«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Автобус катился по извилистой горной дороге, и за окнами проплывали заснеженные склоны. Солнце, ещё утром казавшееся бледным и далёким, теперь сияло в полную силу, заставляя снег сверкать так, что приходилось щуриться. В салоне было тепло, даже душно — кондиционер работал на полную мощность, но не справлялся с тридцатью семью разгорячёнными телами. Пахло бэнто, апельсиновыми корками и тем особенным запахом дальней дороги, который всегда напоминает о чём-то детском. Игра в сиритори шла уже второй час и порядком всем надоела, но никто не решался остановиться — слишком велик был страх перед наказанием. — Ни-ни-ни-Никаори, — говорила Кихара, поднимая указательный палец. — Ри-ри-ри-Ричеомуденчи, — отвечал Китамура, даже не задумываясь. — Тиномэ, — подхватила Нонако, поправляя выбившуюся из-под шапки прядь. — Мейдасмпо Хесаганома, — сказал Харута, и было видно, что он сам не понимает, что только что произнёс. — Мандрагора Ноденесега, — закончила Ами с таким видом, будто это было самое обычное слово в её лексиконе. Такасу окликнули: — Такасу, начинаешь с ГА. Он вздрогнул — всё это время он смотрел в окно, на проплывающие мимо горы, и думал о Минори. О том, как она сидит через два ряда от него и тоже смотрит в окно. Их взгляды встретились в отражении стекла, и оба поспешно отвернулись. — Ганберу, — выпалил он первое, что пришло в голову. Харута моргнул: — Чего? Тайга, сидевшая через проход, фыркнула: — Вообще-то тема горькая. Ното, поправляя очки, заметил с философским видом: — Но бесплодные попытки тоже в каком-то смысле горькие. Харута вздохнул: — Да… Это точно. Китамура хлопнул в ладоши, возвращая всех к игре: — Ну, давайте дальше. РУ. Минори набрала полную грудь воздуха и затараторила: — Ру-ру-ру-ру-ру-ру-ру-ру… Бормочущие под джаз книги Мигавы… Ното, не понимая, перебил: — ЭТО ЕЩЁ КТО?! По салону прокатился смех. Даже водитель, судя по отражению в зеркале заднего вида, улыбнулся. Лев сидел у окна в самом конце автобуса и не участвовал в игре. Его голова была прислонена к холодному стеклу, и вибрация от дороги отдавалась в висках тупой, монотонной болью. За окном проносились заснеженные деревья, телеграфные столбы, редкие горные деревушки — но он не видел их. Его глаза были открыты, но смотрели внутрь. Время от времени он переводил взгляд на салон — не из интереса, а потому что устал смотреть в одну точку. Он видел, как Харута, забыв про игру, начал клевать носом, и его голова то и дело падала на грудь. Видел, как Ното аккуратно поправил очки и что-то быстро записал в блокнот, бросив короткий взгляд в его, Льва, сторону. Видел, как Кихара, повернувшись к окну, украдкой смотрела на отражение Китамуры в стекле, и её пальцы нервно теребили край шарфа. Видел, как Тайга сидела, поджав под себя ногу, и время от времени бросала короткие, почти испуганные взгляды в его сторону — он чувствовал эти взгляды кожей, но не отвечал. Слишком много усилий. Слишком много шума. «Трасса тянется, тянется и тянется. Дорога долгая, а жизнь — нет. Все веселятся, а меня нет. Так я и знал. Вот он, человек-тень. Вот он я. Посмотрите на меня. Но они никогда не увидят, даже если будут вглядываться всю жизнь. Ибо их взгляды слепы. Они сами, того не зная, выкололи себе глаза. Быть может, и я такой же? Быть может, и я слепой котёнок, что заблудился в этом бесконечном лабиринте, просто не вижу выхода?» Он смотрел на свои руки — длинные пальцы с выступающими костяшками, пальцы пианиста, — и думал: «Они всё ещё здесь. Они всё ещё могут держать. Но что? И зачем?» Тайга бросила на него ещё один взгляд — на этот раз дольше. Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Она отвернулась к окну быстрее, чем нужно. Автобус замедлил ход. За окнами, насколько хватало глаз, простирались белые склоны, усеянные крошечными фигурками лыжников. Подъёмники тянулись вверх, к вершинам, и их тросы поблёскивали на солнце, как серебряные нити. Где-то вдалеке, над горами, парил орёл — или, может быть, это был просто коршун. — О-о-о-о-о-а-а-а-а-а-а-а-а-а! О-хо-хо! Первым закричал Харута, прилипнув к стеклу. За ним подхватили остальные. Автобус наполнился восторженными криками — даже те, кто ещё минуту назад жаловался на скуку, теперь привставали с мест, чтобы лучше видеть. — Круто! Куда ни глянь — везде снег, снег! — Какая красота! Водитель, пожилой мужчина с обветренным лицом, привычно свернул на парковку — широкую, расчищенную площадку, окружённую сугробами в человеческий рост. Автобус затормозил, взвизгнув тормозами, и двигатель затих. Несколько секунд стояла тишина — а потом все разом повскакивали с мест, хватая сумки и толкаясь в проходе. Учитель Юри попыталась навести порядок, но её голос потонул в общем гаме. В конце концов она махнула рукой и первой выбралась наружу. Холодный воздух ударил в лицо — резкий, обжигающий, пахнущий снегом и хвоей. Под ногами хрустел утоптанный снег, и каждый шаг отдавался гулким скрипом. Лев вышел последним. Он остановился на мгновение, втянул носом морозный воздух — и ничего не почувствовал. Холодно. Очень холодно. Но это было не важно. Курорт оказался больше, чем все ожидали. Главное здание — огромное шале из тёмного дерева и камня — возвышалось над склоном, и его окна блестели на солнце. Вокруг тянулись трассы разной сложности, и где-то наверху, у самой вершины, виднелась смотровая площадка с красным флагом, трепещущим на ветру. Всех выстроили у входа для короткого инструктажа. Курома-сенсей, физрук, объяснял правила безопасности — его голос, усиленный мегафоном, разносился над склоном. Юри стояла рядом и кивала, хотя было заметно, что она сама не очень понимает, что здесь происходит. Потом началась выдача лыжных костюмов. Это был хаос. Ученики толпились у пункта проката, вырывая друг у друга ботинки и лыжи. Кто-то получил не тот размер, кто-то — не ту модель, и воздух наполнился возмущёнными криками. Общее удивление прервал голос одного из учеников, разглядывавшего свой костюм с таким видом, будто ему выдали мешок из-под картошки: — Вид, конечно, ничего. Но эта одёжка… Ну, понятно, что из проката, но всё же. Юри развернулась к нему и, уперев руки в бока, сказала: — Да ладно вам! Мы наконец-то приехали сюда! Давайте порадуемся! Ну, все вместе: Ю-ХУ-У-У-У-У! Её голос отразился от гор и затих где-то вдалеке. Никто не подхватил. Юри опустила руки и вздохнула. Так все и начали кататься. Харута первым скатился по склону, и его горнолыжные очки заблестели на солнце. Подняв их на лоб, он пафосно произнёс: — Вообще, на сноуборде у меня получается куда лучше. Но подъехавший сзади Ното испортил атмосферу: — Харута, хватит нос задирать. Кихара и Нонако катались вместе. Кихара, выписывая неуверенные зигзаги, бормотала себе под нос: — А, ясно, ясно… утюгом, утюгом… Нонако, скользившая рядом, отозвалась: — Со средней школы не каталась, но что-то ещё могу. Тем временем Минори неслась вниз, выдавая невероятные виражи — один круче другого, с фонтанчиками снега на поворотах. Её тело двигалось с той особой грацией, которая бывает только у тех, кто действительно чувствует спорт. За ней ехала Ами и кричала: — Минори, а ты хороша! Вот что значит спортивный талант! Минори остановилась, сдвинула очки на лоб и улыбнулась: — Правда? Ами, ты, кстати, тоже хорошо катаешься. Ами поправила волосы и скромно потупилась: — Средненько-средненько. Такасу тем временем стоял на вершине склона и смотрел вниз с таким видом, будто его собирались казнить. Лыжи казались двумя длинными, непослушными досками, которые жили своей жизнью. — О-о-о, покатился, покатился! — закричал он, когда лыжи сами понесли его вниз. — И что дальше делать?! Китамура, проезжавший мимо, успел крикнуть: — Лавируй по спуску, наклоняясь в стороны! — В стороны?! Он попытался. Лыжи разъехались в разные стороны, он взмахнул руками и рухнул в сугроб, подняв тучу снега. — Ничего весёлого, — пробормотал он, лёжа на спине и глядя в небо. В этот момент мимо него пронёсся Лев — чёрная тень на фоне белого склона. Он почти не лавировал. Его тело было напряжено, как натянутая струна, и лыжи резали снег с тихим, зловещим шипением. Скорость — вот что имело значение. Скорость и адреналин. Ветер свистел в ушах, заглушая всё — мысли, вопросы, голоса. На несколько секунд ему стало почти хорошо. Почти. Вдруг он услышал крик Айсаки, которая неслась на санках откуда-то сбоку: — УЙДИ, УЙДИ, УЙДИ! Она успела закричать за секунду до того, как врезаться в Такасу, который всё ещё лежал на снегу. Сани подлетели вверх, сделали эффектный кувырок и рухнули в сугроб неподалёку. Тайга вылетела следом и приземлилась головой в снег. Лев остановился, развернулся и пошёл наверх, снимая лыжи на ходу. Когда он добрался до места, Тайга уже стояла и отряхивалась, а Такасу, потирая ушибленное плечо, пытался подняться. — Слышь, псина, ты что, у меня на пути стал?! — зло бормотала Тайга, сжимая кулаки. Такасу, всё ещё лёжа на снегу, возмутился: — Да кто бы говорил! Нечего людей на санях давить! — Не-не-не-не-не, тихо-тихо-тихо… — Лев встал между ними, подняв руки. — Не ссоримся. Здесь не надо искать виноватых. Тайга посмотрела на него снизу вверх — её глаза горели, щёки раскраснелись от мороза и гнева. — НО ВЕДЬ… — Всё, Тайга. — Он говорил ровно, но в его голосе прозвучало что-то такое, от чего она замолчала. — Ты не виновата, и он не виноват. Всё, на этом спор окончен. Он наклонился, поднял сани и протянул ей. Тайга взяла их, но перед тем как сесть, показала Такасу язык — быстро, по-детски. Потом оттолкнулась и поехала вниз, оставляя за собой две ровные полосы на снегу. Лев проводил её взглядом, потом ударил себя ладонью по лбу и пробормотал: — Хэх, девушки не меняются. Такасу наконец поднялся и, отряхивая снег с костюма, сказал: — Спасибо. Она бы меня убила. — Не убила бы, — ответил Лев, не глядя на него. — Она не такая. Он взял свои лыжи под мышку и пошёл вниз. Тайга уже ждала его у подножия склона. Она сидела на санях и смотрела на него — не зло, а скорее выжидающе. — Я, между прочим, и сама могу, — сказала она, когда он подошёл. — Не надо меня провожать. — Знаю, — ответил он. — Просто идём вниз. Он взял её лыжи в свободную руку, а другую протянул ей. Она посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, ту самую, которая когда-то ловила её кулаки, подхватывала за секунду до падения, вкладывала ключ. Мгновение поколебалась — и взяла. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки — холодные, но крепкие. Они пошли вниз по склону. Он нёс лыжи в одной руке, а другой держал её — не тянул, не вёл, просто держал. Она шла рядом, и её шаги были короче его, но он не торопился. Снег скрипел под ногами. Где-то вдалеке кричали чайки. Тайга смотрела на их переплетённые пальцы и думала о чём-то, о чём не решалась сказать. Лев смотрел прямо перед собой и думал о том, что идти — это единственное, что у него осталось. У подножия склона, у подъёмника, они встали в очередь. Лев отпустил её руку — и она сразу замёрзла. Тайга сунула её в карман и сказала, глядя куда-то в сторону: — Хох, Тайга-Тайга, зря ты так делаешь, ищешь виноватых. Поверь, на тебе вина в любом случае не лежит. Зачем тогда тебе искать виноватых? Впрочем, ладно. Ты, кстати, на лыжах что ли не умеешь кататься? Тайга вздохнула: — Хэх, лыжи — это так скучно. Какая радость в том, что напяливаешь две длинные доски и катишься по снегу? Лев улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась у него всё реже: — Если хочешь, я могу тебя научить. Тайга открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Их внимание привлёк конфликт между Ното и Кихарой. Кихара, вся красная от злобы, кричала: — ПОЧЕМУ ТЫ ВСЁ ВРЕМЯ ЛЕЗЕШЬ КУДА НЕ НАДО?! ЗАЧЕМ ВСЁ ВРЕМЯ МНЕ МЕШАТЬ?! ДОСТАЛ УЖЕ! ДОСТАЛ! Ното, поправляя очки и стараясь сохранять спокойствие, ответил: — ЭТО ТЫ ВСЁ ВРЕМЯ ЛЕЗЕШЬ! ПОСТОЯННО ХИТРИШЬ, ЛИШЬ БЫ ПОБЛИЖЕ К КИТАМУРЕ ОКАЗАТЬСЯ! Кихара, пытаясь скрыть неуверенность, сказала: — Не хитрю я… — Хитришь, точно говорю! — А ТЕБЯ ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ! — Мы действуем из лучших побуждений, ради нашего друга! Да, Харута? Харута, стоявший рядом и до этого момента увлечённо разглядывавший чей-то след на снегу, поднял голову: — Да. Стоп, а я тут при чём? Ното, скалясь на Кихару, сказал: — Прости уж, но все ваши уловки отвратительны и уже достали. Кихара закричала: — Что-о-о-о?! Как будто меня волнует, что достало такого придурка, как ты! Лев посмотрел сначала на одного, потом на другую — их крики, их эмоции, этот маленький шторм посреди снежного склона. «Они кричат. Спорят. Чувствуют. Всё это — шум. Когда-то и я был частью этого шума. Теперь — нет. Теперь я слышу только тишину внутри. И она громче всего». Его взгляд упал на Китамуру, который отчаянно пытался их успокоить, размахивая руками и что-то объясняя. Вдруг на Китамуру сзади залезла Минори — ловко, как обезьянка, — и сказала: — Ну-ну, народ, перестаньте ссориться! Ну, перестаньте ссориться! Хотя бы ради меня. Китамура, пошатнувшись под её весом, сбросил её со спины: — А почему ради тебя? Не понимаю. После чего отряхнулся и добавил: — В общем, успокойтесь. Спокойствие. Ами, стоявшая рядом и наблюдавшая эту сцену с ленивым интересом, заметила: — Да уж, Юсако. Ты от рождения такой тупой или просто притворяешься? Китамура развернулся к ней: — Хочешь что-то сказать? Скажи прямо. Нонако, поправляя шапку, добавила: — Нет, что-то не верится, что ты настолько глуп. Скорее жесток. Кихара заплакала — слёзы текли по её раскрасневшимся щекам, и она не пыталась их скрыть. Ното, увидев это, рухнул на руки Харуте без сил, словно влил всю свою энергию в этот спор. Тайга и Лев изумлённо смотрели на происходящее. Потом Лев тихо сказал: — Похоже, у нас в группе проблемы. Тайга кивнула и ничего не ответила. День тянулся долго. После обеда — снова катание, но уже без прежнего энтузиазма. Конфликт между Ното и Кихарой оставил осадок, и группа разделилась: девушки держались вместе, парни — отдельно. Только Минори пыталась быть мостиком между ними, но даже её энергия казалась сегодня какой-то приглушённой. Такасу провёл остаток дня, пытаясь освоить хотя бы поворот. Китамура давал ему советы — громко, энергично, — и к вечеру Такасу уже мог проехать десять метров, не упав. Это считалось прогрессом. Лев катался один. Он поднимался на вершину снова и снова, и каждый спуск был быстрее предыдущего. Ветер хлестал по лицу, адреналин гудел в крови, и на эти короткие минуты он забывал обо всём. Но когда он останавливался у подножия, пустота возвращалась — холодная и неумолимая. Вечером, когда солнце скрылось за вершинами и горы окрасились в сиреневые тона, всех созвали в столовую. В большом зале с деревянными балками и камином в углу пахло жареным мясом и рисом. Ученики расселись за длинными столами, и усталость после целого дня на морозе наконец взяла своё — даже самые громкие говорили вполголоса. Лев сидел в углу и ковырял палочками рис. Есть не хотелось. Он смотрел на пламя в камине — как оно пляшет, лижет поленья, — и думал: «Огонь. Живой. А я — нет. Я — как эти поленья. Уже сгорел. Просто ещё не рассыпался». Кто-то за соседним столом рассказывал страшную историю — про призрак лыжника, который до сих пор бродит по склонам. Кто-то смеялся. Кто-то спорил о завтрашних планах. Лев не слушал. «Да уж, день как обычно серый, без настроения. Если в таком духе пройдёт вся поездка, то жди беды». Он встал, на удивление Харуты, Тако и Ното, и отошёл в сторону, соврав им, что пойдёт в туалет. На самом деле ему нужно было побыть одному. Просто побыть одному. Он нашёл пустую комнату отдыха в конце коридора — маленькую, с диваном и окном, выходящим на склон. Сел на диван, и пружины жалобно скрипнули под его весом. За окном уже стемнело, и фонари вдоль трассы горели жёлтым светом, выхватывая из темноты участки снега и редкие фигуры запоздалых лыжников. «Столько вопросов, и никто не торопится давать мне на них даже косвенные ответы. Что происходило с Минорин? О чём разговаривали Тайга и Китамура на Новый год? Всё это странно, и мне не нравится, что я не знаю правды». Он тяжело вздохнул, будто на его плечах, словно у Атланта, лежало небо, которое он устал нести. Вдруг послышались шаги. Лёгкие, быстрые, с чуть заметным шарканьем — не Тайга. Он поднял голову. Минори стояла в дверях и смотрела на него. Её лицо было непривычно серьёзным. — Вздох — защитан! — сказала она, изображая пистолет из пальцев. Лев вопросительно посмотрел на неё, после чего поднялся: — Я как раз и хотел поговорить. Вот только зачем ты вышла? Минори почесала затылок и прошла в комнату, остановившись у окна: — Ну, я же обещала ответить на твой вопрос. Лев принял задумчивую позу, ожидая. Минори долго смотрела в окно, прежде чем заговорить: — Помнишь, на фестивале я говорила, что ты мне кое-кого напоминаешь? Лев молча кивнул. — Знаешь, у Тайги был старший брат. Он всегда заботился о ней и поддерживал её во всех её начинаниях. — А почему «был»? — голос Льва прозвучал ровно, но что-то в нём изменилось — какая-то тень пробежала по лицу. Минори опустила голову: — Он погиб. В автомобильной аварии. Тишина. За окном ветер качнул фонарь, и тени на стене дрогнули. — Теперь всё складывается на свои места, — медленно произнёс Лев. — Ты была привязана к её брату и к Тайге в том числе. Собственно, оттуда и взялось твоё чувство вины. Я правильно понимаю? Минори кивнула: — Почти. Тайга и я были очень привязаны к нему, и после его смерти мы поссорились… С тех пор я очень сильно боюсь потерять того, кто для меня дорог, и часто виню себя. Лев улыбнулся — не иронично, а как-то иначе, мягче: — Раз это и сейчас влияет на тебя, значит, ты до сих пор винишь себя за это. Знаешь, брат Тайги, похоже, был и вправду прекрасный человек. Но ты же не виновата в том, что он умер. «Виноват», «не виноват» — всё это относительные понятия, их не существует. Просто знай, что ты точно не виновата. Просто повторяй это себе, и когда-нибудь тебе станет легче. Минори тихо наклонила голову, борясь с недоверием. Её пальцы сжали край юбки, костяшки побелели. Потом она выдохнула — длинно, с облегчением, как будто сбросила груз, который несла слишком долго: — Лев, я хочу тебе верить, но что-то мне мешает. Но вообще, я постараюсь. Я сделаю так, как ты сказал. Лев тихо вздохнул, поднялся и направился к двери. Уже на пороге он обернулся: — А как звали старшего брата Тайги? — Усуга. Лев улыбнулся — на этот раз по-настоящему: — Такое прекрасное имя, но такая ужасная смерть. Он вышел. Его шаги гулко разносились по пустому коридору. Минори осталась у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле. «Просто знай, что ты не виновата». Она повторила эту фразу про себя — раз, другой, третий. Легче не стало. Но, может быть, станет. Когда-нибудь. Лев шёл по коридору. Его шаги звучали громко в вечерней тишине — тук, тук, тук, — как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного. Стены здесь были деревянными, и от них пахло смолой и старым лаком. Из-за дверей доносились приглушённые голоса — где-то смеялись, где-то спорили, где-то просто болтали перед сном. Он проходил мимо, не замедляя шага. «Усуга. Старший брат Тайги. Она никогда не говорила о нём. Как и я никогда не говорил о…» Он оборвал мысль. Не сейчас. Не здесь. Комната мальчиков встретила его теплом и запахом носков. Харута, Такасу, Ното и Китамура ещё не вернулись — видимо, всё ещё сидели в столовой. Лев снял куртку, повесил на спинку стула и лёг на футон, закинув руки за голову. Потолок был деревянным, и в щелях между балками темнели тени. «Интересно, каково это — быть мёртвым?» Его глаза зажмурились, и он зажался в позу эмбриона — колени к груди, руки вокруг головы. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Потом ещё одна. Голоса приближались. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились Китамура, Такасу, Харута и Ното. Они были возбуждены — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. — Лев, ты как? — Китамура первым заметил его, скрючившегося на футоне. — Ты там живой? — писклявым голосом спросил Харута, подходя ближе. — Мы волновались, Лев, очень-очень, — добавил Китамура. Лев встал и, протерев глаза, сказал: — Что? Китамура наклонился: — А? Ты что-то сказал? — Не-а, ничего. Китамура прищурился: — А точно ничего? Лев вздохнул. Потом сел и сказал: — Всё дело в Минори. Сегодня она рассказала мне секрет, от которого волосы встают дыбом. Она ведь обещала мне ответить. И он рассказал им всё — про Усугу, про аварию, про чувство вины, которое тянулось за Минори годами. Китамура сидел и слушал вдумчиво, не перебивая. Ното снял очки и протирал их краем рукава. Харута, кажется, даже перестал дышать. Когда Лев закончил, Китамура встал и сказал: — А теперь идём. Лев нахмурился: — Куда? И зачем? — Мне аж любопытно стало. — Не-не-не-не-не, ты что говоришь?! Я к девчонкам не полезу. Парни начали пытаться вытолкнуть Льва из комнаты — Ното тянул за руку, Харута подталкивал сзади, Китамура держал дверь. Лев упирался, цеплялся за футон, но в итоге сдался — не потому что не мог сопротивляться, а потому что устал. Они ушли, оставив его одного. Ами, проходившая мимо по коридору, увидела эту картину — Лев, стоящий в дверях и глядящий вслед удаляющимся парням. Она посмотрела на него, нахмурилась и пошла дальше. Так Лев и остался сидеть один в комнате. В его голове вспыхивала мысль одна за другой — быстрые, острые, как осколки стекла: «Что это со мной? Почему? Зачем?» — говорил его мозг, безжалостно не давая ему отдохнуть. Засыпая, он лишь смог посмотреть наверх — на деревянный потолок, на тени в щелях, — прежде чем его глаза наконец сомкнулись под воздействием сна. Мальчики тем временем проникли к девчонкам в комнату. Коридор был пуст и тих, только где-то далеко играла музыка. Ното крался первым, прижимаясь к стене. За ним — Харута, Китамура и, чуть поодаль, Такасу, который до последнего сомневался в этом предприятии. Ното толкнул дверь и театрально объявил: — Дамы, это вторжение! Мы собираемся… Но вдруг осёкся. Комната была пуста. Такасу вошёл следом и замер, оглядывая пространство. Его глаза расширились. — Однако что это за беспорядок?! Вещи были разбросаны повсюду: на полу валялись фены, косметички, журналы, носки. Лыжные костюмы висели на спинках стульев и на ручках дверей. Кто-то оставил открытую сумку, из которой вывалилась зубная щётка. Китамура положил руку на плечо Такасу: — Такасу, держи себя в руках, не надо тут прибираться. Но Такасу уже не слушал. Его пальцы дёргались, глаза горели тем самым огнём, который появлялся у него при виде беспорядка. Ното тем временем уже копался в вещах и, выудив голубую кофточку, поднял её над головой с победным видом. Харута нашёл мокрое полотенце и начал им размахивать, как флагом. — Ну всё, хватит уже, — Китамура попытался их урезонить, но его взгляд упал на Такасу, который подбирал с пола носки. — Такасу, вот уж не подумал бы. Такасу выпрямился, прижимая к груди два разных носка: — Нет, всё не так. Ты всё не так понял. Я просто терпеть не могу, когда вместе лежат разные носки. Хоть бы по-разному их положили. Дискуссию прервал звук открывающейся двери. Все четверо замерли. В комнату вошла Тайга — в пижаме, с полотенцем на голове, что-то напевая себе под нос. Мальчики, не сговариваясь, нырнули в шкаф. Дверца закрылась за ними с тихим щелчком. В шкафу было темно, тесно и пахло чужими вещами. Ното, прижатый к стенке, прошептал: — И почему именно Тайга?! Такасу зажал ему рот ладонью. Тайга, ничего не подозревая, прошла к столу, взяла бутылку с водой и начала пить. Но из-за того, что была растяпой, подавилась и закашлялась, пролив воду на пол. — Вот ведь, — сказала она. И начала вытирать татами полотенцем, а потом этим самым полотенцем — свою голову. Такасу, который наблюдал за этим через щель в дверце, еле сдержался, чтобы не закричать. Но молчал. Его пальцы вцепились в край полки. Тайга услышала шорох — или ей показалось? — и подошла к шкафу. В этот момент все замерли. Сердце Такасу колотилось где-то в горле. Ното зажмурился. Китамура поправил очки, хотя в темноте это было бесполезно. И вдруг дверь в комнату снова открылась. — А-а? Дверь открыта? — раздался голос Ами. Нонако спросила: — Интересно, Тайга уже вернулась? Тайга, стоявшая перед шкафом, не успела ничего сделать. Такасу схватил её за руку и рывком затащил внутрь. Дверца захлопнулась. В шкафу стало ещё теснее. Ами вошла и огляделась: — Как я и думала, никого… Такасу зажимал Тайге рот и шептал: — Прошу, помолчи хотя бы единственный раз. Тайга дёргалась, пыталась укусить его за руку, но он держал крепко. Нонако, расслабляясь после долгого дня, говорила: — Ах, как же было хорошо. Кихара, расчёсывая волосы, спросила: — Нонако, любишь ванну принимать, да? Её взгляд упал на Ами, которая сидела у зеркала и наносила крем на лицо: — Кстати, Ами, тебе бы для модных журналов сниматься. Гигантский успех гарантирован. Правда, никогда не стремилась в развлекательный бизнес? Минори, сидевшая на футоне и нюхавшая крем для рук, заметила: — Интересно, куда Тайга ушла? Она же раньше нас вернулась? Нонако хотела сказать что-то, но её перебила Кихара: — Неужели она отправилась к парням в одиночку? А сейчас, может быть, с Маруо? Нонако спокойно ответила: — Это, наоборот, ты преувеличиваешь. Ами же, не отрываясь от зеркала, сказала: — А вдруг они чем-то там со Львом занимались, а остальные их застукали? Такое возможно. Чем занимались? Кихара закричала: — А-а-а, будь так на самом деле, я бы этого не вынесла! Кроме того, вообще интересно, что творится в голове у Тайги. Её интересует Маруо? Нонако повернулась к Минори: — Кусиэда, что думаешь? Если Тайге выбирать между Львом и Маруо, кто ей больше по душе? Минори почесала затылок: — Ну, ответить на такой вопрос весьма затруднительно. Спроси Тайгу, как она вернётся. — С какого перепугу Тайга нам ответит?! Кусиэда, ты такая притихшая с тех пор, как мы вернулись. — Наверное, устала после лыж и просто спать тянет. — Уснуть сегодня даже не рассчитывай. У нас будут девичьи сплетни. Кихара подняла глаза к потолку, словно молясь: — Вот если бы у Льва всё получилось с Тайгой, такой исход решил бы все проблемы. В этот момент в голове Минори пролетел их разговор со Львом у школьных ворот — его вопрос, её уклончивый ответ. Она резко заволновалась, и это не укрылось от Ами. — Ай-та-та-та-та! И вот Минори погрузилась в пучины раздумий. Кихара повернулась: — А? Что это значит, Ами? Безумно волнующая тема? — Ты меня слышала? Прости, Минори, ты летала где-то в облаках, поэтому я ляпнула то, чего не стоило бы. Минори начала хмуро смотреть на Ами, а та продолжила: — Надо же, какой хмурый взгляд. Интересно, что подумал бы Такасу, если бы увидел, что его девушка так волнуется за другого? Раньше я думала, что ты просто дружишь со Львом. Просто из-за кое-кого он подавляет свои чувства к Тайге. Теперь же всё стало на свои места. Вот тот таинственный свет, о котором говорил Лев. И умеет же он маску надевать, верно? Сам себя обманывает. Значит, надо будет завтра об этом поговорить. Минори вскочила: — С чего ты взяла? Видела что ли? Видела или как?! Да что ты обо мне и о нём знаешь?! В души умеешь заглядывать?! Тебя это не касается. — Не касается? Ясно, да понятно. Значит, и твоё чувство вины не касается? — СКАЗАЛА ЖЕ: ДЕЛАЙ, ЧТО ХОЧЕШЬ! — Да уж, притворяться ты умеешь. Кихара, в недоумении от ссоры этих двух, закричала: — Перестаньте! Ами, что с тобой такое?! У нас тут поездка, радоваться надо, а вы тут разборки устраиваете! Нонако подтвердила: — Точно, Ами. Ты сейчас немного переборщила. Извинись, и всё уладится. Ами выдохнула и с явным усилием нацепила свою обычную маску: — Прости, Минори, заговорилась я. Забудь, ладно? Минори хлопнула в ладоши — и от былого хмурого лица не осталось и следа. Даже Ами была шокирована таким преображением. — Ладно, да будет так. Кихара, пытаясь разрядить обстановку, заметила: — А Тайги до сих пор нет. Наверное, лучше её поискать. Все согласились и вышли из комнаты. Дверь за ними закрылась. В шкафу стало тихо. Парни вместе с Тайгой вывалились из шкафа — красные, помятые, тяжело дышащие. Китамура встал и, поправив очки, сказал: — Похоже, мы стали свидетелями того, чего нам не полагалось видеть. Ното, прислонившись к стене, добавил: — Да, но, похоже, Кусиэда была немного… Харута развёл руками: — Да, и, похоже, только я ни фига не понял, из-за чего они ссорились. Такасу, всё ещё держась за ушибленную руку (Тайга таки укусила его), сказал: — Но мне хотелось бы узнать. Тайга стояла в стороне, её лицо было бледным. Она слышала всё — каждое слово, каждую колкость, каждое упоминание Льва. «Из-за кое-кого он подавляет свои чувства к Тайге». «Таинственный свет, о котором говорил Лев». Она не понимала, о чём идёт речь, но что-то внутри неё сжалось. — В любом случае, — сказала она, — мы ничего не видели и не слышали. Поняли?! Все закивали. Они вернулись в свою комнату — без Льва, который уже спал, свернувшись в позу эмбриона на футоне. Такасу, проходя мимо, поправил его одеяло. Лев не пошевелился. Ночью Тайга долго лежала без сна, глядя в потолок. Где-то за стеной шумел ветер. В комнате было холодно — или это ей только казалось. Она думала о том, что сказала Ами. О том, что чувствует Лев. О том, что она сама чувствует. И не находила ответов.