«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

На следующий день в школе все суетились вокруг ёлки. Утренний свет заливал спортзал сквозь высокие окна — холодный, зимний, чуть голубоватый, — и в его лучах пылинки танцевали, словно снежинки. Пахло хвоей, деревом и морозной свежестью — запах леса смешивался с запахом старого лака и нагретой пыли. Рабочие занесли срубленную ель, и она лежала на боку, огромная, раскинув ветви, словно упавший великан. Смола блестела на срезах, липкая и ароматная. Китамура руководил погрузкой, крича водителю грузовика, куда парковаться. Его голос эхом разносился по пустому залу, отражаясь от высокого потолка. Пар от дыхания вырывался облачками — в спортзале было немногим теплее, чем на улице. Наконец ёлку занесли, установили в центре, и она выпрямилась, заняв своё место. — Так, рождественская ёлка приехала! — объявил Китамура, поправляя очки. На его щеке красовалось пятно от смолы, и он то и дело тёр его рукавом, но только размазывал ещё больше. Ното запрыгал от радости, хлопая себя по бёдрам: — Круто! Когда мы все соберём, будет здорово! У скамейки запасных Харута быстро черкнул в блокноте: «Объект Лев отсутствует второй день. Объект Тигр — тревожность». Ното заглянул через плечо, но ничего не сказал. Харута нервно покрутил карандаш, тот выскользнул из пальцев и покатился по полу. Харута поднял его, сунул блокнот в карман и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу — всё было понятно без слов. Юри, наблюдавшая со стороны, заметила: — Похоже, вечеринка будет замечательной. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и грела руки о кружку с чаем. Пар поднимался над кружкой и таял в холодном воздухе. Но тут её взгляд упал на Тайгу. Та стояла в углу, у сложенных матов, с отсутствующим видом. Она не участвовала в суете, не кричала, не раздавала указаний — просто стояла, засунув руки в карманы пальто, и смотрела куда-то сквозь ёлку. Её плечи были опущены, а золотистые волосы, обычно рассыпанные по спине, сегодня были небрежно стянуты в низкий хвост, и несколько прядей выбились и прилипли к щеке. Юри подошла ближе — её каблуки стучали по паркету, — и положила руку Тайге на плечо. Жест, который обычно вызывал у той раздражение, но сейчас она даже не дёрнулась. Только моргнула, словно возвращаясь в реальность. — Что случилось? И где Лев? Тайга опустила голову. Её пальцы в карманах сжались в кулаки. — Он не пришёл сегодня. Вчера у него случился приступ, а вечером я видела, как к дому подъехала скорая помощь. — Она замолчала, глядя на свои ботинки. — Он не отвечает на звонки. Я не знаю, что с ним. Юри побледнела. Её пальцы чуть сильнее сжали плечо Тайги. — Скорая? Ты знаешь, в какую больницу его отвезли? — Нет. — Тайга опустила голову ещё ниже, и её голос стал тише. — Он не сказал. Он вообще ничего не говорит. Когда ему плохо, он просто уходит. Всегда. Я пыталась помочь, но он… он отталкивает меня. Всегда. Юри помолчала, подбирая слова. Она смотрела на макушку Тайги — на золотистые волосы, на тонкую шею, на то, как та сжимает кулаки в карманах, — и чувствовала себя беспомощной. Она как учитель должна была сказать что-то правильное, что-то взрослое, но вместо этого сказала просто — тихо, почти буднично, глядя куда-то в сторону: — Когда мне было чуть больше двадцати, я ждала одного человека. Он обещал прийти. Я прождала три часа под дождём. Тайга подняла голову и посмотрела на Юри. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. — И он пришёл? — Нет. — Юри слабо улыбнулась и убрала руку с её плеча. — Но я выжила. И ты выживешь. И он выживет. Просто… иногда нужно время. Тайга долго смотрела на неё, потом кивнула — коротко, почти незаметно — и пошла помогать с ёлкой. Её шаги были тяжёлыми, но она шла. Ами уже распаковывала коробки с украшениями, стоя на коленях прямо на холодном паркете. Её волосы были собраны в небрежный пучок, заколотый парой невидимок, которые то и дело выскальзывали. Рукава дорогого свитера закатаны до локтей, а на щеке красовалось пятно от пыли. Она весело щебетала, вытаскивая из коробки гирлянды: — Ха-ха, вот оно, вот оно! Проверим, все ли части на месте. Это декорация модельного шоу, где я выступала. Вот я её и попросила. Пришлось, правда, три раза звонить и клянчить, но оно того стоило. Нанако ахнула, заглядывая в коробку: — Даже не верится, что тебе удалось такое добыть. Это же ручная работа? — Ага. Итальянская. Стекло муранское, между прочим. Ами небрежно махнула рукой, но, заметив Тайгу, остановилась. Та шла к ёлке, низко опустив голову, и её лицо было бледным. Ами отложила гирлянду и поднялась, отряхивая колени. — Что-то случилось, Айсака? — Она подошла ближе и заглянула Тайге в лицо. — И где Лев? Тайга резко вскинула голову, и её глаза сверкнули: — У него случился приступ, за ним ночью скорая приезжала, потому его и нету. А тебе зачем знать, глупая Чи? Ами на мгновение замерла. Её рука, протянутая к Тайге, повисла в воздухе. Лицо, обычно такое надменное, стало растерянным — маска сползла, и под ней проступило что-то настоящее. — Я не знала, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты могла бы просто сказать. Я ведь тоже за него волнуюсь. — Ты? — Тайга резко развернулась к ней, и её голос зазвенел. — С каких пор ты волнуешься о ком-то, кроме себя? — С тех пор как он единственный, кто видел меня настоящую, — ответила Ами, и её голос прозвучал неожиданно ровно, без обычной игривости. Она не отводила взгляда, и в её глазах не было ни кокетства, ни вызова. — Я знаю, ты думаешь, что я только притворяюсь. Что все мои слова — фальшивка. Но Лев… он видел меня без маски. И не отвернулся. Так что да, я волнуюсь. Имею право. Тайга открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Она смотрела на Ами — на её растрёпанные волосы, на сбившиеся невидимки, на пыльное пятно на щеке, — и впервые видела в ней что-то настоящее. Не маску, не игру — просто усталую, встревоженную девушку, которая тоже ждала вестей. — Ладно, — буркнула она наконец и отвернулась. — Ладно. Прости. Ами моргнула: — Что? — Прости, говорю. — Тайга смотрела куда-то в сторону, на гору коробок. — Ты тоже… ты тоже имеешь право. Ами, видя её состояние, сбавила тон. Она наклонилась, подняла упавшую невидимку и сунула её в карман. — Ладно уж… Ну, ребята, приступаем, приступаем. У нас ёлка не наряжена, а времени до вечеринки всё меньше. Все засуетились. Кто-то устанавливал основание ёлки, и дерево качнулось, заставив всех ахнуть. Кто-то тащил гирлянды, спутанные в узлы, и распутывал их, ругаясь сквозь зубы. Кто-то полез на стремянку с коробкой шаров и чуть не уронил её. В зале пахло хвоей, клеем и пылью, и этот запах смешивался с криками и смехом. К Тайге подошла девушка — та самая, что вчера помогала с конфетти. Она была в спортивной форме и держала в руках длинную гирлянду. — Айсака, ты довольно лёгкая. Можешь встать мне на спину и приделать это? Тайга буркнула, даже не глядя на неё: — В обуви, которая только что из туалета? Каждый по-своему на это смотрит. — Нет, сними её, — не унималась девушка. Она оглянулась и крикнула Такасу, стоявшему с деталью: — Эй, ты! Ты что там стоишь?! А ну помогай давай! Рюдзи, не ожидая, кинул ей деталь — та пролетела по дуге, — и девушка еле поймала её, пошатнувшись: — Эй, ты чего так кидаешь?! Опасно же! Толпа засмеялась. Смех разнёсся по залу, отражаясь от стен. Кто-то крикнул: — Что ты делаешь, Тайга? — Но реакция потрясающая! — Это же карманный тигр! Тайга развернулась. Её лицо было бледным, а глаза — красными. Она заорала так, что смех оборвался на полузвуке, а несколько человек отшатнулись: — Замолчите, придурки! У человека проблемы, а вы тут веселье устраиваете! Почему никто не помог ему?! Почему никто, кроме меня и глупой Чи, даже не подумал о нём?! В зале повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как на потолке гудит лампа. Все замерли — кто-то с шариком в руке, кто-то на стремянке, кто-то с мотком клейкой ленты. Тайга стояла посреди зала, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и чувствовала, как слёзы текут по лицу. Она ненавидела это. Ненавидела быть слабой при всех. Ненавидела, что они смотрят. Слёзы капали на паркет, оставляя тёмные пятнышки на светлом дереве. — Почему всё именно так?! — её голос сорвался, и последние слова прозвучали почти шёпотом. — Почему, когда человеку плохо, о нём никто не думает? Почему его никто не поддержит?! Он всегда помогает всем — мне, Минорин, даже этой глупой Чи, — а когда помощь нужна ему, где все?! Где?! В зале было тихо. Так тихо, что она слышала, как капают её слёзы на деревянный пол, как гудит лампа под потолком, как где-то вдалеке хлопнула дверь. — Я не могу ему помочь, — прошептала она уже тише, и её плечи опустились. — Я пыталась. Он не позволяет. Он всегда говорит «уходи». А я не могу уйти. Я не могу. В углу зала Харута, не поднимая головы, торопливо записывал. Его карандаш скрипел слишком громко для наступившей тишины. Ното молча стоял рядом и не комментировал — сейчас было не время. Тайга закрыла лицо руками. Её плечи дрожали. И в этот момент чья-то рука легла на её плечо — тёплая, тяжёлая, уверенная. — Айсака. Китамура. Она узнала его голос сразу — мягкий, спокойный, тот самый, что когда-то сказал ей «Ты не одна». — Как я могу тебе помочь? В его глазах была тревога и искреннее желание понять. Тайга подняла заплаканное лицо и посмотрела на него. Его очки запотели от её дыхания. — Китамура… ты… Китамура опустился на колени — не театрально, а просто, как будто это было единственно правильным. Упал ниц, коснувшись лбом холодного паркета. — Айсака, это же ты, да? Послушай… Тайга быстро прижала палец к его губам. Её рука дрожала. — Стой, не надо. Ты снова здесь. Когда мне плохо, ты снова протянул руку помощи. Как тогда. Она обняла его и разрыдалась у него на груди, вцепившись пальцами в его рубашку. Китамура, опешив, замер на секунду, потом осторожно погладил её по голове. Его ладонь легла на её волосы — золотистые, спутанные, — и он гладил их медленно, размеренно, как успокаивают ребёнка. Все в зале смотрели на них, затаив дыхание. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то прижал ладонь ко рту. Когда Тайга немного успокоилась, она отстранилась, вытерла слёзы рукавом и села на край сцены. Деревянный пол был холодным, но она не замечала. Китамура опустился рядом — не на колени, а просто сел, свесив ноги. Их плечи почти соприкасались. В зале постепенно возобновился шум — негромкий, приглушённый, — но вокруг них образовалось пустое пространство, словно все чувствовали: сейчас лучше не подходить. — Знаешь, — тихо сказала Тайга, глядя на свои руки, сложенные на коленях, — я всегда верила в Санту. Лев надо мной смеялся, но всё равно помогал. А теперь его нет. И я не знаю, что делать. Китамура снял очки и принялся их протирать краем рукава. Без очков его лицо казалось моложе и мягче. — Я тоже не знаю, что делать, — сказал он. — Когда Сумирэ уехала, я раскрасил волосы в дурацкий цвет и кричал на всех. Это не помогло. Тайга невольно фыркнула, и этот звук был больше похож на всхлип, чем на смех. — Помогло другое, — продолжил Китамура, надевая очки. — То, что рядом были люди. Ты была рядом. Лев был рядом. Вы не давали мне всё бросить. Может, сейчас ты сможешь сделать для него то же самое. Просто не давать всё бросить. Тайга долго смотрела на него, потом тихо сказала: — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — ответил Китамура. — Это единственное, в чём я уверен. Тайга шмыгнула носом, потом вдруг, словно вспомнив что-то, поднялась и побежала в подсобку. Её шаги гулко отдавались в пустом зале. Через минуту она вернулась, держа в руках огромную хрустальную звезду. Звезда была тяжёлой — Тайга несла её обеими руками, прижимая к груди, — и в свете ламп она переливалась, разбрасывая по стенам крошечные радужные блики. — Это я из дома принесла. Поставь наверх. Китамура удивился: — А ничего она такая красивая, то есть дорогая. Тайга махнула рукой: — Ничего. Хотя это моё любимое украшение, она слишком велика для моей ёлки. Китамура улыбнулся — мягко, почти нежно: — Хорошо, я поставлю её как можно аккуратнее. Он осторожно поднялся по стремянке, держа звезду обеими руками. Лестница скрипела под его весом. Тайга стояла внизу, придерживая стремянку, и смотрела, как он тянется к верхушке. Все затаили дыхание. Даже Харута перестал писать. — Есть, — выдохнул Китамура, спускаясь. — Готово. Затемнение в порядке, электричество тоже. Отлично, выключайте свет. Кто-то щёлкнул выключателем. В зале стало темно — так темно, что на секунду все исчезли. А потом ёлка вспыхнула тысячами огней. Гирлянды засияли золотом и серебром, шары засверкали, отражая свет, и хрустальная звезда на верхушке загорелась, разбрасывая по стенам крошечные радужные блики. Все ахнули — единым вздохом, словно весь зал вдохнул одновременно. Тайга смотрела на неё, и на душе стало немного теплее. Китамура подошёл и положил руку ей на плечо: — Эта ёлка прекрасна, не правда ли? И в этот момент что-то просвистело в воздухе. Звук был резким, неожиданным — словно струна лопнула. Мяч — бейсбольный, белый с красными швами, — влетел в разбитое окно, ударил прямо в верхушку ёлки. Дерево покачнулось, зазвенели шары. Хрустальная звезда сорвалась и полетела вниз, вращаясь в воздухе, ловя последние вспышки гирлянд. Она ударилась об пол и разбилась на сотни осколков. Брызги стекла разлетелись по паркету, засверкали в свете упавших гирлянд. Ёлка рухнула следом, увлекая за собой шары и мишуру, и всё это — дерево, стекло, свет — обрушилось с оглушительным грохотом. Все замерли. Тишина. Только звон разбитого стекла ещё стоял в ушах, как затихающий колокол. Запах хвои стал резче — ветка сломалась, и смола выступила на изломе. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Минори с бейсбольным мячом в руке. Её лицо было красным от бега, волосы растрепались, спортивная форма прилипла к телу. Она тяжело дышала. — Простите, никого не задела? Увидев разбитую звезду, она побледнела. Её лицо стало белее мела. Пальцы разжались, и мяч с глухим стуком упал на пол. — Я… я не… — прошептала она, и голос сорвался. Она кинулась к осколкам. Не пошла — кинулась, упав на колени прямо на стекло. Хруст раздался под её коленями, но она не заметила. Она ползала по полу, хватая кусочки стекла голыми руками, и не замечала, как режет пальцы. Кровь — яркая, алая — смешивалась со сверкающей пылью, оставляя на осколках тёмные разводы. Тайга бросилась к ней: — Минорин, хватит. Несчастный случай, ничего не поделаешь. Но Минори, трясясь, бормотала: — Нет, прости, мне так жаль… Мне так жаль… Её голос был хриплым, срывающимся. Она собирала осколки, складывая их в дрожащую ладонь, и они снова выпадали, звеня о паркет. — Минорин, ты тут ни при чём. Это просто несчастный случай. — Нет, это я виновата! — выкрикнула Минори, и её голос сорвался на крик. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с кровью из порезанной щеки — она не заметила, как осколок задел её. — Всё потому, что я такая бестолковая! Не удержала мяч и разбила то, что для тебя очень дорого. Прошу тебя, может, у меня не получится склеить её, но дай мне сделать всё, что в моих силах. Дай мне хотя бы попробовать. Тайга посмотрела на неё — на порезанные пальцы, на заплаканное лицо, на кровь, смешанную со слезами, — потом перевела взгляд на стоящего рядом Такасу. Тот стоял, сжимая кулаки, и смотрел на Минори. Его лицо было бледным. — Рюдзи, тогда ты ей поможешь. Минори замотала головой. Пряди волос прилипли к мокрым щекам. — Нет, нет, не надо! Прошу, не надо! Я сама. Я должна сама. — Минорин… — тихо сказала Тайга и, отойдя, кивнула Такасу. Такасу подошёл к Минори, которая всё ещё ползала по полу. Он опустился рядом с ней на колени — прямо на осколки, не обращая внимания на хруст, — и начал собирать стекло. Его пальцы были большими и грубыми, но двигались осторожно, почти нежно. — Такасу, можешь уйти, — прошептала она, не поднимая головы. — Дай мне самой всё сделать. Но он не ушёл. Он поднял крупный осколок — тот самый, с края звезды, где ещё виднелся узор, — и повертел его в свете. — Времени почти не осталось. Делай то, что делаешь. Я не помогаю, а делаю то же, что и ты, ради себя самого. Минори замерла, потом, не поднимая глаз, продолжила. Слёзы капали на пол, смешиваясь с осколками. Её пальцы дрожали, но она не останавливалась. — Такасу, Такасу, Такасу, — шептала она, и его имя звучало как молитва. — Я слушаю тебя. — Такасу… — Я здесь. Он поднял один из крупных осколков и сказал: — Смотри, красивая, правда? Хоть она и разбилась, её можно склеить. Так что не вешай нос. Минори покачала головой: — Но мы же не сможем сделать её прежней. — Но она светится. — Но смогу ли я склеить её? Не знаю. — Склеишь, не волнуйся. Склеишь, как бы то ни было. Вечером, когда все разошлись, в спортзале остались только двое. Одна лампа горела над сценой, отбрасывая длинные тени. В зале было холодно — отопление уже выключили, — и дыхание вырывалось облачками пара. Пахло хвоей, клеем и кровью. Такасу сидел на полу, собирая осколки, и Минори сидела рядом. Её пальцы дрожали, и несколько раз она роняла кусочки стекла обратно. Каждый раз она вздрагивала, но продолжала. — Льва нет, — вдруг сказала она, не поднимая головы. Её голос звучал глухо, словно из-под воды. — А я разбила её звезду. Как будто я всё порчу. — Ты не портишь, — сказал Такасу. — Правда? А матч? А сегодня? Я даже мяч не смогла удержать. Всё из рук валится. Такасу поднял осколок и приложил его к соседнему. Стекло звякнуло. — Звезду можно склеить. Мы уже почти закончили. А матч… будет ещё матч. Ты же капитан. Ты не сдаёшься. Минори подняла голову и посмотрела на него. Он не отвёл взгляда. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — сказал он. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Минори хотела что-то сказать, но не смогла. Только кивнула и вернулась к работе. Но теперь её пальцы дрожали меньше. К ночи звезда была собрана. Трещины остались — тонкие, как паутина, — но она держалась. Свет лампы проходил сквозь неё, и трещины светились, делая звезду ещё красивее, чем раньше. Бейсбольная команда от лица Минори извинилась перед всеми, выстроившись в ряд. Тайга подошла к Минори, обняла её и сказала: — Спасибо, Минори. Красивее, чем была. Когда Минори вышла из зала, её догнал Такасу. Он бежал по коридору, его шаги гулко отдавались от стен. — Кусиэда, приходи завтра на вечеринку. Будет очень весело. Я хочу пойти с тобой. Минори остановилась. Вечернее солнце освещало её фигуру, делая волосы золотыми. — Нет, не могу. После всего, что случилось, я не могу. — Я буду ждать! — крикнул Такасу, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Не жди! Потому что я не приду. Такасу рванул было за ней, но остановился. Его ноги словно приросли к полу. Он смотрел ей вслед и крикнул: — Буду ждать! Я буду ждать! Такасу стоял у школьных ворот. Солнце уже село, и фонари горели жёлтым светом. Холодный ветер забирался под куртку, пробирал до костей, но он не уходил. Он засунул руки в карманы и смотрел на дорогу. Снег ещё не выпал, но асфальт блестел от инея, и каждый выдох превращался в облачко пара. Он вспомнил её лицо там, в спортзале, и свой ответ: «Ты сильная. Сильнее, чем думаешь». Он хотел, чтобы она поверила в это. Может быть, впервые в жизни он точно знал, чего хочет. Харута и Ното возвращались из магазина с пакетом чипсов и двумя банками газировки. У ворот они заметили одинокую фигуру. Харута машинально потянулся за блокнотом, но Ното тронул его за плечо и покачал головой. Они прошли мимо молча, не оглядываясь. Их шаги затихли вдали. Такасу их не заметил. Он смотрел на дорогу. В доме Льва было темно. Он сидел на диване, обхватив голову руками. Мысли путались. «Признаюсь честно, никогда не думал, что это скажу, но мне кажется, что меня кто-то или что-то преследует. Это чувство, что за тобой наблюдают, оно вновь заявляет о себе. Я уже не прежний. Я уже не человек. Моё тело застыло в преддверии чего-то ужасного. Возможно, это и есть то, как заканчивают жизнь святые? Одинокими и брошенными. Всё, чем я живу, не принадлежит мне. Почему? Почему я это говорю? Неужели… я окончательно схожу с ума?..»