«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Лев медленно поднимался в кромешной тьме, чувствуя, как ледяной холод проникает в каждую клетку его существа. Сердце сжималось от первобытного ужаса, а позвоночник пронизывала дрожь, словно когти невидимых существ скользили по коже. Внезапно воздух разорвал голос — низкий, вибрирующий, словно эхо из бездны, проникающее в самые тёмные уголки его сознания. Каждая фраза звучала как приговор, выжигающий последние остатки надежды: «Бог и дьявол оставили тебя. Ты думаешь, что можешь убежать? ОШИБКА. Ты жалок. Ты слишком долго цеплялся за иллюзии, но иллюзии не верят в тебя. Ты — пленник собственного разума, раб кошмара, который достался тебе даром. Позволь мне забрать твой рассудок. Позволь мне уничтожить тебя.» Лев застыл, словно статуя, его глаза широко открыты, но не видели ничего, кроме бесконечной тьмы. Разноцветные глаза — один тёмно-красный, другой небесно-голубой — остекленели, отражая лишь пустоту. Сердце бешено колотилось, пульсирующая боль разрывала виски, а сосуды в глазах наполнялись кровью, готовые лопнуть от непереносимого напряжения. Голос усилился, заполняя пространство, словно ядовитый туман, пропитанный отчаянием и безысходностью: «СМЕРТЬ — единственное спасение от жизни. Иллюзия — лишь растянутая смерть. Если ты хочешь умереть, позволь мне овладеть тобой. Позволь мне стать твоим концом.» Лев неподвижно сидел, словно парализованный, ожидая неизбежного конца. Его разум разрывался между желанием сопротивления и покорностью перед тьмой, которая поглощала всё вокруг. Голос исказился, принимая демонический оттенок, и с маниакальной усмешкой провозгласил: «Что ж, раз так, то так тому и быть. Забудь своё тело. Забудь своё имя. Всё, чем ты живёшь, всё, чем ты дорожишь, — всё это умрёт!» Чёрная субстанция растворилась во тьме, оставляя лишь пустоту и безмолвие. Но прежде чем Лев успел осознать, что произошло, из-за его спины возникла тень — безликая, бездушная, с улыбкой, полной безумия. В одно мгновение она обрушилась на него, и мир исчез в вспышке невыносимой боли. Лев проснулся в холодном поту. Голова кружилась, а постель была мокрая от пота. Он вяло, словно ходячий труп, поднёс дрожащую руку ко лбу и понял, что у него течёт кровь из носа, а в глазах действительно лопнули сосуды. — Вот чёрт, давление поднялось. Он пошёл и умыл окровавленное лицо водой. Вода в раковине окрасилась в розовый цвет. Холодные капли стекали по подбородку, падали на кафель, и он смотрел, как розовое растворяется в прозрачном, не думая ни о чём. Когда он наконец смог остановить кровь, то сел и начал смотреть в одну точку. Его не покидала мысль о том, что его преследуют. Он жил в вечной тревоге, особенно последнее время это всё очень сильно усилилось. Он беспокойно смотрел на себя в зеркало, и ему казалось, что оттуда на него смотрит его изувеченное, растерзанное и смятое в кровь и плоть внутреннее «я», смотрит на него чёрными дырами вместо глаз. Лицо в зеркале — чужое. Разноцветные глаза — чьи они? Он не узнавал их. Не узнавал себя. Это чувство — когда смотришь в зеркало и видишь кого-то другого — стало привычным. Оно приходило каждое утро, как старая знакомая боль. Надо идти дальше. Надо дойти. Чего бы это ни стоило. Эта мысль возникла без предупреждения — не вопрос, не надежда, а сухая констатация. Он не спрашивал, существует ли цель. Он просто шёл к ней. Шёл всю жизнь. И если для этого нужно умереть — что ж, значит, так тому и быть. Смерть не пугала его. Пугало другое: остановиться. Перестать идти. Признать, что идти некуда. Этого он не мог. Ему стало не по себе, и он включил музыку, чтобы хоть как-то избавиться от гнетущего ощущения. Но когда он понял, что у него не получается это сделать, он, глубоко опечаленный, открыл окно. Холодный воздух ворвался в комнату, обжигая кожу. Улица внизу была пуста и сера. Фонари ещё горели, но их свет казался блёклым, размытым — словно и они тоже потеряли смысл. Почему-то ему на ум пришла мысль: — Может, шагнуть? Он произнёс это вслух — тихо, почти без интонации, как будто спрашивал совета у пустоты. Не потому, что хотел умереть. Потому, что шаг вперёд — это тоже движение. Может быть, единственное, которое у него осталось. Но он тут же отговорил себя. Нет. Ещё нет. Сначала — дойти. Однако он понимал, что ему удалось лишь отсрочить неминуемое. Он закрыл окно. Тишина. Холодно. Очень холодно. Но этот холод был не снаружи. Он сел за пианино. Табурет скрипнул под ним — звук показался чужим, как будто не его. Пальцы легли на клавиши — те самые, что когда-то играли Лунную сонату, наполняя комнату печалью и надеждой. Теперь они казались чужими. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы с выступающими костяшками, пальцы пианиста, — и не узнавал их. Кожа была бледной, почти синеватой в утреннем свете, а на тыльной стороне ладони проступили вены. Он нажал первую ноту. Звук получился фальшивым, режущим слух — словно струна внутри него самого была расстроена. Вторую. Третью. Правая рука ещё помнила движения, но левая не слушалась — пальцы соскальзывали с клавиш, не попадали, дрожали. Мелодия, которая раньше лилась сама собой, теперь распадалась на отдельные, бессвязные звуки — как слова, которые не складываются в предложение. Он попробовал снова. До-ми-соль. Простое трезвучие. Ми вышло с опозданием, соль — глухо, без резонанса. Он смотрел на клавиши — пожелтевшие, местами стёртые, — и не мог понять, что изменилось. Руки были те же. Инструмент тот же. Но музыки не было. Когда-то эта мелодия была единственным, что держало его на плаву. Она была его лекарством, его голосом, когда слов не хватало. Теперь даже она ушла. Может быть, это правильно. Может быть, он больше не заслуживает даже этого. Он убрал руки с клавиш. Тишина. Холодно. Очень холодно. Но этот холод был не снаружи. Тайга тем временем ходила в храм. Зимнее солнце стояло низко, и его бледный свет едва пробивался сквозь голые ветви деревьев. Под ногами хрустел снег — тот самый, что выпал в новогоднюю ночь и до сих пор не растаял. Воздух пах дымом благовоний и морозной свежестью. Она пришла сюда не загадывать желание. Она пришла, потому что не знала, куда ещё идти. Её мысли путались. Лев не выходил из дома уже которую неделю. Он говорил — простуда. Но она чувствовала: дело не в этом. Что-то происходило с ним, что-то тёмное, чему она не могла подобрать названия. И сколько бы она ни стучала в его дверь, сколько бы ни пыталась заговорить — он отстранялся. Вежливо. Спокойно. Как будто её присутствие ничего не значило. Он стал… никаким. Не злым, не грустным — отсутствующим. Как будто его здесь нет. Как будто он где-то далеко, и я не могу до него дотянуться. Она сжала кулаки. Она не знала, что делать. И поэтому пришла сюда. Тогда к ней подошёл Китамура. Его шаги — быстрые, уверенные — раздались за спиной раньше, чем голос. — Айсака. Тайга развернулась. — А? Китамура? Он поправил очки, улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, которая всегда казалась ей такой… надёжной. Когда-то от этой улыбки у неё подкашивались ноги. Теперь — ничего. Только лёгкое тепло, как от старого друга. — Поздравляю с Новым годом. — Поздравляю. Китамура огляделся, и Тайга поняла, кого он ищет. — А ты разве сейчас не вместе со Львом? Она опустила голову. Пальцы сами собой затеребили край рукава. — Нет, к сожалению. В последнее время он вообще не выходит из дома, словно заболел. Но я чувствую, что дело не в этом. Китамура нахмурился. Его брови сошлись к переносице — верный признак того, что он встревожен. — Ого, неужели всё так серьёзно? Надо бы его навестить. Тайга вдруг остановила его — резко, почти отчаянно. Китамура посмотрел на неё и увидел, что она, сложив руки в молитвенном жесте, с закрытыми глазами развернулась к нему. — Айсака? В её жесте было столько отчаяния и надежды, что Китамура на мгновение растерялся. Она стояла перед ним — маленькая, хрупкая, с плотно зажмуренными глазами — и её губы беззвучно шевелились. Пророк бога разбитых сердец… Ты помог стольким людям. Помоги и мне. Сделай так, чтобы он открылся. Сделай так, чтобы я смогла до него достучаться. Я не знаю, что с ним происходит. Но я… я не могу просто стоять и смотреть. Китамура молча смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Да, такими темпами недалеко и заболеть на самом деле, — говорил Лев, потирая нос. — Хотя впрочем, какая разница? Эти ночи были чертовски холодными. Холод просачивался сквозь стены, сквозь одеяло, сквозь кожу — и оседал где-то глубоко внутри. Вдруг в дверь раздался старый добрый настойчивый стук. Это была Тайга. Поняв, что сейчас на него обрушится гора вопросов, Лев включил режим неуязвимого воина и отправился открывать дверь, что было по его представлению равносильно объявлению войны. Он не хотел этого разговора. Он вообще ничего не хотел — кроме одного. Кроме того, что всегда было перед ним, как точка на горизонте. Недостижимая. Но он всё равно шёл. Когда он открыл дверь и посмотрел вниз, оттуда в него чуть не вылетели два пальца, запущенные в него Айсакой. Он поймал их машинально — рефлекс, отточенный месяцами. — Тебе что надо? Тайга ещё больше разозлилась. Её щёки раскраснелись от мороза и гнева, а глаза — те самые глаза, которые когда-то метали молнии, — теперь горели обидой пополам с тревогой. — Презренный скунс! Да ты, я вижу, не рад госпожу приветствовать. Лев, недоумевая, поднял бровь. Её голос звучал громко, но под этой громкостью он слышал другое — страх. Она боялась за него. Эта мысль возникла где-то на периферии сознания и тут же исчезла, не задержавшись. — Тайга, такими темпами можно и по башке получить, знаешь? — Это что за неуважение?! Я, значит, за него волновалась, а он тут сидит и ничего не делает! Лев нахмурился и показал справку. Бумажка — официальная, с печатью — появилась из кармана худи, как доказательство невиновности. — У меня лёгкая простуда. Скоро срок истечёт, и я вернусь в школу. К тому же моё пребывание у психиатра закончилось дружеской беседой, в ходе которой мне поставили два расстройства, кои я у себя, собственно, и ожидал. Тайга замерла. Её глаза на мгновение расширились, но она быстро взяла себя в руки. — И какие же? Лев развернулся и пошёл на кухню, бросив через плечо: — Не скажу. Тебе зачем знать? Приходи, я тебя накормлю. Он не видел её лица — и хорошо, что не видел. Тайга стояла в прихожей, сжимая кулаки, и что-то в её груди болезненно сжалось. «Не скажу». Как всегда. Как всегда он закрывается. Как всегда я остаюсь за стеной. Она пошла за ним в дом, где присела на диван — тот самый диван, на котором они когда-то ели пончики, смотрели дурацкие фильмы, где она засыпала, положив голову ему на плечо. Теперь он казался чужим. Или это она стала чужой? Она смотрела на его спину, пока он готовил. Холодильник открылся с привычным чмокающим звуком. Лев достал овощи, яйца, остатки вчерашнего риса. Нож знакомо лёг в ладонь — рукоятка была тёплой от его руки. Лезвие застучало по разделочной доске — размеренно, методично. Лук, морковь, перец — всё нарезалось ровными кубиками, как всегда. Руки помнили. Тело функционировало. Сковорода нагрелась, масло зашипело. Но что-то в нём отсутствовало. Словно тело работало по программе, а сознание находилось где-то далеко. Завтрак — Тайга — школа. Следующий пункт. Следующий. Следующий. Вдруг в её голове всплыли воспоминания о той рождественской ночи, о Лунной сонате и о вечерних откровениях. Его голос на балконе: «Я буду очень благодарен тебе, если ты позволишь мне окончательно исчезнуть». Она до сих пор не знала, что с этим делать. — Лев, насчёт тогдашнего разговора… ну, ночью… Она не договорила. Лев в ответ задал вопрос, которого Тайга меньше всего ожидала услышать: — Ты с Китамурой? В конце концов, ты говорила, что он твоя последняя надежда или что-то в этом роде. Перевод стрелок. Он всегда так делал — переводил разговор на неё, когда не хотел говорить о себе. И она это знала. Но сейчас это задело сильнее обычного. — Ты к чему это, похотливая собака? — К тому, что меня это волнует, как и любого друга. Друга. Слово повисло в воздухе. Тайга смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть что-то — хоть тень того Льва, который когда-то обнял её под дождём. Но перед ней стоял кто-то другой. Кто-то, кто смотрел сквозь неё. — Но всё же о той ночи… — Признаюсь честно, я наговорил лишнего, — перебил он. — Однако в чём-то я был прав: надо верить в Санту, ведь это единственный способ выжить. Тайга непонимающе посмотрела на него. Её глаза сузились до размера, при котором она выглядела как карикатурный азиат. Лев почесал затылок и сказал: — Ну, воспринимать это или нет — уже твоё дело. Так что думаю, на этом обсуждение надо закончить. Ладно, теперь мой вопрос: что у вас с Китамурой? Тайга поняла: он не ответит. Снова. Как всегда. — Ну, сегодня произошло кое-что. Мы с Китамурой встретились, поговорили, а потом попили чай и сходили в храм. Лев спросил: — Кажется, ты что-то недоговариваешь. Впрочем, не мне тебя судить, в конце концов, сам многое не рассказываю. Ладно, еда готова. Сейчас поедим и можно будет отправляться в школу. Она смотрела, как он стоит у плиты — движения механические, лицо пустое, — и не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Страх? Он готовит. Как всегда. Но как будто его здесь нет. Как будто он выполняет программу. Завтрак — Тайга — школа. Следующий пункт. Следующий. Следующий. Она не знала, что он думает о другом — о том, что всегда перед ним, как точка на горизонте. Что каждое утро он просыпается с одной и той же мыслью: Надо идти. Надо дойти. Что всё остальное — шум. Что она — часть этого шума. Вечер накануне возвращения в школу. Лев стоял у окна и смотрел вниз. Там, этажом ниже, горел свет в окне Тайги. Он видел её тень — она ходила по комнате, не могла уснуть. Ждёт. До сих пор ждёт. Эта мысль возникла механически, как констатация факта, и исчезла, не оставив следа. Он думал о другом. О том, что звало его всю жизнь. О том, что он должен достичь — любой ценой. Тайга вышла на свой балкон. Холодный воздух обжёг лицо. Она посмотрела вверх — окно Льва было тёмным. Она знала, что он там. Он всегда там. Но свет не горел. Ты там. Я знаю, что ты там. Почему ты молчишь? Она вспомнила ту ночь — Лунную сонату, его голос, его слова о полярной звезде. Тогда музыка заполняла расстояние между ними. Тогда он говорил с ней — пусть загадками, пусть уклончиво, но говорил. Теперь — только тишина. Холодная, непроницаемая тишина. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела в тёмное окно. Ей казалось, что если она будет смотреть достаточно долго, он почувствует. Выйдет. Скажет хоть что-то. Но окно оставалось тёмным. Лев видел её. Видел, как она вышла на балкон, как смотрит вверх, как обхватывает себя руками от холода. Он отступил вглубь комнаты, чтобы она не заметила его. Если она увидит меня, мне придётся что-то сделать. А я не знаю, что. Она — препятствие. Она мешает идти. Я не могу позволить себе остановиться. Не сейчас. Он отвернулся. Холодно. Очень холодно. Но он пойдёт дальше. Дорога в школу была холодной. Январский воздух кусал щёки, забирался под шарф, и каждый выдох превращался в облачко пара. Под ногами хрустели замёрзшие лужи — тонкий лёд ломался с тихим треском, оставляя после себя тёмные пятна на асфальте. Тайга шла рядом, засунув руки в карманы пальто. Расстояние между ними — тридцать сантиметров. Она помнила времена, когда это расстояние ничего не значило. Когда они шли плечом к плечу, и тишина была уютной. Теперь она давила. Она попыталась заговорить: — Говорят, поездка в этом году будет на лыжный курорт. Представляешь? С Окинавы — и в снега. Какой-то дурак, наверное, отель поджёг. Лев кивнул. Ничего не ответил. Тайга продолжила — быстрее, громче, словно пытаясь заполнить пустоту: — Я, конечно, на лыжах не умею. Ну, ты знаешь. Помнишь, как я пыталась на велосипеде? Вот с лыжами будет то же самое. Но Минорин говорит, что это весело. И Китамура тоже. Может, даже научусь. В конце концов, я быстро учусь, правда? Он снова кивнул. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Как маска. Почему он молчит? Раньше он хотя бы улыбнулся, когда я говорила про лыжи. Сказал бы что-нибудь про «технику безопасности» или про то, что я расшибусь на первом же спуске. Теперь — просто кивает. Как будто я говорю со стеной. Нет, не со стеной. С кем-то, кто ушёл глубоко внутрь и закрыл дверь. Лев слышал её голос — взволнованный, почти отчаянный, — но слова не доходили. Они оставались где-то снаружи, как шум дождя за окном. Надо идти дальше. Надо дойти. Даже если она рядом. Даже если она говорит. Даже если… Он не закончил мысль. Они проходили мимо пекарни — той самой, где когда-то покупали пончики. Витрина была украшена по-новогоднему — бумажные снежинки, гирлянды, — но внутри горел тот же тёплый свет. Тайга замедлила шаг. Она вспомнила, как стояла здесь, тыча пальцем в стекло, и требовала пончики. Как он вздохнул и открыл дверь. Как звякнул колокольчик. Как она выудила из пакета самый большой пончик — тот, с неровной шоколадной кляксой, — и заявила: «Этот мой». Как он смахивал крошки с её головы. Как всё было… просто. Она не предложила зайти. Воспоминание было слишком болезненным. Потому что тот Лев — который ворчал, но покупал ей пончики, который качал головой, но улыбался уголками губ, — тот Лев исчез. А этот, что шёл сейчас рядом, был кем-то другим. Кем-то, кто смотрел сквозь неё. Лев заметил, что она замедлила шаг. Заметил, как она посмотрела на витрину. Но ничего не сказал. Он помнил тот день — пончики, колокольчик, крошки на её макушке. Но воспоминание не вызывало ничего. Просто картинка из прошлого. Одна из многих. Он думал о другом — о том, что ждёт его впереди. О том, что он должен достичь. На перекрёстке Тайга споткнулась о замёрзшую лужу. Нога поехала, и она чуть не упала. Лев подхватил её за локоть — рефлекторно, даже не глядя. И отдёрнул руку. Быстрее, чем нужно. Тайга почувствовала это. Холод его пальцев. То, как быстро он отстранился. Словно прикосновение обожгло его. — Аккуратнее, — сказал он. Ровно. Без эмоций. — Спасибо, — пробормотала она. И они пошли дальше. Тридцать сантиметров. Пропасть. Лев думал о том, что ждёт его впереди. О том, что он должен достичь. Она — препятствие. Она мешает. Я не могу позволить себе прикасаться к ней. Это сбивает с пути. Тайга думала о нём. Что с тобой? Почему ты так далеко? Почему я не могу до тебя дотянуться? Они дошли до школы молча. Зайдя в класс, Лев увидел общее буйство, которое слишком ярко контрастировало с его душевным состоянием. Ученики кричали, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Харута что-то громко обсуждал с Ното, размахивая руками. Кто-то бросил скомканную бумажку через весь класс. Запах мела, пота и зимней сырости смешивался в тяжёлый, удушливый коктейль. Лев зажмурился от такой активности, сказав: — Слепит. Не свет резал глаза — сама жизнь вокруг казалась слишком яркой, слишком громкой, слишком чужой. Он чувствовал себя человеком, который вышел из тёмной комнаты на солнце — только солнце было искусственным, а комната — единственным реальным местом. Ното и Харута обсуждали поездку на Окинаву, склонившись над потрёпанным путеводителем. Харута тыкал пальцем в глянцевые фотографии, его глаза горели тем самым фанатичным огнём, который обычно предвещал крупные неприятности. — Смотри, Ното! Блистательная Окинава! Пляжи! Солнце! Арбузы в воде! — Ты в прошлый раз уже это показывал, — вяло отозвался Ното, поправляя очки. Тайга сказала: — Лев, проходи давай, что стоишь? Он шагнул вперёд, и в этот момент Харута, заметив его, сорвался с места с криком «ЛЕ-Е-ЕВ!» — и врезался лбом в его выставленную руку, словно в железную. Удар был такой силы, что Харута отлетел назад и рухнул на пол, потирая лоб. Лев опустил руку и спросил, не меняясь в лице: — И что это за неожиданная радость, Харута? Тот встал, почёсывая голову. Его длинные волосы растрепались, а на лбу уже наливалась красная шишка. — Просто давно тебя не было, по школе даже начали ходить слухи, что ты помер. А тут — живой! Ну я и обрадовался. Смертники вроде тебя не каждый день возвращаются. Лев с иронией заметил: — Не в этот раз. Без моего завещания хоронить не разрешаю. Харута нервно рассмеялся, но смех вышел каким-то натянутым. Когда все уселись, в класс зашли Минори и Такасу вместе. Дверь открылась, и на мгновение в проёме возникли два силуэта — один высокий, сутулый, с вечно хмурым лицом; другой пониже, с короткими волосами и лёгкой улыбкой. Но всеобщее внимание привлекло не это. Они держались за руки. Класс замер. Кто-то ахнул. Кто-то присвистнул. Харута выронил путеводитель, и тот с глухим стуком упал на пол. Тут даже Лев, сидящий справа от Китамуры, от неожиданности чуть язык не проглотил. А Тайга так и вовсе в обморок упала — просто обмякла на стуле, и Минори пришлось подхватить её, пока та не сползла на пол. Харута прибежал к новой парочке и начал расспрашивать: — О-о-о! Что я вижу?! Это же новая парочка! Или мои глаза меня обманывают?! Как свадьбу уже планируете?! А Такасу нервно заметил: — Ладно тебе, заладил! Его лицо, и без того грозное, сейчас выражало крайнюю степень смущения — брови сошлись к переносице, челюсть сжата, а кончики ушей покраснели так, что это было заметно даже с задних рядов. Тайга, оправившись от шока, как сумасшедшая прибежала к Минори и сказала: — Минори-и-ин! Доброе утро, Минорин! Я по тебе так скучала! Кто же знал, что вы с Рюдзи теперь встречаетесь? Она обняла подругу с такой силой, что та чуть не задохнулась. Минори смущённо почесала затылок и сказала: — Хе-хе, да… как-то так. Лев, подойдя, спросил: — Это как так вышло вообще? Ты же вроде избегала его, разве нет? Минори, немного удивлённо посмотрев на Льва, сказала: — Хе-хе, ну как сказать-то… Лев, словно сняв с языка, сказал: — Я понял. Не при людях, — ворчливо добавил он. Он смотрел на них — на их переплетённые пальцы, на то, как Такасу чуть заметно прижимается плечом к плечу Минори, словно защищая её от всего мира, — и мысль возникла сама: Они сделали это. Перешагнули через страх. А я иду. Просто иду. Другого пути нет. В класс вошла учитель Юри. Сначала в коридоре послышался стук каблуков — быстрый, неровный, словно она не шла, а бежала. Потом дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Одинокая Леди собственной персоной — растрёпанная, запыхавшаяся, с огромной стопкой бумаг, которая угрожающе кренилась в её руках. — Д-доброе утро! — выпалила она, пытаясь удержать равновесие. Несколько верхних листов соскользнули и разлетелись по полу. Юри попыталась их поднять, но стопка накренилась ещё сильнее, и ещё пара листов отправилась в свободный полёт. Китамура, сидевший ближе всех, встал и молча помог собрать бумаги. — Спасибо, Китамура-кун, — пробормотала она, поправляя очки. Она просеменила к учительскому столу, с грохотом опустила на него стопку, и в этот момент прозвенел звонок — резкий, пронзительный, заставивший её вздрогнуть. Класс начал затихать. Юри села, поправила волосы, прокашлялась. — Итак… — начала она, и её голос дрогнул. — У меня для вас новости. Вы все помните, что мы собирались на Окинаву? По классу прокатился одобрительный гул. Харута поднял свой путеводитель над головой, как флаг. — Так вот, — продолжила Юри, и её лицо побледнело, — отель, в котором мы должны были остановиться… Пауза. Тишина. — Всё сгорело! Тем не менее поездка не отменяется, так что всё хорошо. Всё по плану, да? Класс взорвался. Крики, возмущение, неверие — всё смешалось в один оглушительный гул. Китамура поднял руку и сказал: — Учитель, я вас не понимаю. Юри посмотрела на Китамуру и, робко закрыв глаза, сказала: — Отель на Окинаве, в котором мы должны были остановиться, сгорел. Так что теперь мы едем на лыжный курорт на три дня и две ночи. Ура, разве не здорово? Все вдруг воскликнули: — Э-э-э-э?! Кто-то закричал: — Что?! Это же просто кошмар! Юри сказала: — Ну не я же отель подожгла. Китамура встал и сказал: — Протестую! Это глупость! Харута же сказал: — Че-е-ерт! И почему в такой день Ами опаздывает?! Будь она здесь, она что-нибудь придумала бы… Юри же сказала: — Кавашима уезжала по делам работы на Гавайи, поэтому сегодня её не будет. Не смогла прилететь. Ну а раз уж она провела прилично времени на южных островах, думаю, она будет не против покататься на лыжах? В ответ послышались лишь недовольные возгласы, что прилично взбесило Юри. Она резко встала, схватила мел и нервно нацарапала на доске большими, корявыми буквами: «ЖИЗНЬ ЖЕСТОКА!» Мел крошился в её пальцах, буквы получались неровными, а последний восклицательный знак она вывела с такой силой, что мелок переломился пополам. Она стояла спиной к классу, плечи опущены, и несколько секунд просто смотрела на свою надпись. Потом развернулась, поправила очки и сказала уже тише: — Так что готовьте лыжные костюмы. И не забудьте разрешения от родителей. После объявления Лев стоял у окна в коридоре. Шум класса остался за дверью — приглушённый, далёкий, как шум прибоя. За окном падал редкий снег, и снежинки кружились в сером воздухе, прежде чем раствориться на асфальте. Он смотрел на них и думал: Падают. Исчезают. Но пока летят — они идут. Как я. Сзади послышались шаги. Он узнал их — лёгкие, быстрые, с чуть заметным шарканьем. Тайга. Она подошла и встала рядом, глядя в то же окно. — Поездка, — сказала она. — Три дня в горах. Странно, да? Мы планировали море, солнце… А теперь — снег. Лев молчал. Тайга продолжила: — Знаешь, Китамура говорит, что это последняя поездка, когда мы все вместе. В следующем году мы разойдёмся по разным классам. Ты пойдёшь по науке, я… ну, я ещё не решила. Но это последний раз. Она замолчала, подбирая слова. Её пальцы сжали край подоконника. — Есть вещи, которые нельзя терять. Люди, которых нельзя отпускать. Я… я не хочу, чтобы всё закончилось вот так. Чтобы мы просто разошлись и забыли. Чтобы… Она не закончила. Лев слышал её — слышал каждое слово, — но они не доходили. Они оставались где-то снаружи. Она говорит о ком-то. Может, о Китамуре. Может, о Минори. Это не важно. Я должен идти. — Я понял, — сказал он. И ничего больше. Тайга ждала. Секунду. Другую. Потом её плечи опустились. Она развернулась и ушла, и её шаги затихли в коридоре. Лев остался у окна. Снег всё падал. День тянулся бесконечно. Уроки сменяли друг друга, и Лев сидел за партой, глядя в одну точку. Учителя говорили — он не слышал. Одноклассники перешёптывались — он не замечал. Его тело присутствовало в классе: руки на парте, спина прямая, взгляд направлен на доску. Но сознание витало где-то далеко, в бесконечных лабиринтах одной и той же мысли: Дойти. Дойти. Чего бы это ни стоило. На перемене к нему подошла Тайга. Он заметил её приближение — краем глаза, безразлично. Она остановилась в нескольких шагах. Хотела что-то сказать. Он видел это по её лицу — напряжённому, встревоженному. Но она так и не заговорила. Постояла, развернулась и отошла. Он проводил её взглядом и ничего не почувствовал. На обеде он съел бэнто, которое приготовил утром. Механически. Без вкуса. Вечером, когда Лев стоял около шкафчиков, к нему подошла Тайга. Коридор был почти пуст — только редкие ученики спешили к выходу, да где-то вдалеке хлопнула дверь. Свет ламп отражался в начищенном линолеуме, и шаги Тайги звучали громче обычного. — Куда в этот раз пойдём? — спросила она. Её голос прозвучал почти как раньше. Буднично. Привычно. Куда в этот раз пойдём? — как будто они всё ещё были теми людьми, которые каждый вечер ходили в супермаркет, выбирали мясо и овощи, спорили о сладостях. Как будто ничего не изменилось. Лев сказал: — Думаю, в супермаркет зайдём. Механически. Как всегда. Они вышли из школы. Вечерний город встретил их холодом и тишиной. Фонари уже горели, но их свет казался тусклым, размытым — как будто даже лампочки устали светить. Рождественские украшения уже сняли, и улицы выглядели голыми, осиротевшими. Кое-где ещё виднелись оборванные гирлянды — забытые, никому не нужные. Они шли молча. Тайга пыталась заговорить — о предстоящей поездке, о лыжах, о том, как это глупо — менять Окинаву на снег. Лев отвечал коротко, но не грубо. Он слушал. Но его мысли были далеко — в той точке на горизонте, к которой он шёл всю жизнь. Они проходили мимо пекарни — той самой, где когда-то покупали пончики. Тайга замедлила шаг. Витрина была украшена по-новогоднему, но внутри горел тот же тёплый свет, что и тогда. Она вспомнила, как он смахивал крошки с её головы, как она смеялась. Теперь это казалось чужой жизнью. Она не предложила зайти. Лев заметил, что она замедлила шаг. Заметил, как она посмотрела на витрину. Ничего не сказал. Они пошли дальше. Молча. Идя по улице смирно, словно призрак, но при этом быстро, словно спортсмены, они с Тайгой увидели людей, которые говорили: — Такая красавица! — Модель, наверное. Лев повернул голову и, увидев Ами, произнёс: — А? Ами? Ты же вроде на Гавайи уехала? Она стояла у книжного магазина — с идеально уложенными волосами, в дорогой куртке, с сумкой от Шанель через плечо. Загорелая, отдохнувшая, она выглядела так, словно только что сошла с обложки журнала. Только в глазах — что-то острое, оценивающее. Тайга поставила руки на пояс. Ами посмотрела на них непонимающе и спросила: — А? Тайга? О, он тут что делает? Тайга недовольно возразила: — А тебе какая разница, глупая Чи? В Sundoh-bucks было тепло. Пахло кофе и корицей, играла тихая джазовая мелодия. Они заняли столик у окна, и Ами передала Тайге маленький кошелёк со словами: — Вот что ты просила. Лев с удивлением заметил: — Что-то странное нынче происходит. Тайга и Ами вместе дружат, да ещё и подарками обмениваются. Тайга развернулась к нему и сказала: — Это не подарок, я за него деньги отдам. Но теперь это уже не нужно. А жаль, ладно, пригодится когда-нибудь. Ами слушала их перепалку, но её взгляд то и дело возвращался к Льву. Она заметила. То, как он сидел — откинувшись на спинку стула, глядя в окно. То, как его пальцы лежали на столе — неподвижно, безжизненно. То, как он отвечал — ровно, без интонации. Она не спросила. Она слишком хорошо знала, что такое маска. Но когда она встала и сказала «Ладно, какой-то скучный разговор получился, я домой пойду», её взгляд на секунду задержался на Льве. Она ушла. Тайга и Лев остались вдвоём. Тайга предложила зайти в новое заведение по продаже бэнто. Лев согласился. Идя по дороге, он думал о том, что ждёт его впереди. О том, что он должен достичь — даже если для этого придётся умереть. Тайга шла рядом — расстояние в тридцать сантиметров, пропасть в бесконечность, — и что-то говорила. Он не слышал. Она слишком близко. Слишком. Если я не остановлю это сейчас, потом будет поздно. Она — препятствие. Она мешает идти. Но он не останавливал. Просто шёл, и его шаги звучали в такт её шагам — два одиночества, идущих в одном направлении, но не вместе.