штанину обеими руками. — Лев, спасай! Кусиэда — просто зверь! Она меня убьёт! Лев устало приложил ладонь ко лбу. — Ох… чёрт… и что ты натворил? Харута шмыгнул носом. Его длинные волосы растрепались, на подбородке красовалась царапина. — Да ничего такого. Просто вчера вечером позвонил Китамура и спросил: «Как перекраситься в блондина?» Ну а я… я объяснил ему, как это сделать. Откуда мне было знать, что он на самом деле… — Ты видел, какой он был вчера! — взорвалась Минори, пиная его в бок. — И тебе в голову не пришло спросить, зачем ему это?! Ты вообще думаешь иногда?! — Но я же не думал, что он на самом деле это сделает! — взвыл Харута, закрывая голову руками. Лев с иронией посмотрел на него. — В таком случае — вообще не думай. Это у тебя хорошо получается. Тем временем разговор подруг Ами продолжался. Мая, накручивая на палец прядь волос, озабоченно спросила: — Маруо правда уйдёт из школьного совета? Он же там столько времени провёл… Вторая подруга, Нанако, нахмурилась. — Слушай, Ами, чем мы можем как-нибудь помочь Маруо? Может, поговорить с ним? Ами откинулась на спинку стула и скрестила руки. Её лицо приняло скучающее выражение, но за ним — Лев видел это — пряталось что-то другое. — Просто отличник с примерным поведением пытается привлечь к себе внимание, — произнесла она нараспев. — Что-то типа: «Смотрите, какой я бедный и несчастный». Вроде не маленький, а пытается бунтовать, выкрасившись блондином. То есть, зелёным… Да какая разница. Это уж слишком… Договорить она не успела. Тайга, подскочившая с места, с размаху опустила кулак ей на макушку. — Глупая Чи! — рявкнула она. — Не говори, что не волнуешься за него! Я же вижу! Ами потёрла ушибленную голову, и на мгновение её маска треснула. В глазах промелькнула настоящая, неприкрытая обида. — И чего мне волноваться? Буду только глупо выглядеть, — пробормотала она, отводя взгляд. — Что?! — возмутилась Тайга. Лев посмотрел на них обеих — на разъярённого тигра и на чихуахуа, прячущую свою боль за колючками. — Да уж, Ами, кажется, ты снова выдала себя, — сказал он тихо. Лев отвёл Тайгу к окну в коридоре. Она всё ещё кипела — кулаки сжаты, дыхание частое, — но он чувствовал, что под этой яростью прячется что-то другое. Растерянность. Страх. — Ты знаешь, да? — спросила она, не глядя на него. — Ты что-то понял про Китамуру и молчишь. — Я не молчу. Я ждал, когда ты будешь готова услышать. — Я готова. — Она развернулась к нему. — Говори. Лев прислонился плечом к холодному стеклу. За окном ветер гнал по двору сухие листья. — Помнишь, что я сказал утром? Про то, что Китамура влюбился. Теперь я почти уверен, в кого именно. В Сумирэ Кано. Тайга моргнула. — В председательницу?! — Да. И она скоро уезжает. В Америку. Учиться. Тайга открыла рот, закрыла. В её голове всё вдруг встало на свои места: холодность Китамуры, его странное поведение, его слова «бросаю всё». Это было не про школу. Это было про неё. — Откуда ты знаешь? — спросила она тихо. — Догадался. Ещё на фестивале заметил, как он на неё смотрит. А потом — его глаза, когда она говорила у ворот. Ты видела? Тайга не видела. Она была слишком занята — смотрела на его зелёные волосы, на его искажённое лицо. Но сейчас, вспоминая, она поняла: да, он смотрел на Сумирэ. И когда та сказала «он меня не касается», он сломался. — И что теперь? — спросила она. — Мы ничего не можем сделать? — Можем. Но сначала нам нужно, чтобы он сам захотел принимать помощь. А для этого… Договорить он не успел. Из класса донёсся крик: — Эй, а вон там не Китамура?! Все бросились к окнам, расталкивая друг друга. Внизу, на школьном дворе, разворачивалась очередная сцена. Учительница Юри, вцепившись в рукав Китамуры, пыталась его удержать. Тот вырывался, его зелёные волосы топорщились в разные стороны. — Успокойся, Китамура! — донёсся сквозь стекло её голос. — Я сказал, что ухожу! — Китамура рванулся и побежал, оставляя учительницу стоять с протянутой рукой. — Китамура, подожди! — крикнула она ему вслед, но он уже скрылся за углом. Тайга, прижавшаяся ладонями к холодному стеклу, прошептала: — Китамура… Ами отвернулась от окна. Её лицо было непроницаемым, но голос дрогнул. — Блаженны те, кто думает, что им помогут, если погромче кричать. Что-то в этих словах задело Льва. Он посмотрел вслед Ами, которая уже направилась к своей парте, и подумал: «Ты тоже кричишь. Просто никто не слышит». Но вслух ничего не сказал. Вместо этого он вздохнул и произнёс: — Ладно, скоро урок начнётся. В комнате школьного совета было тихо. Сумирэ сидела за своим столом, перед ней лежала стопка непроверенных заявок от кружков, но она смотрела не на них — на пустой стул напротив. Тот самый, на котором обычно сидел Китамура. Перед глазами снова всплыла сцена: он стоит перед ней — взъерошенный, с горящими глазами, — и кричит, что любит её. На глазах у всей школы. Она помнила, как замерло сердце, как перехватило дыхание, как на одно короткое, безумное мгновение ей захотелось ответить. Но она не ответила. Потому что знала: если она скажет «да», он пойдёт за ней. Бросит всё. А она не могла ему этого позволить. Не имела права. «Я не могла иначе. Если бы я сказала ему правду — что он мне дорог, что я хотела бы, чтобы он был рядом, — он бы всё бросил. Учёбу, будущее, себя самого. И поехал бы за мной. А я не могу ему этого позволить. Не имею права». Она взяла ручку, перевернула страницу. Цифры расплывались перед глазами. За окном кричали вороны. «Ты дурак, Юсаку. Ты такой дурак, что я даже злиться на тебя не могу. Но я не позволю тебе разрушить свою жизнь ради меня». Она вывела на полях несколько цифр — бюджет кружка фотографии, — но ручка дрогнула, и линия получилась кривой. Сумирэ отложила ручку и закрыла лицо руками. Всего на минуту. Никто не войдёт. Никто не увидит. После уроков солнце уже клонилось к закату, окрашивая школьный двор в оранжевые и розовые тона. Длинные тени от деревьев перечерчивали асфальт. Такасу стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу и пряча замёрзшие руки в карманы. В голове крутился разговор, который состоялся ранее, на перемене. Минори тогда стояла перед ними троими — Львом, Такасу и Тайгой — и говорила с несвойственной ей серьёзностью. Она не улыбалась, не шутила, не размахивала руками. — Знаешь, наверное, надо сходить к Китамуре домой. Сегодня у меня ни клуба, ни работы. Я за него волнуюсь. Что скажешь, Тайга? Тайга посмотрела на неё, потом опустила взгляд. Её пальцы теребили край юбки. — У-у… Чем меньше народу, тем легче будет с ним разговаривать. Лев, стоявший рядом, кивнул. — Я полностью поддерживаю Тайгу в её решении. Минори улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда казалась солнечной, но сейчас в ней проглядывала тревога. — Хорошо, тогда пусть Такасу подождёт меня у ворот. Когда Минори отошла, Лев повернулся к Тайге. Та смотрела в пол. Её плечи поникли. — Ты точно уверена? Тайга вздохнула. Её плечи поникли. — Хоть я за него переживаю, но сделать ничего не смогу. Честно говоря, очень хотелось бы, чтобы Китамура ушёл из школьного совета. Нужно убрать его подальше от этой чёртовой председательницы. Лев помолчал, потом кивнул: — Хорошо, как скажешь. Теперь, стоя у ворот и вспоминая этот разговор, Такасу бормотал себе под нос: — Легко сказать… — Вот и я! — раздался голос, и из-за угла выбежала Минори. Её хвостик растрепался, на щеках играл румянец — то ли от бега, то ли от холода. — Извини, младшие задержали. Ну что, пойдём? Они двинулись в сторону дома Китамуры. Дорога шла вдоль реки — той самой, которую местные называли рекой класса «А», а Лев по привычке именовал водосточным каналом. Вода мерцала под лучами заходящего солнца. Где-то вдалеке кричали чайки. Холодный ветер гнал по асфальту сухие листья. — Хорошо, если Китамура дома, — произнесла Минори, глядя на тёмную воду. — Что же с ним происходит? Он всегда был таким… надёжным. А теперь… Такасу кивнул. — А… да. Но вдруг он отстранился — Минори неожиданно наклонилась к нему, заглядывая в лицо. — Что такое, Такасу? Ты что-то притих. Такасу почесал затылок, чувствуя, как горят уши. — Нет, ну-у-у… просто интересно, что об этом думает Кавашима. Ведь Кавашима не стала бы говорить такое о своём друге детства просто так. Минори выпрямилась и улыбнулась — на этот раз мягко, почти ласково. — Наверняка Ами очень сильно переживает за Китамуру. Смотри, ведь Ами работает во взрослом мире — снимается, общается с журналистами, менеджерами. Она видит то, чего мы не видим. Поэтому мне кажется, что она понимает намного больше нас. И про Китамуру тоже. И хотя она всё понимает, а мы нет, она всё равно терпеливо общается с нами, с детьми. Не игнорирует. Не бросает. Такасу нахмурился. — Неужели она и в самом деле такая сообразительная? — А разве нет? — Минори пожала плечами. — Но ведь то, что сказала Ами, — правда. Не так много друзей, которые такое скажут в лицо. Обычно люди предпочитают молчать, чтобы не портить отношения. А она сказала. Потому что переживает. Такасу ворчливо отвёл голову в сторону. В чём-то Минори была права. Но признавать это вслух не хотелось. Минори продолжала размышлять вслух: — Поэтому, как мне сегодня показалось, у Ами были свои причины так говорить. Точнее, мне хотелось бы в это верить. Для меня и для тебя, к сожалению, есть многое, чего нам не понять. Даже если хочешь понять кого-то, есть то, чего не поймёшь. Как ни старайся. Такасу встрепенулся. — Да. — И в такие моменты действительно хочется верить, что Ами всё поняла, — Минори повернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь, который Такасу так любил и которого так боялся. — Из-за своей неопытности мы можем не понимать друг друга. И это… — она запнулась, подбирая слова. — Это наша последняя надежда, как мне кажется. Что есть кто-то, кто понимает. Такасу не успел ответить. Минори вдруг встряхнулась, хлопнула себя по щекам и воскликнула: — Ой, что это я несу? Дом Китамуры вон там! Побежали, а то стемнеет! Она сорвалась с места, и Такасу пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. Но прежде чем последовать за ней, он тихо произнёс: — Кусиэда… как бы тебе сказать… ты такая добрая. Минори замерла на полушаге. Её спина напряглась. Медленно, словно преодолевая сопротивление, она обернулась. На её лице не было улыбки — только странное, почти отчаянное выражение. — Добрая?! — её голос дрогнул. — Нет, не правда! Я высокомерная! Она сама, казалось, удивилась тому, что сказала. Прикусила губу, опустила голову. — И нечестная, — добавила она тихо, почти шёпотом. Такасу застыл. Он не понимал, что происходит, но чувствовал — сейчас не время для вопросов. — Кусиэда… Но она уже взяла себя в руки. Улыбка — на этот раз фальшивая, дежурная — вернулась на её лицо. — Ничего, ничего! Просто мысли вслух. Идём! В доме Китамуры им так и не открыли. Окна были темны, звонок молчал. Они постояли немного у двери, переглянулись и, не сговариваясь, двинулись обратно. Дорога домой была молчаливой. Каждый думал о своём, и ни один не решался нарушить эту тишину. Такасу вернулся домой уже затемно. В квартире было тихо. Ясуко, видимо, уже ушла на работу, оставив после себя лёгкий запах духов и немытую чашку на столе. Он сбросил туфли, прошёл в гостиную и замер. На его диване, свернувшись калачиком и накрывшись пледом, лежал Китамура. Его зелёные волосы разметались по подушке, краска смазалась и испачкала наволочку. На столике рядом стояла пустая кружка из-под чая и валялась смятая упаковка из-под печенья. Он выглядел жалким — не как бунтарь, а как брошенный котёнок. — Ясуко разрешила мне зайти, — произнёс Китамура, не открывая глаз. — Я пользуюсь её приглашением. Такасу уронил сумку. — Да щас! — вырвалось у него. — Ты что, издеваешься?! Мы тебя по всему городу ищем, а ты… ты здесь?! Китамура открыл глаза. Они были красными, воспалёнными — то ли от краски, то ли от слёз. — В общем, я сбежал из дома, — сказал он и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, жалкой, но в ней было что-то настоящее. Такасу выдохнул. Злость схлынула так же быстро, как и появилась. Осталась только усталость и странное, щемящее чувство. — Ладно. Есть будешь? Он сварил лапшу быстрого приготовления — единственное, на что хватило сил. Китамура ел жадно, обжигаясь и дуя на лапшу, и в этом было что-то до боли человеческое. Такасу сидел напротив и смотрел на него. В голове крутился один вопрос. — Скажи, из-за чего ты такое с головой сотворил? Китамура перестал жевать. Опустил палочки. Его взгляд стал отсутствующим, устремлённым куда-то в пустоту. — Я не хочу становиться председателем школьного совета, — сказал он. — А с такой головой на меня никто рассчитывать не будет. Вот почему. — Вот значит как, — тихо произнёс Такасу. Он вспомнил слова Льва. «Китамура влюбился». И всё встало на свои места. В это же время в квартире этажом выше Лев кормил Тайгу ужином. Она сидела за столом, ковыряясь в тарелке, и мысли её были далеко. — Лев, я хочу мороженого. Он взглянул на неё — на осунувшееся лицо, на тени под глазами. — Дома нет. Если очень хочешь, пойдём в круглосуточный. Но перед этим мы кое-куда зайдём. «Кое-куда» оказалось домом Такасу. Когда они подошли к двери, Лев заметил свет в окнах — неяркий, жёлтый, уютный. Он постучал. Такасу открыл не сразу. Когда дверь наконец распахнулась, он выглядел уставшим. — Это куда вас так поздно понесло? — спросил он, впуская их внутрь. Лев зевнул, прикрывая рот ладонью. — Тайга захотела в круглосуточный за мороженым, а я увидел, что ты Китамуру скрываешь. Вот поэтому и решили проведать тебя. Тайга очень сильно волнуется за него, пускай немного поговорят. Он осмотрелся. Тайги рядом не было. — А где она? Из комнаты донёсся глухой стук — словно что-то тяжёлое упало на деревянный пол. Лев и Такасу переглянулись и, не сговариваясь, двинулись на звук. В дверях комнаты они замерли. Тайга сидела на коленях перед спящим Китамурой. Её лицо было бледным, губы дрожали. Она смотрела на него — на его смазанную краску, на заплаканные глаза, на беззащитное, открытое лицо, которое во сне утратило всю свою браваду и боль. И в этом лице она увидела правду. Ту самую, о которой говорил Лев. Такасу молча снял с вешалки шарф и протянул Льву. — Сейчас холодает, можно заболеть ненароком. Лучше одеться, если ты не взял одежду. Лев взял шарф. Его пальцы сжали мягкую ткань. — Спасибо, — сказал он. Но улыбка исчезла с его лица, как только он отвёл взгляд. Они вышли от Такасу и молча двинулись в сторону дома. Улицы были пусты, только редкие фонари горели жёлтым светом. Лев шёл, засунув руки в карманы, Тайга плелась рядом, глядя под ноги. — Он правда её любит, — сказала она наконец. — Китамура. По-настоящему. — Да. — Поэтому он меня отверг. Лев не ответил. Тайга пнула камешек. — Я не злюсь, — продолжала она тихо. — То есть злюсь, но не на него. На неё. За то, что она сделала с ним. За то, что он теперь такой. — Она тоже не виновата, — сказал Лев. — Она пытается его защитить. — Защитить? — Тайга горько усмехнулась. — Бросив его здесь одного? — Иногда защита — это не когда ты рядом. Иногда — когда ты уходишь, чтобы не тащить за собой. Тайга остановилась. Лев обернулся. — Ты говоришь прямо как она, — сказала она. — Ты тоже думаешь, что уйти — это правильно? Лев помолчал. В свете фонаря его лицо казалось особенно бледным. — Нет, — ответил он наконец. — Я так не думаю. Но я понимаю, почему она так поступила. — А я нет. — Тайга сжала кулаки. — Я бы никогда… Она не договорила. Вместо этого она развернулась и быстро зашагала вперёд. Лев не стал её догонять — просто шёл следом, и их шаги разносились эхом по пустым улицам. Ночь опустилась на Японию. Тёмное небо раскинулось над городом, усеянное холодными огнями звёзд. Где-то в вышине мерцал Млечный Путь, и Орион висел над крышами, как напоминание о чём-то вечном. Под луной шли Тайга и Лев. Их шаги звонко отдавались от асфальта и затихали в ночной мгле. Холодный ветер трепал волосы, забирался под одежду. Тайга шла молча, низко опустив голову. Лев не торопил. Она остановилась. Просто замерла посреди пустой улицы, под фонарём, и её плечи задрожали. В жёлтом свете фонаря её лицо казалось почти прозрачным, а тени под глазами — ещё темнее. — Какая же я бестолковая! — её голос сорвался на крик. — Чему я так радовалась?! Думаю только о себе. Китамуре было тяжко, грустно, его что-то мучало, а я этого даже не заметила. Всё-таки я бестолковая, бестолковая, бестолковая! Лев шагнул к ней. Его тень легла на асфальт рядом с её тенью. — Не стоит брать вину на себя. Здесь нет пр… — Нет! — перебила она. Её глаза, полные слёз, сверкнули в свете фонаря. — Именно бестолковая! Ничем не могу помочь Китамуре, ничего не могу для него сделать. Когда мне было плохо, Китамура каждый раз протягивал руку помощи, и мне становилось легче. Поэтому мне здесь так хорошо, поэтому я могу существовать. Китамура, Китамура — моя… Она горько заплакала, утирая слёзы рукавом, но они всё текли и текли, смешиваясь с холодным ветром. Лев стоял рядом. Он не пытался её обнять — не сейчас. Вместо этого он снял с шеи шарф, который дал ему Такасу, и молча накинул Тайге на плечи. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Шарф был тёплым — он хранил тепло его тела. Её пальцы, дрожащие от холода и слёз, коснулись шарфа, и она медленно, сама того не замечая, прижала его к щеке. — Последняя надежда? — тихо произнёс Лев. И замолчал, глядя на звёзды. — Знаешь, Тайга, — начал он, и его голос зазвучал глухо, словно доносился издалека, — когда-то я увидел полярную звезду. Она была единственной на небосклоне, единственной в вечной тьме. Признаюсь честно, меня ослепило её сияние. Мне тоже захотелось сиять рядом с этой звездой. Но, как ты верно помнишь, расстояние между космическими объектами далеко. А мой свет, мой свет был слишком далёк, чтобы я мог его достичь. Я не щадил себя, моя жизнь превратилась в испытание, а каждый день растянулся на периоды адской боли. Вся моя жизнь перестала играть красками. Единственное, что освещало мне путь, была та самая единственная полярная звезда. Он помолчал. Ветер трепал его пепельно-чёрные волосы. Тайга стояла, замерев, и в её груди что-то сжималось всё сильнее с каждым его словом. — Тайга, подумай: для кого-то ты тоже можешь быть звездой на небосклоне. Если ты звезда, то тебе гораздо легче дойти до Китамуры, несмотря на все испытания. Просто покажи, что ты рядом с ним, покажи, что есть человек, который присматривает за ним. Тайга вздрогнула. Её сердце забилось чаще. Она медленно подняла голову и посмотрела на него — на его профиль, освещённый луной, на его глаза, устремлённые к звёздам. Лев же продолжал смотреть в небо. Его взгляд нахмурился. Тоска, которая копилась весь день — с того самого разговора утром, через сцену у ворот, через разговор с Ами, через вид плачущего Китамуры — достигла своего пика. — Да, Ами, ты права, — прошептал он. — Глуп тот, кто думает, что если будет кричать, то его спасут. В космосе никто никогда не услышит твой крик. Он помолчал. Где-то глубоко внутри, в той бездне, что была его душой, родился беззвучный вопрос: «Где ты? Здесь холодно… и звёзды кричат…» Тайга смотрела на него, и что-то внутри неё надламывалось. Не от жалости — от понимания. Он говорил о себе. Всё это время он говорил о себе. О своём одиночестве, о своей боли, о своей недостижимой звезде. И она, Тайга, была для него не просто человеком — она была тем, ради чего он продолжал идти. Потом он выдохнул. Облачко пара растаяло в морозном воздухе. Он опустил взгляд с неба на Тайгу. — Ладно. Ты хотела мороженого. Пошли. Я угощаю. Она не ответила — просто кивнула и молча двинулась за ним. Круглосуточный магазин встретил их ярким светом и тёплым воздухом. После тёмной, морозной улицы здесь было почти уютно. Гудели холодильники, пахло свежей выпечкой и типографской краской от журналов. За витриной завывал ветер, и капли начинающегося дождя застучали по стеклу — сначала редкие, потом всё чаще, превращаясь в сплошную стену воды. Но здесь, внутри, было тепло, светло и безопасно. Тайга, всё ещё с красными глазами, но уже более оживлённая, схватила корзинку и направилась к рядам с мороженым. Она хватала всё подряд: ванильное, шоколадное, клубничное, ещё какое-то в зелёной упаковке с дракончиком. — Это слишком много сахара, — заметил Лев, заглядывая в корзинку. — Не твоё дело! — отрезала Тайга, добавляя сверху пачку шоколадного печенья и две бутылки газировки. — И ещё вот это. И вот это. — Она бросила в корзинку упаковку мармелада и пакет с солёными крендельками. — Солёное тоже надо. Для баланса. — Баланс? — Лев приподнял бровь. — У тебя там сахара на неделю вперёд. И немного соли. — Вот именно. Соль уравновешивает сахар. Это наука. — Я не думаю, что наука работает именно так. — Ты просто завидуешь, что у тебя нет моего метаболизма. Лев вздохнул и взял себе зелёный чай и банку холодного кофе. На кассе Тайга попыталась расплатиться сама — достала кошелёк, долго копалась в мелочи, но Лев молча отодвинул её руку и протянул купюру. — Эй! — возмутилась она. — Я сама могу! — Можешь, — согласился он. — Но не сегодня. Они вернулись в его квартиру, укрывшись от разбушевавшейся за дверью непогоды. Сбросили обувь, скинули куртки. В комнате было тепло — Лев включил обогреватель перед уходом. Тайга тут же плюхнулась на пол у низкого столика и принялась распаковывать добычу. — Смотри, какое! — она подняла над головой мороженое в зелёной упаковке. — Оно с дракончиком! — Дракон? — Лев сел напротив, открывая свой чай. — Никогда не понимал, почему мороженое должно быть в форме мифических существ. — Потому что это весело. Дракон — это круто. Он летает. И дышит огнём. Мороженое-дракон — это мороженое, которое может заморозить тебя и одновременно обжечь. — Это физически невозможно. — Ты просто не веришь в чудеса. Тайга сорвала упаковку и вгрызлась в мороженое. На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только хрустом печенья и звоном ложки о стеклянную банку. — Лев, — вдруг сказала она, не поднимая глаз. — М? — То, что ты говорил. Про полярную звезду. Он напрягся, но ничего не сказал. — Ты правда в это веришь? Что кто-то может быть звездой для другого человека? Лев помолчал. Его пальцы обхватили тёплую банку с чаем. — Я верю, что свет существует. Даже если я не могу до него дотянуться. Это неважно. Важно, что он есть. — И ты думаешь, что я могу быть таким светом? Для Китамуры? — Ты уже им была. Вспомни, что он сказал тебе тогда, на заднем дворе. Ты была для него кем-то важным. Может быть, даже самым важным. Просто его сердце сейчас… занято другим. Тайга молчала. Она смотрела на своё мороженое, которое начало подтаивать. — Это больно, — сказала она наконец. — Знаю. — Ты тоже чувствуешь такую боль? Из-за своей полярной звезды? Лев не ответил. Он поднял глаза к потолку, словно искал там что-то. — Каждый день, — сказал он наконец. — Но это неважно. — Врёшь, — тихо сказала Тайга. — Это важно. Иначе ты бы не говорил о ней так. Он не стал спорить. Вместо этого он протянул руку и взял одно из её печений. — Ты всё равно не съешь столько. Сахарный удар будет. — Эй! Это моё! — она хлопнула его по руке, но он уже надкусил печенье. — Вор! Грабёж среди бела… среди ночи! — Среди ночи, — поправил он с набитым ртом. — И это не грабёж. Это экспроприация. — Чего?! — Экспроприация. Конфискация. Изъятие. — Ты просто вор! — Тайга швырнула в него крендельком. Он поймал его и отправил в рот. — Спасибо. Очень вкусно. Она фыркнула, но в уголках её губ уже пряталась улыбка. Они ещё долго сидели так — перебрасываясь колкостями, делясь печеньем, споря о том, какое мороженое вкуснее. Тайга рассказывала о том, как в детстве они с отцом ходили в кафе-мороженое, и как она однажды уронила рожок прямо на его пиджак, а он только рассмеялся. Лев слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Он не говорил о себе — он никогда не говорил о себе, — но Тайга и не спрашивала. Ей хватало того, что он рядом. Постепенно усталость взяла своё. Тайга зевнула, прикрывая рот ладонью. Её глаза слипались. — Всё, хватит, — сказала она, отставляя недоеденное мороженое. — Я сейчас лопну. — Ты уже лопнула, — заметил Лев. — Просто ещё не заметила. — Заткнись, — беззлобно огрызнулась она и, свернувшись клубком прямо на полу, привалилась к нему. Лев замер. Её голова легла ему на живот, тёплая и тяжёлая. Он хотел что-то сказать — может быть, пошутить, может быть, отодвинуться, — но не смог. Её дыхание уже становилось ровным, глубоким. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Смотрел на её золотистые волосы, разметавшиеся по его коленям, на подрагивающие ресницы, на приоткрытые губы. «Я не имею права», — напомнил он себе. Но даже эта мысль прозвучала глухо, неубедительно. Усталость навалилась и на него. Веки отяжелели. Он закрыл глаза, просто чтобы дать им отдых. Просто на минуту. Тайга открыла глаза. Она не спала — или, может быть, проснулась. В комнате было тихо, только гудел обогреватель да где-то за окном шуршали шины редкой машины. Она лежала, прижавшись щекой к его животу, и чувствовала, как он дышит — глубоко, ровно, спокойно. Она не шевелилась. Боялась разбудить. Вместо этого она смотрела на его лицо — на высокий лоб, на тёмные ресницы, на губы, которые всегда были плотно сжаты, а теперь чуть приоткрылись во сне. Он выглядел… мирным. Без своей обычной настороженности, без этой вечной тени в глазах. «Полярная звезда… — повторила она про себя. — Ты тоже можешь быть звездой…» Она не знала, что с этим делать. Не знала, что чувствовать. Но тепло, разливавшееся внутри — не то от его тела, не то от этих мыслей, — было настоящим. Оно согревало лучше любого шарфа. Она закрыла глаза и на этот раз заснула по-настоящему, так и оставшись лежать на нём.