Том 7 глава 3
4 июля 2026 г., 18:32
Школа гудела, как растревоженный улей. Второй семестр подходил к концу, и до рождественской вечеринки оставались считанные дни. В коридорах развешивали гирлянды — золотые, серебряные, красные, — и они свисали с потолка, задевая головы самых высоких учеников. Из классов доносился запах клея и бумаги: все вырезали снежинки, клеили цепи, рисовали плакаты. На подоконниках сохли самодельные украшения — звёзды из фольги, ангелы из ваты, ёлочные шары из папье-маше. Кто-то притащил из дома старую гирлянду, и она мигала в такт шагам проходящих.
Лев и Тайга спускались по лестнице. Ступени были истёрты сотнями ног, и на каждой лежал слой пыли, которую уборщица ещё не успела смести. В пролёте пахло мелками и старой краской. Тайга шла чуть впереди, что-то напевая себе под нос — кажется, опять «Jingle Bells», но мотив то и дело сбивался. Она оступилась на предпоследней ступеньке, и её нога поехала вперёд. Лев в последний момент подхватил её — рефлекторно, даже не глядя. Его ладони сомкнулись на её плечах, и на секунду он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань пальто. Её волосы качнулись и коснулись его лица — лёгкий запах шампуня, смешанный с морозной свежестью улицы. Он отдёрнул руки чуть быстрее, чем нужно, и сунул их в карманы.
— Аккуратнее будь, Тайга. Так и ушибиться можно.
— Сам виноват, — буркнула она, поправляя шарф. — Идёшь сзади, не предупреждаешь.
— Я должен предупреждать тебя о том, что иду сзади?
— Да! Чтобы я знала, что ты там.
Лев не ответил. Они вышли на площадку второго этажа и увидели учителя Юри. Та стояла на коленях, и вокруг неё, словно после взрыва, разлетелись документы — белые листы, бланки, какие-то справки. Юри пыталась собрать их в стопку, но они снова и снова разлетались от сквозняка. Её причёска растрепалась, а на лице застыло выражение отчаяния.
— Эй, кто-нибудь ещё может помочь собрать? Ай, всё рассыпалось и перепуталось! — стонала она, и её голос эхом разносился по пустому коридору.
Лев подошёл, опустился на одно колено и начал собирать бумаги. Его движения были спокойными и точными — он поднимал лист за листом, аккуратно складывая их в стопку.
— Извините, я сейчас вам помогу.
Он обернулся к Тайге, которая всё ещё стояла у лестницы и смотрела на них с лёгким недоумением:
— Тайга, ты тоже помогай.
— Ладно, ладно, — она нехотя опустилась на корточки и начала подбирать листы, приговаривая: — Какая жалость… Вот этот весь в пыли. И этот тоже. А этот вообще порван.
Пока они собирали документы, по коридору мимо них прошли Харута и Ното. Харута, как обычно, держал в руках потрёпанный блокнот, а Ното заглядывал ему через плечо. Оба шагали быстро, явно куда-то спеша, но при виде сцены на полу замедлились.
— Зафиксировано, — произнёс Харута, не останавливаясь. — «Объект Тигр помогает классному руководителю — аномалия в поведении, связанная с рождественским режимом».
— Добавь, — отозвался Ното, поправляя очки, — «Объект Лев сохраняет внешнее спокойствие при физическом контакте с объектом Тигр». Я видел, как он её подхватил на лестнице. Даже не моргнул.
— Это уже не новость, — Харута пожал плечами. — Он всегда так. Но я записываю.
Он черкнул в блокноте, потом вдруг нахмурился и понизил голос:
— Слушай, меня другое волнует. Ты заметил, как Тайга на Китамуру смотрит? Сегодня на обеде — она же с него глаз не сводила.
— Заметил, — кивнул Ното. — И что?
— Это плохо, — Харута ещё сильнее понизил голос, оглянувшись через плечо. — Очень плохо. Если она с Китамурой сблизится, моя ставка на Льва накроется. А я поставил пятьсот иен.
— Сам виноват, — пожал плечами Ното. — Я тебе говорил: до конца года не будет признания. А ты спорил.
— Ещё не конец года! — Харута ткнул пальцем в блокнот так, что страница чуть не порвалась. — У меня ещё есть время. Но для этого нужно, чтобы Лев не упустил момент. А он что делает? Он отстраняется! Ты видел его лицо, когда Китамура к Тайге подошёл? Как каменное.
— Он всегда такой.
— Вот именно! Как я выиграю пари, если он даже не пытается?!
Ното вздохнул, поправил очки и посмотрел на друга с лёгкой укоризной:
— Продолжай наблюдение. Может, ещё что-то изменится.
Они скрылись за поворотом, и их голоса затихли в глубине коридора. Последнее, что донеслось до Льва и Тайги, было: «Пятьсот иен, Ното! Пятьсот!»
Юри, которая ничего не слышала, удивлённо посмотрела на Тайгу:
— Что случилось, Айсака? Ты сегодня какая-то тихая.
Лев ответил за неё, аккуратно укладывая собранные листы в стопку:
— Тайга очень любит Рождество. Она хотела стать ангелом, однако от себя не убежишь, правда, Тайга?
Тайга нахмурилась и сунула последний лист в руки Юри с чуть большей силой, чем требовалось.
— Я не тихая. Я хорошая.
Юри, принимая стопку документов, заметила:
— Все девушки любят Рождество, правда? — Она вздохнула и посмотрела куда-то в потолок. — Конечно, организация вечеринки — это хорошо, но к экзаменам-то вы готовитесь?
Лев кивнул:
— Да, в последнее время мы собираемся вместе и готовимся. Конспекты Большого Брата очень помогают. Особенно по математике.
Юри одобрительно улыбнулась — улыбка вышла усталой, но искренней:
— Ну, у Айсаки всегда были хорошие оценки, у тебя тоже. Но вот Харута, Харута и ещё раз Харута…
Лев усмехнулся:
— За Харуту волнуетесь?
Юри вздохнула и прижала стопку к груди:
— И ещё раз Харута. — Потом оживилась, словно вспомнив что-то важное: — Надеюсь, Харута не участвует в подготовке вечеринки? Ему сейчас не до праздников — пусть лучше учебниками займётся.
Лев успокоил её:
— Китамура обо всём позаботился. Запретил Харуте участвовать в подготовке, чтобы тот мог заниматься. Сказал: «Сначала экзамены, потом веселье».
Юри с облегчением выдохнула:
— Вот и хорошо. Надеюсь, у вас двоих оценки не ухудшатся, Лев? Вы много времени тратите на подготовку к вечеринке, я волнуюсь.
Лев мягко улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась у него редко и всегда казалась немного чужой:
— Не ухудшатся, не бойтесь. Я позабочусь об этом. Кстати, а вы придёте на вечеринку?
Юри всплеснула руками, да так, что стопка бумаг едва не выскользнула у неё из рук:
— Как можно?! В сочельник у меня никаких планов нет, но во имя своей гордости я не приду. — Она замолчала, и её лицо на секунду стало грустным. — Но надеюсь, вас ждёт успех, ведь вы так стараетесь, ребята. Так что должны быть вознаграждены.
Лев проводил её взглядом. Юри пошла к учительской, прижимая стопку к груди, и её каблуки стучали по линолеуму. Одинокая Леди. Он подумал, что у каждого своё одиночество.
Они спускались к гимнастическому залу. Переход через школьный двор был залит последними лучами заката — солнце уже скрылось за крышами, но небо ещё горело оранжевым и розовым, словно кто-то разлил акварель. Снег ещё не выпал, но воздух уже пах зимой — сухой, холодный, чуть металлический, как старая монета. Тайга шагала впереди, прижимая коробку с украшениями к груди. Её шаги были быстрыми, но Лев заметил, что она то и дело оглядывается по сторонам — не на него, а на окна спортзала, где уже горел свет.
— Ты как? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нормально.
— Врёшь.
Лев не ответил. Они прошли мимо баскетбольной площадки, где первогодки гоняли мяч. Мяч стучал по асфальту — глухо, размеренно, — и этот звук отдавался у Льва в груди. У самого входа в гимнастический зал, на узкой дорожке, ведущей к дверям, они столкнулись с Минори. Та шла с бейсбольной тренировки — спортивная форма прилипла к телу, волосы влажные после душа, на плече сумка с битой. Холодный ветер трепал её чёлку, и она то и дело убирала её за ухо нервным, почти автоматическим жестом.
— О, привет, Тайга! — улыбнулась она. Улыбка вышла какой-то напряжённой, словно натянутой на лицо.
Тайга обрадовалась — её голос зазвенел, как колокольчик:
— О, Минори! Клуб?
Минори кивнула:
— Именно. До сих пор мы всё время в зале тренировались. Сегодня тренер гонял нас по полной — сказал, что мы расслабились после фестиваля.
Тайга перехватила коробку поудобнее, прижав её к груди, и спросила:
— Как тренировка?
— Нормально. — Минори пожала плечами и отвела взгляд. — Сегодня без происшествий. Почти.
— «Почти»?
— Да так, ерунда. Нога подвернулась на разминке. Уже прошло.
Лев заметил, как она переступила с ноги на ногу — чуть заметно, но достаточно, чтобы он понял: не прошло. Она просто не хотела об этом говорить. Он видел, как её пальцы сжали край спортивной сумки, и на мгновение их взгляды встретились. Минори тут же отвела глаза.
— Слушай, — Тайга шагнула ближе и понизила голос, — насчёт вечеринки…
— Тайга, я же сказала. — Улыбка Минори стала жёстче, и в ней проступило что-то почти отчаянное. — Не могу.
— Но если просто прийти? Не помогать, не работать — просто прийти? Мы все будем там. Лев, Рюдзи, Китамура, я… Будет весело. Обещаю.
Минори отвела взгляд. Её пальцы сжали край спортивной сумки так, что костяшки побелели.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Но ничего не обещаю. Правда, Тайга, не жди от меня…
Сзади послышались крики сокомандников:
— Кусиэда, давай быстрее, давай, а то опять тренер ругаться будет! Ты же знаешь, он в последнее время злой как чёрт!
Минори вздохнула, почесала затылок — нервно, быстро:
— Ой-ой… Ну, ещё увидимся. Берегите коробку.
Она побежала к звавшим её товарищам, и её спортивная сумка хлопала по бедру на каждом шагу.
Лев смотрел ей вслед. Минори бежала — не просто спешила, а именно бежала, и в этом беге было что-то отчаянное. Словно она убегала не к команде, а от чего-то другого. От того, что настигало её в тишине. От того, чего она не могла высказать вслух.
Он узнавал это движение. Такое же, как у него самого. Побег. Всегда побег. Всю жизнь — побег.
Тайга проводила её взглядом и тихо сказала, не поворачивая головы:
— Она врёт.
— Знаю, — ответил Лев.
— Не просто про вечеринку. Она вообще врёт. Что у неё всё в порядке. Что она просто устала. Что это из-за матча. Я же её знаю. Она никогда не была такой. Даже когда мы ссорились, даже когда она расстраивалась — она всегда говорила прямо. А теперь…
— Ты же её знаешь, — повторил Лев. — Она никогда не скажет прямо, если думает, что это кого-то расстроит.
— Именно поэтому я и волнуюсь. — Тайга повернулась к нему, и он увидел в её глазах тревогу, которую она редко позволяла себе показывать. — Когда Минорин перестаёт говорить прямо, значит, что-то серьёзное. А я даже не знаю, что. Я её лучшая подруга, а не знаю.
Лев встретил её взгляд. Он хотел сказать что-то ободряющее — но не мог. Потому что сам чувствовал то же самое.
— Надо постараться устроить весёлую вечеринку! — сказала Тайга, и её голос прозвучал нарочито бодро, словно она пыталась убедить не его, а себя.
Лев, всё ещё думая о своём, рассеянно ответил:
— Да-а-а-а!
Но где-то глубоко внутри он понимал: вечеринка — это лишь декорация. Минори бежит не от вечеринки. Она бежит от себя. Как и он. Как и все они.
В спортзале, где собирали ёлку, пахло хвоей и пылью — запах леса смешивался с запахом старого лака и нагретого дерева. Свет пробивался сквозь высокие окна, рассеиваясь в холодном воздухе и рисуя на полу длинные пыльные полосы. Ёлка стояла в центре зала — высокая, почти под потолок, — и её ветви ещё не были расправлены. Повсюду валялись коробки с игрушками, гирлянды, спутанные в узлы, и несколько сломанных шаров, которые кто-то уже успел уронить.
Ами распаковывала очередную коробку, стоя на коленях. Её волосы были собраны в небрежный пучок, заколотый парой невидимок, которые то и дело выскальзывали. Рукава дорогого свитера закатаны до локтей, а на щеке красовалось пятно от пыли. Увидев вошедших Льва и Тайгу, она недовольно поджала губы:
— Опаздываете! Чем вы там занимались?! Между прочим, я тут уже полчаса одна вожусь. Ното и Китамура в подсобке, Харута где-то шляется, а от вас вообще никакого толку.
Тайга огрызнулась, поставив коробку на пол:
— Случалась небольшая неприятность. Стоп, а ты, глупая Чи, что тут делаешь?!
Ами гордо задрала нос и тряхнула волосами:
— Я ответственна за изготовление украшений. Смотри, разве не здорово?!
Она щёлкнула пальцами, указывая на гирлянду с колокольчиками, которую только что развесила на нижних ветках. И в тот же момент все игрушечные колокольчики, не выдержав этого театрального жеста, с весёлым звоном попадали на пол. Зазвенели, покатились по паркету и затихли у ног Тайги.
Тайга расхохоталась — искренне, от души, запрокинув голову:
— Аха-ха-ха-ха-ха! Молодец, глупая Чи! Растяпа-растяпа, бери делай! Вот уж кто настоящий ангел, так это ты! Ангел хаоса!
Ами, ничуть не смутившись, подняла один колокольчик и повертела его в пальцах:
— Слушай, а тебе можно так говорить? Ты разве не хотела стать хорошей на Рождество? Ангел Тайга, кажется? Или уже передумала?
Тайга поперхнулась, её смех оборвался на полувздохе:
— А? — потом, скрестив руки на груди, буркнула: — Случайно вырвалось.
Лев взял из коробки серебряный шар — тяжёлый, прохладный на ощупь, с едва заметной царапиной на боку — и повесил его на ветку. Шар качнулся, поймал свет из окна и засверкал, разбрасывая по стенам крошечные блики.
— Красиво, — сказала Тайга, заглядывая ему через плечо.
— Ага.
— Ты всегда так отвечаешь. «Ага», «угу», «да». Как будто тебе всё равно.
— Мне не всё равно. Просто я не всегда знаю, что сказать.
Тайга фыркнула и потянулась за следующим шаром — на этот раз золотым, с облупившейся краской.
— Вот уж не думала, что ты можешь не знать, что сказать. Ты же у нас философ. Всегда найдёшь умную фразу.
— Философы как раз и не знают. Они только задают вопросы. Ответы — это для тех, кто уверен.
Тайга повесила шар и отступила на шаг, разглядывая ёлку. Та стояла немного криво, но в этом была своя прелесть — живая, несовершенная, настоящая.
— А ты? Ты в чём-нибудь уверен?
Лев помолчал. Потом сказал:
— В том, что эта ёлка будет выглядеть отвратительно, если ты повесишь все шары на одну ветку.
Тайга стукнула его по плечу — несильно, но ощутимо, — и в её глазах мелькнула улыбка. Настоящая, не наигранная.
— Заткнись.
Разговор прервали Китамура и Такасу, вышедшие из подсобки. Оба были в пыли — на плечах у Китамуры лежал серый налёт, а Такасу отряхивал рукава, но толку от этого было мало. Китамура, казалось, не замечал ни пыли, ни усталости — его глаза горели тем самым энтузиазмом, который всегда появлялся у него, когда он занимался школьными делами.
— А вы какими судьбами? — спросил Лев.
Китамура поправил очки, оставив на дужке пыльный след:
— Курома-сенсей сказал убраться в кладовке, раз уж мы его зал занимаем. Там, оказывается, с прошлого фестиваля никто не убирался. Мы нашли три сломанных стула, два ржавых барьера и чей-то старый бэнто. С плесенью.
— Сам виноват, — заметила Ами, не отрываясь от колокольчиков. — Надо было договариваться лучше.
Ното, тащивший за ним тяжёлую тумбочку, крикнул, перекрикивая шум:
— Китамура, давай я это отнесу, а вы с Тайгой займётесь звёздами. Вот ножницы и клей. Только осторожнее с ножницами — они острые.
В углу спортзала, у скамейки запасных, Харута пристроился с блокнотом на коленях. Отсюда открывался отличный вид на всю сцену — и на ёлку, и на коробки, и на людей. Ното как раз протащил мимо тяжёлую тумбочку, бросил на ходу «Потом запишешь, я занят» и скрылся в подсобке. Харута кивнул и застрочил, быстро водя карандашом по бумаге:
— «Подготовка к вечеринке. Объект Тигр и объект Китамура работают в паре — инициатива объекта Ното. Объект Лев и объект Ами изолированы в смежном помещении. Требуется наблюдение». — Он помедлил и добавил, почесав затылок: — «Объект Лев демонстрирует взгляд на объекты Тигр и Китамура. Продолжительность: одна секунда. Выражение лица не поддаётся расшифровке».
Он захлопнул блокнот и пробормотал себе под нос:
— Ното, конечно, скажет «недостаточно данных». А по мне — очень подозрительно. Если Лев ревнует, это хорошо для моей ставки. Если ему всё равно — плохо.
Он покрутил карандаш в пальцах и уставился на Льва, который в этот момент передавал Тайге ножницы.
— Чёрт, почему он такой непроницаемый? Как я должен понять, движется дело к признанию или нет? Пятьсот иен на кону, а я даже не знаю, приближаюсь я к победе или к поражению.
Китамура взял инструменты и повернулся к Тайге:
— Ну ясно. Айсака, держи ножницы.
Тайга, как заворожённая, молча кивнула и взяла их, даже не глядя на лезвия. Её пальцы дрогнули.
Китамура предупредил, мягко коснувшись её запястья:
— Стой, не держи так ножницы, это опасно. Лезвиями от себя, кольцами в ладонь. Вот так. Видишь?
Лев мельком взглянул на них и тут же отвёл глаза. Что-то внутри сжалось — не ревность, не злость, а скорее напоминание о том, что он сам не может быть частью такой простой заботы. Его пальцы сами собой сжались в кулак и тут же разжались.
Ами, наблюдавшая за этой сценой, отложила колокольчик и ехидно заметила, растягивая слова:
— О-о-о, а они хорошо ладят. Прямо как старая супружеская пара.
Нанако, стоявшая рядом, вытолкнула Кихару из кабинета, подхватив её под локоть:
— Пошли тоже там поможем. Давай-давай, а то стоим как статуи. Им тут и без нас тесно.
Кихара, бросив последний взгляд на Китамуру, неохотно поплелась за ней. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо. Только приглушённый шум из спортзала доносился сквозь закрытую дверь — голоса, смех, стук молотка. Свет падал из высокого окна, рассеиваясь в пыльном воздухе и рисуя на полу длинные прямоугольники.
Лев тяжело вздохнул и опустился на диван. Пружины скрипнули под его весом.
— Признаюсь честно, не нравится мне это всё.
Ами ухмыльнулась, не оборачиваясь:
— А, что такое? Неужели приревновал Тайгу к Китамуре?
Лев опустил голову и уставился на свои руки:
— Да.
Ами замерла. Потом медленно повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло искреннее удивление:
— Как-то быстро ты это сказал. Я думала, ты будешь отнекиваться, философствовать, уходить в свои обычные «это сложно» и «я не уверен».
Лев сел на диван рядом с ней — не близко, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие:
— Знаешь, Ами, порой мне кажется, что всё, о чём мы думаем, — это лишь иллюзия. Я устал. По ощущениям, я живу уже не первую жизнь. Кто знает, может, это и есть объяснение…?
Ами нахмурилась:
— Слушай, Лев, раньше ты реже философствовал. Что-то случилось? Ты в последнее время сам не свой.
Лев горько усмехнулся:
— Сколько бы я ни размышлял о природе счастья, о природе мира, вся моя натурфилософия — это лишь чёртов эскапизм. Эскапизм, чтобы выжить в этом тёмном, непонятном мире. Я прячусь за словами, потому что боюсь того, что увижу, если замолчу.
— Так всё хорошо или же нет? — не поняла Ами. — Ты говоришь, но я не могу понять, тебе плохо или ты просто… размышляешь?
Лев повернулся к ней. В комнате было тихо. Очень тихо. Даже шум из спортзала, казалось, отступил.
— Помнишь ту ночь на вилле? Тогда я впервые ощутил что-то вроде прозрения. Бог мёртв, знаешь?
Ами усмехнулась, но Лев заметил, как на мгновение её лицо застыло. Словно она узнала в его словах что-то, что сама чувствовала, но никогда не произносила вслух.
— Это фраза Фридриха Ницше, да? «Бог умер». Я читала. Модели тоже иногда читают книги, знаешь ли.
— Вовсе нет. От Ницше тут лишь буквы, а смысл совершенно другой, более личный. В одном из древних писаний говорилось о человеке, которого покинул бог, но он всё равно обрёл искупление. Не потому что заслужил. А потому что не перестал верить.
Ами нахмурилась:
— К чему эти раздумья? Ты говоришь загадками, Лев. Я не понимаю, о чём ты.
Лев вздохнул:
— А, так ты не понимаешь.
Он помолчал, потом продолжил. Каждое слово давалось ему с трудом — не потому, что он не знал, что сказать, а потому, что говорить об этом вслух было почти физически больно. Слова царапали горло.
— Знаешь, Кавашима, я не помню половины, а то и больше своего прошлого. Мои воспоминания словно были стёрты резинкой. Я знаю лишь, что давным-давно я потерял опору в жизни. И сколько бы я ни пытался искать её в Тайге, она лишь препятствие на пути к свету, что пронзает тьму. Даже при том, что она единственная, кто смогла разбудить во мне хоть что-то, и даже несмотря на то, что она так похожа на ту самую звезду, что я увидел тогда, я никогда не поверю, что это она. Я не могу. Я не имею права.
Ами задумчиво покачала ногой. Её лицо было непривычно серьёзным — без обычной маски, без кокетства.
— Знаешь, но в твоём сердце уже есть законная жена, его не обманешь. Быть может, Тайга и есть тот самый свет? Просто ты боишься это признать.
Лев истерически рассмеялся — слишком громко, слишком резко, — и смех этот эхом заметался по пустой комнате, отскакивая от стен:
— Ты издеваешься? Она даже близко не тот самый свет. Тот самый свет, что освещал мою дорогу всю жизнь, от детства до этого момента.
— Ошибаешься, Лев. — Ами повернулась к нему, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Зачем тебе искать незримое, если есть возможность выбрать из того, что есть? Забудь прошлое и начни всё сначала. И тогда, возможно, и со мной с самого начала?
Последние слова она произнесла едва слышно, глядя куда-то в сторону. Лев услышал — и на его лице появилась тёплая улыбка. Первая настоящая улыбка за весь день.
— Тогда на пляже я хотел, чтобы у тебя был выбор. Но боюсь, мы с тобой слишком похожи. Ами, знаешь, с детства я верил в мультивселенную. Я мечтал попасть в другой мир, где смог бы достичь этого самого света. Быть может, есть мир, в котором ты и я нашли вместе счастье. Возможно, просто он спрятался от глаз и сидит тихо в ожидании, когда кто-то зайдёт. Ами, я при всех твоих усилиях принадлежу иному существу. Людей сводит случайность. И случайность выбрала не нас.
Он положил руку ей на плечо — легко, почти невесомо:
— Вот видишь, я здесь.
Ами резко поднялась. Её лицо снова стало непроницаемым — маска вернулась на место, но Лев заметил, как дрогнули её пальцы, как она сжала их в кулак и тут же разжала.
— Забудь всё, что мы здесь обсуждали. Я и ты наговорили лишнего. Прости и забудь. Желаю тебе удачи найти твой свет. Настоящий.
Она вышла, и дверь захлопнулась за ней — не громко, но как-то окончательно. Лев остался сидеть на диване, глядя на колокольчики, которые Ами так и не подобрала. Они лежали на полу — маленькие, блестящие, бесполезные. Он поднял один и повертел в пальцах. Холодный металл. Пустой внутри.
Он положил колокольчик на стол, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. За окном темнело. Рождественские огни на школьном дворе уже зажглись — гирлянды на деревьях, фонари вдоль дорожек, светящаяся звезда над входом. Их отражение дрожало в лужах на асфальте, оставшихся после утреннего дождя. Красиво. Но эта красота была где-то там, снаружи, а здесь, внутри, было только холодно и тихо.
— Хватит, — прошептал он сам себе. — Хватит.
Он оттолкнулся от окна и вышел из комнаты, оставив колокольчики на столе.
Зазвенел звонок, возвещая окончание экзамена. Его звук разнёсся по всей школе, проникая в каждый класс, в каждый коридор, и ученики, ещё секунду назад склонившиеся над тетрадями, облегчённо выдохнули. Все захлопывали тетради, потягивались, разминая затёкшие плечи. В классе пахло бумагой и карандашами — запах, который всегда ассоциировался с концом чего-то важного. Солнце за окнами стояло низко, и длинные тени от парт перечерчивали пол, делая класс похожим на шахматную доску. Тайга потянулась, разминая затёкшие плечи, и её суставы хрустнули.
Юри объявила, постучав ручкой по столу:
— Так, все убрали карандаши. Экзамен окончен. Надеюсь, вы все хорошо справились.
Харута вскочил, едва не опрокинув стул, и заорал так, что задребезжали стёкла:
— Ура-а-а-а-а-а-а-а-а! Наконец-то закончился! Свобода! Каникулы! Рождество!
Всё ещё не остывший после экзамена, он схватил блокнот и быстро застрочил, высунув язык от усердия:
— «Экзамены окончены. Объект Харута — состояние эйфории, граничащее с невменяемостью». Так, это я записал для объективности. Чтобы будущие поколения знали, через что мы прошли.
— Дай сюда, — Ното взял блокнот и приписал ниже своим аккуратным почерком: «Объект Тигр — внешнее спокойствие, внутреннее напряжение. Причина: предположительно, предстоящая вечеринка или объект Китамура. Объект Лев — отстранённость, причины не установлены».
— «Причины не установлены», — повторил Харута, и его эйфория слегка угасла. — Знаешь, что меня реально бесит? То, что я никак не могу понять, движется там что-то или нет. У меня пятьсот иен на кону! Если он не признается до конца года, я проиграл. А он ходит с таким лицом, будто ему вообще всё равно. Как статуя. Как каменное изваяние.
— Может, ему и правда всё равно, — заметил Ното.
— Не может! — Харута стукнул кулаком по столу, и несколько карандашей покатились на пол. — Ты видел, как он на неё смотрит? Ну, когда думает, что никто не видит. В спортзале сегодня — я же видел. Он смотрел на неё и Китамуру, и у него было такое лицо, будто он проглотил лимон.
— Видел, — согласился Ното. — Но этого недостаточно для выводов. «Проглотил лимон» — это не доказательство.
— Для выводов — да. А для ставки? — Харута вздохнул и уронил голову на парту. — Ладно, продолжаем наблюдение. Но время на исходе, Ното. Сочельник уже скоро.
Юри хлопнула в ладоши, призывая класс к тишине:
— Помолчите и послушайте. Завтра и послезавтра у вас обычные занятия, так что не слишком расслабляйтесь из-за Рождества. И не забудьте про домашнее задание на каникулы — я раздам его завтра.
Когда Юри вышла из класса, Харута повернулся к Ното. Его лицо было озабоченным.
— Слушай, я тут подумал. Мы всё записываем про Льва и Тайгу, но мы же ничего не знаем про Кусиэду. А она явно не в порядке.
— Что именно ты хочешь узнать? — Ното отложил блокнот.
— Ну, она странная в последнее время. Такасу вокруг неё кругами ходит, а она его вообще не замечает. Сегодня на перемене — ты видел? Он к ней подошёл, а она его отшила. Просто посмотрела сквозь него и ушла. Это ненормально.
— Записывай, — пожал плечами Ното. — «Объект Кусиэда: повышенная тревожность, избегание контактов, нестандартное поведение (лысый парик)».
— Это всё?
— А что ещё? Причину мы не знаем. А без причины это просто набор фактов.
Харута вздохнул и захлопнул блокнот.
У доски объявлений, где висело расписание дежурств на следующую неделю, Харута и Ното остановились чуть позже, когда класс уже опустел. Харута сверился с блокнотом, быстро листая страницы.
— Смотри, — сказал он, тыкая пальцем в страницу. — За последние две недели: восемь эпизодов, когда Лев и Тайга были вместе. Три из них — по инициативе Тайги. Пять — просто совпали. Ни одного явного шага с его стороны. Вообще.
— И что это значит?
— Это значит, что моя ставка под угрозой. Если он не начнёт действовать до сочельника, я проиграл. А сочельник уже скоро. Ты понимаешь? У меня всего несколько дней!
Ното поправил очки и задумчиво посмотрел на блокнот:
— А может, ты зря волнуешься? Может, он просто не из тех, кто действует открыто.
— В том-то и проблема! Как я зафиксирую «признание», если он никогда его не сделает? Мне нужно что-то конкретное. Слова. Жест. Хоть что-нибудь. А он только смотрит. Смотрит — это не считается.
— По условиям пари, — напомнил Ното, — «признание» — это вербальное или невербальное выражение чувств, зафиксированное свидетелями.
— Вот именно! А он даже не пытается! Мне нужно оказаться в нужном месте в нужное время. Может, на вечеринке что-то произойдёт.
— Ты серьёзно собираешься за ним следить?
— У меня пятьсот иен на кону, Ното. Пятьсот иен! Это две упаковки рамэна и ещё останется на газировку.
Ното вздохнул, но спорить не стал.
На перемене Минори выскользнула в коридор, стараясь не привлекать внимания. Её плечи были опущены, походка — быстрой, почти крадущейся. Но Лев заметил её и окликнул:
— Минорин, пойдёшь с нами, с Рюдзи и Тайгой, поесть по дороге домой?
Минори обернулась. На её лице мелькнула тень — не раздражения, а скорее усталости, — и она виновато улыбнулась:
— Прости, мне на тренировку надо. Тренер сказал, что сегодня будем отрабатывать подачи до темноты.
Тайга, стоявшая рядом, вздохнула:
— Жаль, но Минори надо в клуб. Она у нас капитан, ей нельзя пропускать.
Лев кивнул:
— Понял уже. Передавай тренеру привет.
Минори поклонилась — быстро, почти формально — и убежала. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре.
Такасу, мявшийся рядом и всё это время не знавший, куда деть руки, пробормотал:
— Э, ну-у-у, это… да ничего страшного. Просто как-то в последнее время у нас не было возможности поговорить. Она всё время занята. То тренировка, то клуб, то ещё что-то.
Тайга только и успела крикнуть вслед:
— Минорин!
Но та уже скрылась за поворотом, и её шаги затихли.
Лев задумчиво произнёс, глядя в пустой коридор:
— Как-то это всё странно. Бежит, значит, но от чего?
Он повернулся к Тайге:
— Тайга, тебе сегодня никуда не надо зайти?
— Ну, на почту, надо кое-что забрать. Посылки.
— Я тебе помогу.
— Нет, спасибо! — отрезала Тайга, но её голос прозвучал не зло, а скорее устало. — Я сама. Ты и так много делаешь.
В этот момент на Льва налетели Нанако и Кихара — обе запыхавшиеся, раскрасневшиеся, словно они только что пробежали стометровку:
— Лев, вон ты где! Сейчас не занят? Не занят, да? Нам нужно с тобой посоветоваться. Пойдём перекусим вместе с нами! У нас важный разговор.
Лев, пытаясь вырваться из их цепких рук, забубнил:
— Отцепись, у меня дела! Нам с Тайгой надо сходить на почту…
Тайга, видя его мучения, фыркнула:
— Слушай, Лев, я же сказала, что тебе не надо идти. Иди с ними. Посоветуйся.
Но Лев, не слушая, схватил её за руку и потащил к выходу:
— Быстрее! Пока они не опомнились.
По дороге домой солнце уже окончательно село, и улицу освещали только фонари и рождественские гирлянды. Воздух стал холоднее, и дыхание вырывалось облачками пара. Тайга не унималась — она шла чуть впереди и говорила, не оборачиваясь:
— Зачем ты соврал?! Кроме того, что ты так любезничаешь с этой девкой, которая чуть ли не вешается на Китамуру? Погоди, не так, по-другому: с общительной Кихарой?!
Лев пожал плечами:
— По поводу второго хотел бы и сам знать. А по поводу первого — я не врал. Я действительно хотел помочь тебе с почтой. И сбежать от них.
Тайга дёрнула его за рукав, заставляя замедлить шаг:
— Слушай, ты в последнее время сам не свой. Я же вижу. Ты молчишь, смотришь куда-то в пустоту, а потом говоришь, что всё в порядке.
— Я в порядке.
— Врёшь. Ты всегда так говоришь, когда не в порядке. «В порядке», «нормально», «уже полегчало». А потом идёшь и падаешь в обморок. Или у тебя случается приступ. Я не слепая, Лев. Я вижу.
— Я не падаю в обморок. Это другое.
— А что это?
Он не ответил. Тайга остановилась и встала перед ним, загораживая дорогу. В свете фонаря её лицо казалось бледным, но глаза горели — не злостью, а упрямством.
— Ты можешь мне просто сказать? Что с тобой происходит? Я же… я же волнуюсь. Ты мой друг. Ты единственный, кто…
Она замолчала, не закончив фразу. Лев посмотрел на неё. Её глаза блестели — не от слёз, а от упрямства. Она не отступит. Она никогда не отступала.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я правда не знаю, что со мной происходит. И это, наверное, самое страшное. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается, но не могу понять, что именно. И не могу это остановить.
Тайга молчала. Её лицо было серьёзным, почти взрослым. Потом она кивнула — коротко, почти незаметно — и пошла дальше. Она не стала допытываться. Может быть, поняла, что сейчас он больше не скажет. Может быть, просто решила дать ему время.
Вдруг Лев заметил у обочины несколько больших коробок, перевязанных лентами. Они стояли у подъезда её дома, аккуратно сложенные одна на другую. Ленты были красные и зелёные — рождественские.
— Погоди, как ты это тащить собралась? Их же штук пять.
Тайга замахала руками:
— А-а-а, не трожь! Ладно, сходи туда и привези тележку. В подъезде должна быть.
Лев подошёл ближе, разглядывая имена на коробках. Почерк был старательный, почти детский, но буквы выведены аккуратно:
— А это что? Здесь разные адреса. И имена.
Тайга строго сказала, выхватывая у него коробку:
— Если бы не Рождество, я бы убила тебя за то, что смотришь без спроса. Но я же хорошая, я тебя прошу. Это рождественские подарки для той семьи.
Лев нахмурился:
— Так, стоп. И зачем тебе это? Не говори только, что собираешься дать им второй шанс.
Тайга опустила глаза. Её голос стал тише:
— Нет, это потому что Рождество, а они мои родители. Что бы они ни сделали, они всё ещё мои родители. Я не могу их просто вычеркнуть.
Лев вздохнул. Он хотел сказать многое — про то, что они не заслуживают её подарков, про то, что она слишком добра, про то, что он сам никогда не смог бы так. Но вместо этого сказал:
— Я искренне надеюсь, что с тобой всё хорошо. Однако у меня есть большие опасения.
— Я хотела сохранить всё в тайне. Я купила подарки для тебя и для остальных. Только никому не говори.
Лев улыбнулся:
— Это хорошо. Но почему? Почему ты вообще это делаешь?
Тайга упрямо мотнула головой:
— Я знаю, что ты хочешь сказать, но слышать этого не желаю.
На почте было тепло и пахло бумагой — старой, сухой, чуть сладковатой. Под потолком гудела лампа, и её свет отражался в стеклянной перегородке. Тайга заполняла бланки, и её лицо в этот момент казалось Льву необычно серьёзным, почти взрослым. Она выводила иероглифы аккуратно, старательно, и в каждом движении чувствовалась какая-то скрытая торжественность. Словно она не просто отправляла посылки, а совершала ритуал.
Лев стоял рядом и смотрел. Он не читал того, что она пишет, но видел её лицо — сосредоточенное, отрешённое, — и в этом лице было что-то такое, от чего у него защемило сердце.
Он обвёл взглядом зал. Пожилая женщина у окна отправляла бандероль — наверное, внукам, судя по тому, с какой нежностью она прижимала свёрток к груди. Молодой парень в углу нервно надписывал конверт, то и дело заглядывая в телефон. Девушка с ребёнком на руках ждала своей очереди, и малыш тянулся к гирлянде, свисающей с потолка. Все они были частью одного большого, невидимого ритуала — рождественской почты. Все они хотели достучаться до кого-то, кто далеко. И Тайга — тоже.
Когда они вышли на улицу, ночь уже полностью вступила в свои права. Лев внимательно посмотрел на Тайгу. В свете уличных фонарей её лицо казалось мягким, почти светящимся. На секунду ему показалось, что она выглядит почти как тот самый свет, что он видел тогда. Такое же нежное, доброе сияние. Такое же тёплое.
Лев, не веря собственным ощущениям, тихо сказал:
— Тайга, знаешь, всё же ты очень добрый человек. Не подумай, у меня не было сомнений. Просто здорово, что ты пытаешься показать детям, что в этом страшном мире есть тот, кто будет светить для них, даже если они не знают, кто это. Но в чём причина такого сострадания и доброты?
Тайга улыбнулась — легко, почти беззаботно:
— Спасибо. Знаешь, пусть у тебя нет родителей, пусть ты не веришь в бога, даже в этом случае за тобой присматривают. Вот что я хочу им показать. Хочу, чтобы они знали: где-то есть тот, кто о них беспокоится. Понимаю, так и есть, самоуспокоение. Но только потому, что я верю, кто-то где-то тоже за мной присматривает. И для меня это — Санта.
Лев удивился:
— Да, но почему именно он? Почему Санта?
Тайга посмотрела в небо. Звёзд почти не было видно — только одна, самая яркая, мерцала над крышами.
— Я на самом деле очень люблю Рождество. Улицы, витрины магазинов — все они просто сверкают, ослепительные, красивые. Все вокруг выглядят радостными, всё вокруг переполнено счастьем. И мне кажется, что и я частичка этого счастья. Я хочу быть хорошей частичкой этой картины счастья на улицах, сияющих под Рождество, изобразив улыбку на своём лице. А ещё я как-то на самом деле видела Санту, когда была маленькой. Папа с мамой тогда ещё были вместе. Был сочельник, я спала в гостиной под ёлкой и проснулась от того, что стало холодно, и посмотрела в окно. Там был Санта. Санта дал мне подарок и сказал: «Будешь хорошо себя вести, Тайга, я обязательно приду снова». Хотя это мог быть всего лишь сон, но какой же это был счастливый сон. Наверное, глупо верить в сны?
Лев покачал головой:
— Знаешь, порой вера в сон — это спасение. Когда-то я тоже увидел что-то вроде сна. И тогда мне тоже показалось, что во всём этом холодном мире есть частичка света, что освещает мне путь. Есть нечто, что способно растопить мою душу. Да, это была иллюзия, но какой же сладостной она была! Мне хочется верить в неё, даже если я лишусь рассудка.
Тайга внимательно посмотрела на него и заметила, что его глаза увлажнились. Но Лев, встретив её взгляд, быстро взял себя в руки и отвернулся.
— Ладно, пойдём домой. Холодно.
Они сделали несколько шагов, и вдруг Лев схватился за грудь. Его лицо исказила гримаса боли — резкая, внезапная, словно кто-то ударил его изнутри. Что-то в словах Тайги кольнуло его, показалось невероятно знакомым, и от этого узнавания стало ещё хуже. Мир сжался до одной точки. Сердце колотилось где-то в горле, пульсирующая боль разрывала виски, а перед глазами всё плыло. Он не мог дышать. Не мог думать. Только чувствовал — как тьма подступает со всех сторон, как холод пробирается под кожу, как что-то внутри кричит, но не может вырваться наружу.
— Чёрт… — прохрипел он, хватая ртом воздух и опускаясь на колени. Асфальт был холодным и твёрдым.
Тайга испугалась. Она бросилась к нему, забыв про коробки, про почту, про всё. Её пальцы коснулись его плеча, и это прикосновение обожгло — не теплом, а стыдом. Он не имел права принимать её помощь. Не сейчас. Не после того, что он сделал.
— Уходи… прошу… — выдавил он сквозь зубы.
Тайга отшатнулась, словно от удара. Он увидел её лицо — растерянное, испуганное, — и от этого стало ещё больнее. Но он не мог иначе. Он должен был остаться один. Потому что рядом с ней он чувствовал себя ещё более виноватым.
Через несколько минут — или часов? — он смог выровнять дыхание. Поднялся, не глядя на неё. Его лицо было бледным, глаза покрасневшими. Холодно. Очень холодно. Но это — не снаружи.
— Прошу, не подходи, — бросил он, не оборачиваясь.
— Почему?! Тебе же плохо! Я хочу помочь!
— Спасибо, уже полегчало. Иди домой.
Он скрылся в подъезде. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Тайга осталась стоять на тротуаре, глядя на эту дверь. Холод пробирался под пальто, но она не замечала. В голове крутилось одно и то же: «Я сделала что-то не так? Я сказала что-то не то? Почему он не позволяет мне помочь? Почему он всегда отталкивает меня, когда ему плохо?»
Вокруг неё сияли рождественские огни, смеялись прохожие, гудела праздничная улица. Но она не чувствовала этого. Она смотрела на дверь и впервые за долгое время не знала, что делать.
Она не знала ответов. Она вообще в последнее время мало что знала. Минори отдалялась. Лев закрывался. Китамура был где-то далеко, в своём школьном совете, и даже когда был рядом, всё равно казался недосягаемым. Все, кого она любила, уходили. И она не могла их удержать.
Она потёрла замёрзшие щёки и пошла к своему подъезду. В окне её квартиры было темно. В окне Льва — тоже. Два тёмных окна в одном доме, два человека, которые не могли достучаться друг до друга.
Её глаза наполнились растерянностью и отчаянием.
