«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Ранним утром в доме Такасу раздался звонок. За окном только-только начинало сереть, и холодный зимний свет сочился сквозь щели в шторах, рисуя на татами бледные полосы. Инко-тян, завёрнутый в крылья, висел на жёрдочке и не подавал признаков жизни. В квартире было тихо — Ясуко ещё не вернулась с работы, и только холодильник гудел на кухне. Такасу сидел на полу, скрестив ноги, и вертел в руках телефон. Он набрал номер трижды. Первый раз — сбросил до гудка. Второй раз — дождался первого гудка и сбросил снова. На третий раз он зажмурился и дал звонку пройти до конца. Из трубки донеслось: — Абонент временно недоступен. Оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала. Сигнал. Короткий, резкий, как удар сердца. Такасу вздохнул, поднёс трубку ближе к губам и заговорил. Его голос звучал хрипло со сна, и он то и дело запинался: — А, Кусиэда, я тут. Я тут насчёт сегодняшней вечеринки. — Пауза. Он потёр переносицу. — Ты ведь придёшь, да? Не беспокойся за вчерашнее. Мы звезду склеили, она теперь даже красивее, чем была. Обязательно приходи на вечеринку, там будет весело. Я… я буду ждать. Пока. Он положил телефон на татами и уставился в потолок. Трещина на потолке напоминала ему о другой трещине — той, что прошла через всё их общение с Минори. Он не знал, прослушает ли она сообщение. Не знал, придёт ли. Но он сказал то, что хотел сказать. Остальное зависело не от него. Лев проснулся отдохнувшим, словно ничего не случилось. Он сел на кровати, потянулся, и его суставы хрустнули. За окном светало. Первые лучи солнца, ещё бледные и неуверенные, пробивались сквозь облака. Он чувствовал себя странно — не хорошо и не плохо, а просто пусто. Как будто все события вчерашнего дня произошли с кем-то другим. Он встал, натянул домашние штаны и поплёлся на кухню. Но не успел дойти до плиты, как в дверь настойчиво забарабанили. Стук был громким, требовательным — так стучала только она. Лев поморщился, но пошёл открывать. На пороге стояла Тайга с огромной картонной коробкой в руках. Коробка была перевязана бечёвкой и слегка пахла нафталином. Но не коробка привлекла его внимание — а лицо Тайги. Её глаза были красными, а брови сошлись к переносице. Она выглядела так, словно не спала всю ночь. — Это что ещё за выкрутасы? — спросил Лев, отступая в сторону. Тайга ввалилась в прихожую, поставила коробку на пол и развернулась к нему. Её голос был резким, но под резкостью дрожала обида: — Нет времени объяснять. Откроешь и сам всё поймёшь. Я тоже буду собираться. Ладно, давай, зайду через полчаса. — Даже не поинтересовалась, как состояние? — Лев скрестил руки на груди. Тайга замерла. Её плечи напряглись. Медленно, очень медленно она повернулась к нему, и он увидел, что её глаза блестят — не от злости, а от слёз, которые она изо всех сил сдерживала. — Состояние? — переспросила она тихо. — Ты хочешь поговорить о состоянии? Лев почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал этот тон. Так Тайга говорила перед тем, как взорваться. — Тайга… — Нет уж, послушай! — Она шагнула к нему, и её голос зазвенел. — Вчера ты упал у меня на глазах. Ты корчился на земле и хватал ртом воздух. Ты сказал мне «уходи». Ты пошёл домой, а через час я увидела, как к нашему дому подъезжает скорая. Скорая, Лев! Я не знала, жив ли ты! Я звонила тебе — ты не отвечал. Я стучала в дверь — тишина. Мне пришлось звонить Такасу среди ночи, и он прозванивал все ближайшие больницы! А ты… ты сидел дома?! Лев молчал. Он смотрел на неё, на её дрожащие губы, на сжатые кулаки, и не знал, что сказать. — Мне удалось избежать больницы, — произнёс он наконец. — Каким-то чудесным образом. Не спрашивай как. — Не спрашивай?! — Тайга почти кричала. — Ты всегда так! «Не спрашивай», «не сейчас», «я в порядке». Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я просто так уйду? — Я не думаю, что тебе это нравится. — Лев опустил голову. — Но я не могу объяснить. Пока не могу. Тайга открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Она смотрела на него — на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, — и её злость постепенно угасала, оставляя только усталость. — Ладно, — сказала она наконец, и её голос стал тихим. — Ладно. Собирайся. Вечеринка через два часа. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Лев остался стоять в прихожей. Он открыл коробку. Внутри лежал чёрный костюм — дорогой, из тонкой шерсти, с атласными лацканами. Он пах нафталином и чем-то ещё — старым домом, старыми деньгами, чужой жизнью. Через полчаса Тайга вернулась. Лев едва узнал её. Она была в открытом чёрном платье без бретелек, которое облегало её фигуру, как вторая кожа. Длинные перчатки до локтя, туфли на каблуках — она стала выше и казалась почти взрослой. Волосы, обычно рассыпанные по плечам, были уложены в высокую причёску, открывающую тонкую шею. На губах — красная помада, яркая, вызывающая. От неё пахло духами — не теми, что он подарил, а другими, цветочными, лёгкими. Лев вышел из комнаты в костюме, который был ему слегка великоват в плечах. Он остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел на неё. — Р. Айсака, серьёзно? Это же твоего отца? — спросил он наконец. — Он твой, — отрезала она, не оборачиваясь. — Отцу был мал, поэтому перестал насовсем. Если угодно, можешь срезать надпись. Лев достал ножницы и аккуратно отрезал фирменный ярлык с внутреннего кармана. Ножницы щёлкнули, и кусочек ткани упал на пол. — А ты так хорошо смотришься, когда занимаешься мелкими домашними делами, — заметила Тайга, бросив на него короткий взгляд через плечо. Лев улыбнулся — впервые за долгое время: — Воу, это комплимент? — А что если да? — Тогда я польщён. — Он встал, поправил лацканы и вдруг, повинуясь внезапному порыву, добавил: — К слову, у меня духи есть. Могу побрызгать? Тайга смутилась — её щёки порозовели, — но она кивнула. Лев подошёл ближе, достал из кармана маленький флакон и брызнул духами ей на шею. Капли упали на кожу, засверкали в свете лампы. — К вечеринке будешь пахнуть прекрасно. Они вышли из дома. Утро было ясным и холодным. Снег так и не выпал, но воздух был морозным, и дыхание вырывалось облачками пара. Тайга шагала чуть впереди, и её каблуки стучали по асфальту. Лев шёл следом, засунув руки в карманы. Тишина между ними была тяжёлой, давящей. Не той уютной тишиной, что бывает между близкими людьми, а другой — напряжённой, полной недосказанности. Тайга попыталась её разбить. — Красиво сегодня, — сказала она, глядя на рождественские гирлянды, ещё горевшие на фонарях. — Смотри, вон там снеговика слепили. Кривой какой-то. — Ага, — отозвался Лев. — И гирлянды в этом году новые повесили. В прошлом году были синие, а теперь золотые. — Угу. Тайга резко остановилась и развернулась к нему. — Ты можешь сказать хоть что-нибудь, кроме «ага» и «угу»? Лев встретил её взгляд. В её глазах была не только злость, но и что-то ещё — отчаяние, может быть, или надежда, что он наконец заговорит. — Красиво, — сказал он. — Правда красиво. И снеговик кривой. И гирлянды золотые. Я всё вижу. — Но молчишь. — Да. Молчу. Тайга хотела что-то добавить, но передумала. Она развернулась и зашагала дальше. Лев двинулся следом, и тишина снова сомкнулась вокруг них. У входа в спортзал выстроилась огромная очередь. Ученики толпились, переминаясь с ноги на ногу на морозе. Девушки кутались в шарфы, парни прятали руки в карманы. Кто-то пританцовывал на месте, чтобы согреться. Из спортзала доносились приглушённые звуки музыки. — Сколько же народу пришло? — удивился Лев. Тайга чихнула — громко, по-детски. Лев молча снял свой шарф и укутал её. Шарф был слишком длинным для неё и свисал до колен. — Я не просила, — буркнула она, но шарф не сняла. В толпе мелькнули знакомые лица. Кихара и Нанако, нарядные, разрумянившиеся от холода, беседовали с Юри. Учительница выглядела необычно — на ней было строгое тёмно-синее платье, а в руках она держала папку с бумагами. — О-о-о, Юри, вы так принарядились! — щебетала Кихара, поправляя чёлку. — Вы же сказали, что не придёте на ёлку, потому что у вас свидание? — подхватила Нанако, и в её голосе прозвучала лёгкая зависть. Юри гордо вскинула голову: — Нет, не свидание. Я иду на занятие «Как одиноким женщинам лучше покупать себе недвижимость». — А? Недвижимость? — Кихара вытаращила глаза. — Да, я собираюсь покупать квартиру. — Но почему именно сегодня? — Ну, потому что женщины, которые ходят в сочельник на свидание, ещё не решились, — Юри поправила папку под мышкой, — а если внезапно подвернётся подходящий объект, они будут не готовы перехватить его! Кихара и Нанако переглянулись: — А, ну… Юри махнула рукой: — Ладно, меня больше волнуют налоговые скидки для покупателей жилья. Постарайтесь провести день без происшествий. Она развернулась и увидела Льва и Тайгу. На её лице мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой: — О, хорошо, что ёлку починили. Лев, я рада, что ты пришёл. — Она помолчала, явно подбирая слова. — Я слышала о вчерашнем. Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — ответил Лев. — Уже всё в порядке. Юри прищурилась. Она явно не поверила, но как учитель не могла позволить себе давить слишком сильно. — Единственное, Лев, меня волнуют твои оценки, — сказала она, сменив тему, но в её голосе всё ещё звучала тревога. — После пропуска ты пропустил много материала. Лев улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не выражала: — Ничего страшного. Я повторю то, что недоучил, и постараюсь войти в ритм. Если что, мне помогут. Юри кивнула, но было видно, что она не удовлетворена ответом. Она перевела взгляд на Тайгу, словно ища у неё подтверждения, но Тайга промолчала, глядя куда-то в сторону. — Я надеюсь, — сказала Юри наконец. — Но я же говорила, что за свои старания вы будете вознаграждены. — Да, спасибо, — Лев чуть склонил голову. — Я уверен, что где-то есть такой же одинокий путник, как и вы, что ищет вторую половинку, и рано или поздно вы найдёте его. Тайга не удержалась: — Вас ждёт прекрасная одинокая жизнь. Юри нервно хихикнула, и её смех прозвучал слишком громко в холодном воздухе: — А… ага, спасибо… Ладно, я пойду. Удачи вам. Она поспешно удалилась, цокая каблуками по асфальту. Тайга проводила её взглядом и повернулась к Льву. — Ты мог бы сказать ей правду. — Какую правду? — Лев посмотрел на неё. — Что тебе было плохо. Что ты не в порядке. Что ты… — Тайга. — Он прервал её мягко, но твёрдо. — Не сейчас. Она замолчала. Снова эта стена. Снова это «не сейчас». Она сжала кулаки, но промолчала. В зале было шумно и весело. Китамура поднялся на сцену. На нём был костюм Санты — красный, с белой опушкой, — и он выглядел до нелепости счастливым. Его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по залу: — Всем внимание! Благодарю вас за то, что пришли на рождественскую вечеринку, организованную богом разбитых сердец. У нас было много трудностей, но мы их преодолели. Сейчас же вечеринка начинается. Ребята, спасибо большое вам за поддержку. Надеюсь, что сегодня вечером всем будет весело. Итак, готовы? От имени сочельника в этом году — счастливого Рождества! Хлопушки взорвались конфетти, и зал наполнился блеском. Ленты, золотые и серебряные, взметнулись к потолку и медленно опустились на головы зрителей. Все закричали: — Счастливого Рождества! Заиграла музыка. Харута сразу же налетел на столик с угощениями, едва не опрокинув вазу с пуншем: — О-о-о, куриные ножки! А я знаю, что это — индейка, верно? Продавщица — девушка из параллельного класса в костюме эльфа — покачала головой: — Нет, это обычная курица. — О-о-о, вот что значит «индейка из курицы»! — не унимался Харута, хватая ножку обеими руками. Ното, стоявший рядом с кружкой пунша, закатил глаза: — Ага, точно. В толпе мелькнул силуэт Кихары — та пробиралась к сцене, лавируя между танцующими, — и Харута, забыв про еду, уставился на неё: — Кихара в шортиках и Нанако в платье… Как эротично! Ното фыркнул: — Почему все так нарядились? Я совсем не вписываюсь, вид словно у бедняка. Он подёргал свою потрёпанную парку, и Харута сочувственно похлопал его по плечу. Такасу, разносивший напитки, строго говорил проходящим: — Эй ты, смотри куда идёшь! Если прольёшь сироп, пол станет липким! Прохожий поспешил убраться, бормоча: «Жуть какая». Такасу проводил его взглядом и вздохнул. Ното подошёл к нему: — Такасу, только подумал, что тебя нет. Что ты делаешь? Такасу пожал плечами: — Тот, кто здесь был, делал это из рук вон плохо, так я и… Но его взгляд вдруг приковал Лев, стоящий у стены, единственный, кого, казалось, не касалось общее веселье. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то сквозь танцующих. Но тут перед ним встала какая-то девушка — кажется, из первого класса, — и Такасу разочарованно вздохнул: не Кусиэда. Харута отвлёк его, дёрнув за рукав: — Кстати, я ещё не видел Ами. А ты видел её? — Да… — Ну и как она? Эротичная? В чём она? Ното заметил: — Но сейчас её здесь нет. И Тайги тоже. Харута задумался, потирая подбородок: — Тайги, да? Ну, Тайга тоже ничего, но Ами в сто раз лучше. Вдруг свет погас. На секунду воцарилась тишина — только приглушённый шёпот в темноте. А потом шторы на сцене распахнулись, и в лучах прожекторов появились Ами и Тайга. Они запели. «Рождество, все улыбаются вокруг. И этот светлый вечер — наш с тобой…» Лев смотрел на сцену, и его вдруг пронзило острое чувство дежавю. Он уже видел это. Или не видел? Что-то в том, как Тайга стояла в свете прожекторов — в чёрном платье, с красной помадой на губах, — показалось ему знакомым до боли. Не из этой жизни. Из другой. Из тех снов, что он не мог вспомнить, просыпаясь. Где-то глубоко внутри что-то шевельнулось — не мысль, не голос, а смутное, безымянное движение, — и потянулось к ней. Но он не позволил себе. Он отвёл взгляд. А за окнами, в разных уголках города, происходило своё. Минори одна бродила по улицам, глядя на салюты. Юри сидела на лекции по недвижимости, старательно записывая. Ясуко, мама Такасу, работала в ночном баре, смешивая коктейли. А дети в приюте наконец получили подарки — коробки, перевязанные лентами, те самые, что Тайга отправляла с почты. Песня закончилась. Тайга подмигнула Льву со сцены — быстрый, почти незаметный жест, — и у него ещё сильнее защемило сердце. Минори вернулась домой, села на диван и включила телефон. Сообщение от Такасу, отправленное утром. Она нажала «прослушать». Его голос, хриплый, запинающийся, заполнил комнату: «--- А, Кусиэда, я тут. Я тут насчёт сегодняшней вечеринки. Ты ведь придёшь, да? Не беспокойся за вчерашнее. Мы звезду склеили, она теперь даже красивее, чем была. Обязательно приходи на вечеринку, там будет весело. Я… я буду ждать. Пока.» Она прослушала, потом ещё раз. И ещё. В сердце бушевала буря. На вечеринке Ното и Харута стояли у стены, наблюдая за танцующими. Харута вдруг замолчал и уставился в одну точку. — Кажется, я проиграл, — сказал он тихо. Ното проследил за его взглядом. Лев стоял у стены и смотрел на сцену, где только что пела Тайга. Но его лицо было отстранённым, почти отсутствующим. Не было в нём ни радости, ни волнения — только пустота. — Похоже, теперь у нас один-один, — сказал Ното. Харута мрачно кивнул и сунул блокнот в карман. Он ничего не записал. Нечего было записывать. Вдруг из толпы вынырнул Китамура — в костюме Санты, с приклеенной бородой, которая сползла набок: — Вот как? Значит, и я эротично симпатичен?! Он набросился на Харуту и Ното, и они втроём покатились по полу, хохоча. Кихара, проходя мимо, спросила: — Мауро, что ты делаешь?! Китамура, подняв голову, ответил вопросом на вопрос: — Кихара, как ты думаешь? Я эротично симпатичен?! Кихара покраснела и замямлила, теребя край юбки: — Что? Ну… Ното, выбравшись из-под Китамуры, стеганул его застёжкой костюма: — В отместку! К стойке, где разливал напитки Такасу, подошли Тайга и Ами. Ами поправляла причёску, а Тайга всё ещё тяжело дышала после выступления. — Вот ты, значит, где? — сказала Ами, упирая руки в бока. — Как тебе наше выступление? Такасу искренне ответил, отставляя черпак: — Очень понравилось. Когда вы репетировали? Ами рассмеялась, и в её смехе прозвучало что-то почти счастливое: — Не сохрани мы всё в секрете, не было бы сюрприза. Удивлён, да? — Вы застигли меня врасплох. — Правда? Вот и хорошо. Тут Тайга, оглядываясь по сторонам, спросила: — А вы не знаете, где Лев? Ами пожала плечами: — Нет, не знаю. Такасу указал черпаком в сторону: — Я его видел на противоположном краю зала. У стены стоял. Тайга посмотрела, но там никого не было. Только пустое место и забытый кем-то бумажный стаканчик. Ното, подошедший к ним с кружкой пунша, сообщил: — Лев ушёл. Я видел, как он вышел из зала. Только что. У Тайги потемнело в глазах. Звуки вечеринки — смех, музыка, звон бокалов — слились в один оглушительный гул. Её сердце забилось где-то в горле. — Я вызываю такси, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, словно издалека. — Простите, я должна идти. Ами посмотрела на неё долгим взглядом. Потом улыбнулась — не своей обычной, фальшивой улыбкой, а другой, мягкой: — Беги. Тайга кивнула и выбежала из зала. После её ухода Ното толкнул Харуту локтем: — Похоже, теперь у нас один-один. Харута мрачно кивнул: — Знаю. Не напоминай. Такси мчалось по пустынным рождественским улицам, мимо сверкающих витрин и тёмных окон. За стеклом мелькали гирлянды, но Тайга не замечала их. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думала только об одном. «Снова. Он снова уходит. Снова, когда я не смотрю. Я не успеваю. Никогда не успеваю». Она вспомнила его лицо там, на улице, когда он упал. Его хриплый голос: «Уходи». Она вспомнила звук сирены скорой помощи и свой ужас — холодный, липкий, — когда она поняла, что не знает, куда его увезли. Она вспомнила, как звонила Такасу в два часа ночи и как тот спокойно, методично обзванивал больницы одну за другой, а она сидела на полу и не могла дышать. «Сегодня сочельник. Я хотела, чтобы всё было иначе. Чтобы мы вместе пошли на вечеринку, вместе смеялись, вместе…» Она не закончила мысль. Не смогла. Лев шёл пешком, засунув руки в карманы. Холодный ветер трепал его волосы, но он не замечал. Он шёл по пустой улице, и его шаги гулко отдавались от стен домов. Такси, обогнавшее его, чуть не задело зеркалом, но он даже не вздрогнул. «Зачем я сопротивляюсь?.. Что-то внутри меня говорит, что столкновение с автомобилем — это не выход. Однако кто знает, в моём случае „выход“ — понятие очень разностороннее». Он поднялся по тёмной лестнице, сливаясь с чернотой. Его шаги были тяжёлыми, и каждый пролёт давался с трудом. — Тайга, ты хотела подарить счастье всем. Но кто знает, возможно, в скором времени ты поймёшь, что стала убийцей. Действительно, я никогда не думал, что будет, если я… Хотя нет, я не мог позволить себе сделать это. Он зашёл в квартиру. Всё было как всегда: серо, обычно, пусто. Он не включил свет. Сел на диван, обнял подушку. — Если бы я мог быть уверен, если бы я знал, если бы я не страдал от осознания, которого я не заслуживаю, всё могло бы быть иначе. Не встреть я Тайгу, всё могло быть иначе. Я преодолел уже столько всего, но почему я, одинокий путник, вдруг снова размяк?! Почему? Разве это цель? Разве это смысл?! Она лишь препятствие на пути к свету. Его снова скрутил приступ, но на этот раз он смог сдержаться. Что-то в нём умирало. Он сжал подушку, глядя в пустоту. — Знаете, порой мне кажется, что тот свет — это лишь иллюзия. Сколько бы я ни молился, сколько бы я ни хотел, все мои желания — это тоже иллюзия. Возможно, в этом году я буду один, и в следующем, и так до самой смерти. Те инициалы, тот свет, что я помню… Откуда он? Или это лишь выдумка моего сознания, чтобы не сойти с ума? Возможно, единственный выход это… Так или иначе, перед этим я должен показать ей, что есть человек, который всегда был рядом. Жаль, срок истёк. А ведь это было прекрасное время. Дверь распахнулась. В комнату ворвалась запыхавшаяся Тайга. Её платье помялось, причёска растрепалась, а на щеках горели красные пятна. — Лев! — крикнула она, но ответом была тишина. Она обшарила взглядом пустую квартиру. Никого. Только диван, на котором он только что сидел, ещё хранил тепло его тела. Она прошлась по комнатам, трогая вещи, вспоминая. Диван, на котором они сидели вместе и смотрели дурацкие фильмы. Стол, за которым ели. Пианино в углу. Она села на диван, укуталась в его шарф — тот самый, что он отдал ей у входа в спортзал, — и закрыла глаза. — Санта не приходит. Как я и думала, мало быть хорошей только лишь на Рождество. Если честно, Санты не существует. Значит, в этом году я буду одна, и в следующем тоже, и всегда. У меня не будет того, на кого можно будет положиться. Она задремала — усталость взяла своё, — и сквозь сон услышала знакомую мелодию. Лунная соната. Та самая. Она звучала где-то рядом, просачиваясь сквозь стены. Тайга вскочила и выбежала на балкон. Лев сидел за пианино на своём балконе, освещённый луной. Его пальцы скользили по клавишам, и музыка лилась — печальная, пронзительная, — заполняя холодный воздух. — Эта мелодия… это ведь Лунная соната, да? — спросила она, перегибаясь через перила. Лев, не переставая играть, улыбнулся: — Сколько я помню себя, эта музыка была моим вечным проводником в тёмном царстве, которое вы именуете миром. Тайга, знаешь, что бы ты выбрала: спасти одного человека или пятерых, если на них будет ехать поезд? Знаешь, а если единственный, кто может решить — умереть ему или другому, — это ты, то что бы ты сделала? Тайга не могла вымолвить ни слова. Она просто стояла и слушала. Лев встал. Музыка оборвалась. Он подошёл к перилам балкона и посмотрел на неё сверху вниз: — Знаешь, я сейчас нахожусь в такой же позиции. Думаю, что я выбираю тебя. Слишком много вместе пережили. Хе-хе, да, этот мир слишком ничтожен. Он рассмеялся — невесело, горько, — потом посмотрел на луну, висевшую над крышами: — Как ты думаешь, о чём плачет луна? Тайга молчала. — Луна плачет о несбыточных мечтах и чувствах, о пролитой крови и о ничтожности человеческой природы. Чем-то я с ней похож, тебе не кажется? Быть может, когда-нибудь я попаду туда и стану с ней единым целым. Тайга, позволь мне показать тебе истину. Мир не заслуживает того, чтобы его понимали. Каким бы он тебе одиноким ни казался, ты не должна вестись на эту маску. Ведь мир — это чёртов лицемер, что раздавит тебя, если узнает, что ты не признаёшь его. Продолжай верить в сон. Продолжай верить, что Санта придёт, и он действительно появится, пусть и не сразу. Я верю, что в мире есть существо, что может подарить тебе то, чего ты так жаждешь. Но я лишь смиренная, уходящая и увядающая тень когда-то гордого, своенравного, эгоистичного, вспыльчивого, но спокойного человека. Возможно, тогдашний я был чистым человеком, не несущим греха. Сейчас же я часть той тьмы, что поглощает этот мир каждую ночь. Я буду очень благодарен тебе, если ты позволишь мне окончательно исчезнуть. Тайга моргнула. Лев оттолкнулся от перил и, не говоря больше ни слова, ушёл в глубь своей квартиры. Дверь балкона закрылась за ним с тихим щелчком. — Лев! Она бросилась к лестнице, взлетела на его этаж, рванула дверь. Она была открыта. Внутри — темнота и тишина. Она обыскала все углы, заглянула в спальню, в ванную. Никого. — ЛЕ-Е-ЕВ! Она выбежала на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Фонари горели жёлтым светом, и их отражение дрожало в лужах. Улица была пуста. Никого. Она упала на колени посреди тротуара, заливаясь слезами. Холодный асфальт обжигал кожу сквозь тонкие чулки. Минори, проходившая мимо, увидела её. Она возвращалась домой после долгой прогулки — просто бродила по городу, не в силах оставаться на месте, — и вдруг заметила маленькую фигурку, скорчившуюся на тротуаре. — Тайга! — Минори бросилась к ней, упала рядом на колени. — Что случилось?! Тайга, захлёбываясь рыданиями, рассказала ей всё. Сбивчиво, путано, глотая слова. О приступе, о скорой, о «чудесном спасении», о том, как он играл на балконе, а потом исчез. О том, что она не успела. Минори слушала молча, прижимая Тайгу к себе. Её пальцы гладили золотистые волосы, спутанные и мокрые от слёз. — Пойдём, — сказала она наконец. — Пойдём домой. Она помогла Тайге подняться, обняла за плечи и повела к подъезду. Тайга шла, спотыкаясь, и её каблуки цеплялись за трещины в асфальте. Минори уложила её в кровать, укрыла одеялом, села рядом и ждала, пока дыхание подруги не стало ровным. Когда Тайга заснула, Минори вышла из квартиры. Она стояла в подъезде, прижавшись спиной к холодной стене, и думала. «Она страдает. Ей больно. А я… что я делаю? Я иду к Такасу. Я хочу пойти к Такасу. Но имею ли я право?» Она вышла на улицу. Ноги сами несли её к школе. Она не знала, зачем идёт. Или знала, но боялась признаться себе. «Я всегда говорила себе, что не умею видеть привидений. Что не умею любить. Что счастье — для других, не для меня. Но может быть, дело не в том, что я не умею. Может быть, я просто боюсь. Боюсь, что, если я позволю себе быть счастливой, что-то случится. Что я потеряю это счастье так же, как Тайга теряет Льва». Она вспомнила лицо Такасу там, в спортзале, когда он сказал: «Ты сильная. Сильнее, чем думаешь». И свой собственный вопрос: «А если человек разбит? Его тоже можно склеить?» «Я разбита. Но, может быть, он прав. Может быть, можно». Она шла по пустым улицам, и её шаги звучали громко в ночной тишине. Холодный ветер трепал её волосы, но она не замечала. Где-то вдалеке зажглись салюты, и их огни отразились в её глазах. Такасу всё ещё ждал её у школы. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дорогу. Прошёл час. Другой. Холод пробирался под куртку, но он не уходил. Он верил. Может быть, впервые в жизни он верил так сильно. Наконец на дороге показалась фигура. Маленькая, одинокая. Минори шла медленно, опустив голову, и её тень тянулась за ней по асфальту. Она подошла к нему и остановилась. Её лицо было бледным, глаза — красными, но она смотрела прямо на него. — Знаешь, Такасу, — сказала она тихо, — помнишь, когда мы были на вилле у Ами, мы говорили о всяких странностях, об НЛО и о призраках? Так вот, я устала прятаться от приведений. Можешь ли ты их мне показать? Она опустила голову. Её плечи дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Такасу замер. В его голове вспыхнуло: «Это что, признание?» Но он не стал задавать вопросов. Минори подняла голову и посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Впервые за долгое время — по-настоящему.