«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Он проснулся в четыре утра. Не от кошмара. Не от звука. Просто открыл глаза — и сна не было. Совсем. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и сознание включилось — резко, без перехода, без остатков сновидений. Только пустота. Только холод. Тело лежало на футоне. Тяжёлое. Чужое. Он чувствовал каждую точку соприкосновения с твёрдым полом — лопатки, позвоночник, пятки. Одеяло сбилось в сторону, и холод уже пробрался под свитер, под кожу, глубже. Он не пошевелился, чтобы поправить его. Просто лежал и смотрел в потолок. Темнота в комнате была не полной — сквозь щель в шторах пробивался уличный фонарь, и на деревянном потолке дрожал бледный прямоугольник света. Он смотрел на него. Прямоугольник не двигался. Он тоже не двигался. Минуты текли, и прямоугольник оставался на месте — застывший, как и он сам. Прошло пять минут. Или пятнадцать. Или полчаса. Время текло иначе — не минутами, а ощущениями. Холод в пятках. Дыхание — медленное, ровное, почти механическое, такое тихое, что если бы кто-то вошёл в комнату, он мог бы подумать, что на футоне лежит труп. Где-то рядом похрапывал Харута — ритмично, с присвистом, и этот звук был единственным доказательством того, что мир ещё жив. Ното заворочался во сне, что-то пробормотал — бессвязное, неразборчивое, — и затих. Китамура дышал глубоко и размеренно, как машина. Такасу лежал на спине, и его лицо, лишённое обычной хмурости, казалось почти детским. Он сел. Движение далось с трудом. Мышцы задеревенели за ночь, суставы отозвались глухой болью — не острой, а тупой, ноющей, как будто тело забыло, как двигаться. Он наклонился вперёд, упёрся руками в татами и замер в этой позе — сгорбленный, с опущенной головой, как человек, который только что пересёк пустыню и больше не может идти. Но он никуда не шёл. Он просто сидел. Прямоугольник света на потолке теперь оказался у него над головой, и он чувствовал его присутствие, не глядя. Пол под босыми ступнями был ледяным. Холод пронзил пятку — острой иглой, — поднялся по щиколотке, растёкся по голени и затих где-то в колене. Он не отдёрнул ногу. Просто отметил этот факт — холодно, — и забыл о нём. Холод стал частью его, как дыхание, как сердцебиение. Он не боролся с ним. Он принимал его. Он встал. Медленно. Сначала на четвереньки, потом на одно колено, потом выпрямился во весь рост — движение за движением, как в замедленной съёмке. Голова закружилась — темнота на периферии зрения сгустилась, поплыла, — и он схватился за стену, чтобы не упасть. Шершавая поверхность под ладонью. Холодная. Он постоял так несколько секунд, пережидая головокружение, чувствуя, как мир вокруг раскачивается, словно палуба корабля. Потом отпустил стену и сделал шаг. Первый шаг. Нога опустилась на татами — глухо, тяжело. Он покачнулся вперёд, и ему пришлось сделать ещё шаг, чтобы не упасть. Тело двигалось неуклюже, как плохо собранный механизм — руки болтались, ноги не слушались, спина была сгорблена. Он переставлял ноги — одну, другую, — и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой болью. Он шёл к своей сумке в углу комнаты, и эти несколько метров заняли у него, казалось, целую вечность. Он одевался в темноте. Медленно. Очень медленно. Свитер. Он взял его в руки и долго смотрел на него, прежде чем надеть. Ткань была грубой на ощупь — шерсть, слегка колючая. Он просунул голову в ворот, потом одну руку, потом вторую. Каждое движение требовало усилий — пальцы не слушались, они онемели от холода, и рукава цеплялись за запястья, не хотели натягиваться. Ему пришлось остановиться, встряхнуть руки, размять пальцы — и только потом продолжить. Куртка. Тяжёлая, с капюшоном. Он накинул её на плечи и застегнул молнию — медленно, зубчик за зубчиком. Металлический звук был слишком громким в предрассветной тишине, и он на секунду замер, прислушиваясь — не разбудил ли кого. Но храп Харуты не прервался. Закончив, он постоял ещё минуту, глядя в темноту. Потом наклонился за ботинками. Ботинки. Холодные. Жёсткие. Он сел на пол и начал зашнуровывать их — медленно, методично, как будто это было самое важное дело в мире. Петля за петлёй. Узел за узлом. Шнурки были ледяными на ощупь, и его пальцы скользили по ним, не сразу находя нужное положение. Первый ботинок. Второй. Он затянул шнурки слишком туго — почувствовал, как они впиваются в подъём стопы, — но не стал перевязывать. Боль была правильной. Боль была якорем. Он поднялся и пошёл к двери. В коридоре было темно и пусто. Только аварийные лампы горели — тусклые, оранжевые, — и их свет дрожал на стенах, как пламя свечи. Он пошёл по коридору, и его шаги звучали гулко, одиноко — тук, тук, тук, — как удары сердца в пустом пространстве. Стены здесь были деревянными, и от них пахло смолой и старым лаком. Где-то вдалеке капала вода — размеренно, монотонно, — и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как отсчёт секунд перед казнью. Он прошёл мимо комнаты девушек. Дверь была закрыта. За ней — тишина. Он на мгновение остановился. Там, за этой дверью, спала она — Тайга. Он знал это. Он знал, что она спит, свернувшись калачиком, прижимая к себе подушку. Он знал, что её дыхание ровное и спокойное. Он знал — и ничего не почувствовал. Просто отметил этот факт и пошёл дальше. Лестница. Ступени скрипели под его весом — жалобно, протяжно, и каждая ступенька издавала свой собственный звук: одна низкий, другая высокий, третья почти беззвучная. Он спускался медленно, держась за перила. Дерево было холодным и гладким. На первом этаже пахло кухней — вчерашним ужином, жареным мясом, — и этот запах вызвал смутное, почти забытое ощущение тошноты. Он прошёл мимо столовой, мимо закрытых дверей, мимо тёмных окон, за которыми ещё не рассвело. Выход на склон был не заперт. Он толкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом. Холодный воздух ударил в лицо — резкий, обжигающий, выбивающий слёзы. На секунду он зажмурился, а когда открыл глаза, мир стал чётче. Резче. Холоднее. Он вышел наружу. Снег лежал повсюду — белый, чистый, нетронутый. За ночь не выпало ни снежинки, и склон блестел в свете фонарей, как отполированный. Небо на востоке ещё только начинало сереть — бледная полоса над вершинами, такая тонкая, что её можно было принять за обман зрения. Звёзды ещё горели — редкие, далёкие, — но уже начинали гаснуть одна за другой. Он стоял и смотрел на них. Потом пошёл вверх. Первый шаг по снегу. Ботинок провалился — сначала по щиколотку, потом глубже. Снег был мягким, рыхлым, и идти по нему было тяжело. Он сделал второй шаг. Третий. Четвёртый. Его дыхание участилось, но он не останавливался. Он шёл вверх — медленно, размеренно, как машина, запрограммированная на движение. Он шёл долго. Очень долго. Каждый шаг требовал усилий. Снег был глубоким — местами по колено, местами выше, — и ему приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не застрять. Ботинки промокли почти сразу — холодная влага просочилась сквозь швы, — и пальцы ног онемели уже через десять минут. Он не замечал этого. Он просто шёл — шаг, ещё шаг, ещё, — и его дыхание вырывалось изо рта белёсыми облачками, которые тут же уносил ветер. Склон был пуст. Ни души. Только снег, только фонари, только тёмные силуэты подъёмников, застывших в неподвижности. Где-то вдалеке, у подножия, горели окна отеля — жёлтые прямоугольники света, — но они казались бесконечно далёкими, как звёзды, до которых не дотянуться. Он остановился на середине подъёма. Не потому что устал. Просто что-то заставило его замер — может быть, звук, может быть, ощущение. Он стоял и слушал. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина гор. Только ветер свистел где-то в кронах сосен, да снег скрипел под его ботинками, когда он переносил вес с ноги на ногу. Он стоял так минуту. Или две. Или пять. Время потеряло смысл. Потом он снова пошёл вверх. Он добрался до вершины склона, когда небо на востоке уже начало сереть. Здесь ветер был сильнее — он хлестал по лицу, забирался под капюшон, пробирал до костей. Лев остановился и огляделся. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась долина — тёмная, безмолвная, укутанная снегом. Отель был едва виден: несколько освещённых окон, тёмный силуэт на фоне гор. Всё это казалось нереальным. Декорацией. Он сел прямо на снег. Холод сразу пробрался сквозь одежду — сначала ягодицы, потом бёдра, потом поясница. Он не шевелился. Просто сидел и смотрел вниз. Так начался первый час. Первый час был самым тихим. Мир вокруг ещё спал. Даже ветер, казалось, затаил дыхание — только лёгкие порывы пробегали по склону, поднимая снежную пыль и тут же роняя её обратно. Звёзды на западе ещё горели — мелкие, колючие точки на тёмно-синем бархате. Он смотрел на них и не думал ни о чём. Его тело медленно остывало, но он не дрожал. Дрожь — это реакция живого. А он не был уверен, что всё ещё жив. Снег под ним начал подтаивать от остаточного тепла тела — тонкий слой влаги пропитал штаны, и холод стал мокрым, липким. Он чувствовал, как влага расползается по ткани, как холод подбирается к коже, но не шевелился. Его глаза были открыты. Он смотрел на долину внизу — на тёмные прямоугольники окон, на редкие огоньки, которые начали зажигаться в отеле (персонал просыпался, начинал готовить завтрак). Он видел это, но не осознавал. Звёзды начали гаснуть. Он следил за ними — не специально, просто его глаза были направлены в ту сторону, и он отмечал каждое исчезновение, как отмечают удары метронома. Одна звезда погасла. Потом другая. Третья. Четвёртая. Он считал их машинально, без интереса, просто потому что больше нечего было считать. Иногда он сбивался — на двадцатой, на тридцать пятой, — и начинал заново. Это было похоже на медитацию. Или на безумие. Он не различал. Прошёл час. Или больше. Он не знал. Второй час был медленным. Небо на востоке начало светлеть — сначала робко, неуверенно, словно солнце сомневалось, стоит ли вообще вставать. Серый цвет сменялся бледно-розовым, и звёзды гасли уже не по одной, а целыми созвездиями. Он смотрел, как исчезает Орион — тот самый, на который он когда-то показывал Тайге. «Видишь? Это его пояс. А это меч». Было это в прошлой жизни? Или вообще не с ним? Он не помнил. Холод поднялся выше — теперь он чувствовал его в бёдрах, в пояснице, в нижней части живота. Мышцы начали деревенеть. Если бы он попытался встать сейчас, ему пришлось бы приложить усилие — но он не пытался. Он просто сидел. Его руки лежали на коленях — ладонями вниз, — и пальцы уже не гнулись. Он посмотрел на них. Бледные. Синеватые у ногтей. Чужие. Он попытался сжать кулак. Пальцы едва двинулись — медленно, как будто сквозь воду. Он смотрел на это движение с отстранённым интересом, как смотрят на лабораторный эксперимент. «Вот так умирают. Не от боли. От холода. Просто засыпают. И ничего не чувствуют». Он не боялся. Это было хуже. Третий час принёс туман. Он наползал с низины медленно, как живое существо — сначала тонкие языки белого пара поползли по склону, обтекая деревья и камни, потом они сгустились, превратились в плотную пелену, которая скрыла подножие горы, отель, подъёмники. Мир сузился до нескольких метров вокруг него: белый снег, серый туман, тёмные силуэты сосен на границе видимости. Всё остальное исчезло. Он был один в этом тумане — и это было почти приятно. Почти. Туман скрадывал звуки. Голоса внизу стали глуше, гул подъёмника затих. Даже ветер, казалось, утонул в этой белой вате. Тишина стала абсолютной — такой глубокой, что он начал слышать собственное сердцебиение. Медленное. Размеренное. Слишком медленное. Он закрыл глаза. Никакой разницы. Открыл. Та же белизна. Граница между ним и миром стиралась. Он сам становился частью этого тумана — таким же бесформенным, таким же безмолвным. Склон начал оживать. Где-то внизу хлопнула дверь — звук, искажённый туманом, долетел до него приглушённым, как через вату. Голоса персонала — низкие, неразборчивые. Первые лыжники появились на трассах — он слышал шуршание лыж по насту, видел мелькающие в тумане яркие пятна курток. Они были там, внизу, в другом мире. Он был здесь. В тишине. В холоде. Солнце поднялось над горами, но его свет был размытым, неярким — туман скрадывал лучи, делая их призрачными. Тени от деревьев вытянулись, перечерчивая склон бледными полосами. Где-то вдалеке загудел подъёмник. Где-то засмеялись дети — их смех был резким, неуместным в этой тишине, и он резанул по ушам, но Лев не поморщился. Он просто сидел. Четвёртый час был самым странным. Он перестал чувствовать холод. Не потому что согрелся — наоборот, тело остыло настолько, что перестало посылать сигналы. Он знал, что это плохой признак. Знал и ничего не делал. Его лицо превратилось в маску — кожа натянулась на скулах, губы потрескались, и когда он попытался облизать их (машинально, по старой привычке), язык коснулся шершавой, жёсткой поверхности и не почувствовал ничего. Глаза были открыты. Он смотрел перед собой — но видел не склон, не туман, не деревья. Он видел что-то другое. Что-то, что было за пределами этого мира. «Что-то странное и ужасное», — подумал он. Не о тумане. О себе. Он моргнул. Ресницы смёрзлись, и движение причинило боль — короткую, острую, — но он даже не поморщился. Просто отметил: больно. И забыл. Он смотрел на свои руки — те самые, что лежали на коленях. Бледные. Синие. С инеем на костяшках. Они казались ему лапами мертвеца. «Если я сейчас умру, никто не заметит. Я просто стану сугробом». Эта мысль не пугала, а приносила странное успокоение. Он представил, как снег засыпает его — медленно, слой за слоем, — как его тело становится частью склона, как весной, когда снег растает, никто не найдёт его, потому что искать будет нечего. Он начал разговаривать с собой — не вслух, а мысленно, но очень отчётливо, как будто в его голове поселился кто-то другой. «Зачем ты здесь?» «Я жду». «Чего?» «Сам не знаю. Может быть, рассвета. Может быть, ничего». Этот внутренний диалог прерывался и возобновлялся, и он уже не мог отличить, где заканчивается его собственный голос и начинается чужой. Голос Красного? Нет. Красный предлагал удовольствие, предлагал забытьё. Этот голос не предлагал ничего. Он просто спрашивал. И не получал ответов. Вдруг — звук. Хриплый, скользящий звук лыж по насту. Кто-то поднимался к нему. Он не обернулся. — Эй, Лев, всё нормально? Голос Ами. Она остановилась в нескольких метрах и смотрела на него — на его неподвижную фигуру, на его застывшее лицо, на иней, покрывший его плечи и капюшон. Её зрачки расширились — то ли от страха, то ли от удивления. Она смотрела на него так, как смотрят на что-то, что не должно существовать. — Ты… ты сколько здесь сидишь? — спросила она, и её голос дрогнул. — Ты вообще живой? Он не ответил. Он продолжал смотреть в туман, в белую пелену, которая скрывала вершины, и думал о чём-то, чего не мог выразить словами. Ами ткнула его в плечо. Сильно. Её пальцы в перчатке вдавились в его куртку, но он даже не покачнулся. Она повторила — ещё раз, — и только тогда он медленно, очень медленно повернул голову в её сторону. Его глаза встретились с её глазами. Она отшатнулась. — Знаешь, по тебе не видно, — сказала она, и в её голосе была не насмешка, а что-то другое. Что-то похожее на ужас. Лев молча кивнул. Ами посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, — и Лев вдруг заговорил. Его голос был хриплым, чужим, слова выходили с трудом, как будто он разучился говорить за эти четыре часа: — Знаешь, я со вчерашнего дня думаю об этом: каково это — быть мёртвым? Зрачки Ами сузились. Она покрутила головой и, опустив её, сказала: — Сомневаюсь, что хорошо. Лев улыбнулся — одними губами, — и уже хотел ответить, но не успел. Позади них раздался шорох снега, и через секунду на склоне показались Тайга и Минори, несущиеся на санках прямо на них. — С ДОРОГИ! — закричала Тайга, но было поздно. Сани врезались в Ами, и через мгновение она уже лежала лицом в сугробе, а Тайга с хмурым видом отряхивала снег с шапки. — Ну вот же, сказала же: с дороги. Вскоре на место происшествия подъехал Такасу и спросил: — А что произошло? Ами закричала, вскакивая на ноги: — А-а-а-а-а! СКОЛЬКО ТЫ ЕЩЁ БУДЕШЬ ТАКОЕ ПОВТОРЯТЬ?! ДУРА, ЧТО ЛИ?! Тайга стряхнула снег с шапки: — Ну-у-у, я же извинилась. В гостинице угощу тебя мороженым. — Нет уж, слишком холодно! Минори подошла и попросила прощения. Ами оскалилась и начала орать: — За что извиняешься?! Нарочно же! Даже не сомневаюсь, что ты нарочно! Минори ответила: — Нет-нет, действительно не смогли остановиться. Ами оскалилась ещё сильнее: — Ты нарочно! Всё ещё не можешь забыть вчерашнее, да?! Мы разговаривали со Львом, поэтому ты решила мне помешать?! Минори нахмурилась: — Что?! Под «вчерашним» ты подразумеваешь то, что сама вчера напала?! Стоило мне забыть об этом, и ты сразу мне напоминаешь! Ами разозлилась и, подойдя к ней лицом к лицу, сказала: — Что ты говоришь?! Всё утро меня словно не замечала! Твоя самодовольная рожа меня достала, культуристка безмозглая! — Кто тут самодовольный?! ЗЛИШЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО ЗАВИДУЕШЬ! Минори толкнула Ами, та пошатнулась и закричала: — АХ ТЫ! И ударила её по лицу. Минори ответила тем же — сильнее, сбив очки с её головы. — По лицу не бьём, культуристка! — Ты же вроде не собиралась в актрисы! Лев схватил Ами, которая билась в его руках, пытаясь ударить то его, то Минори. Тайга схватила Минори и держала её сзади. — Всегда тебя терпеть не могла таких, как ты! Как же ты меня достала! Ното издали заметил: — Что-то там явно не так. Харута подметил: — Продолжение вчерашней ссоры? Китамура закричал: — Идиоты! Нечего стоять и смотреть! Давайте за мной! Лев еле сдерживал Ами, которая кричала: — Ненавижу! Терпеть тебя не могу! Из-за того, что он не выспался, им овладела слабость — та самая, что копилась четыре часа на морозе, — и он выпустил Ами из рук. Она со всей силы ударила Минори, которая от импульса врезалась в Тайгу, державшую её сзади. Тайгу отбросило к краю склона, и она покатилась вниз, исчезая в тумане. Никто этого не заметил. Все были заняты — разнимали Ами и Минори, кричали, толкались. Лев стоял, пошатываясь, и пытался восстановить дыхание. Его голова кружилась, перед глазами всё плыло. И вдруг — тишина. Не снаружи — внутри. Он осознал. Тайги не было. — А где Тайга?! — его голос прозвучал глухо, почти чуждо. Он повернулся к склону, к тому месту, где она стояла секунду назад. Там был только снег. Только пустота. — ТАЙГА, ОТЗОВИСЬ! В ответ — тишина грозного горного массива. Только ветер завывал где-то вдалеке. К месту уже подбегали одноклассники. Китамура спрашивал: — Лев, что тут?! Харута вторил: — Что тут такое творится?! Китамура рявкнул: — Прекратите сейчас же! Когда Ами и Минори наконец разняли, к толпе присоединилась учитель Юри: — Что с вами такое стряслось?! Но Лев уже не слушал. Ветер усилился, и снег начал падать — сначала редкими хлопьями, потом всё гуще. Он сжал кулаки и сказал: — Вы как хотите, но даже если эта вьюга перерастёт в буран, я всё равно буду её искать. Если имеете что-то против, идите к чёрту. Он надел капюшон и пошёл вниз по склону, туда, где исчезла Тайга. Минори надела капюшон и сказала: — Жуткая буря надвигается. Но я тоже пойду её искать. Они шли уже час. Или два. Или три. Время потеряло смысл. Ветер стал невыносимым — он хлестал по лицу, сбивал с ног, завывал в ушах так, что заглушал собственные мысли. Снег падал стеной, и видимость стремилась к нулю. Лев шёл первым, проваливаясь по колено в снег, и каждый шаг давался с усилием. Минори — за ним, молча, не жалуясь. Они прочесали весь склон. Каждый метр. Каждую расщелину, каждую выемку в снегу, каждое тёмное пятно, которое могло оказаться её телом. Они кричали её имя — снова и снова, пока голоса не осипли до хрипа. Тишина была единственным ответом. Лев думал. Его мысли были обрывочными, хаотичными, но в них была одна нить — Тайга. Только Тайга. Всё остальное исчезло: холод, усталость, пустота внутри. Осталась только она. «Где ты? Где ты? Где ты?» Они шли и шли. Ветер выл, снег слепил глаза. Он спотыкался о камни, о корни деревьев, проваливался в ямы, но поднимался и шёл дальше. Минори молчала, но он слышал её дыхание — тяжёлое, прерывистое. Она устала. Но не жаловалась. Они проверили каждую расщелину, каждую выемку в снегу, каждое тёмное пятно, которое могло оказаться её телом. Ничего. Только снег. Только ветер. Только тишина. — Тайга! — кричал он, и его голос уносило ветром. — Тайга! Ответа не было. Он остановился, тяжело дыша. Пар от дыхания смешивался со снегом. Минори подошла ближе и тронула его за плечо. — Мы найдём её, — сказала она. — Обязательно найдём. Он кивнул, но ничего не ответил. Они пошли дальше. Время тянулось бесконечно. Снегопад усиливался. Ветер сбивал с ног. Но они шли. Наконец, когда уже начало темнеть, они наткнулись на траншею в снегу — длинный след, уходящий вниз, к обрыву. Он был наполовину занесён, но всё ещё заметен. Судя по толщине и размеру, по нему скатилось что-то маленькое. Минори первой заметила его: — Лев, смотри! Он подошёл, опустился на колени и провёл рукой по краю траншеи. Снег был рыхлым, но форма сохранилась. Да. Это она. Китамура, догнавший их, тоже увидел след. Лев выпрямился и сказал: — Чёрт бы побрал вас, придурки! Я уже догадался, как это произошло. — Я полезу вниз, — добавил он и, не дожидаясь ответа, начал спускаться. Склон был крутым. Снег осыпался под ногами, и ему приходилось цепляться за ветки, за камни, за что угодно. Он скользил, падал, поднимался и снова шёл вперёд. Его мысли путались. «Зачем я это делаю? Почему-то мне кажется, что это должно происходить не со мной. Но с кем?! Чьё место я занимаю?! Почему я ощущаю чувство, что уже видел это?! Почему?!» В его голове всплыли воспоминания — странные, чужие, не его. Рюдзи, несущий Тайгу на спине в снежную бурю. Тайга, что-то бормочущая ему на ухо. Но Рюдзи сейчас не было с ними. Эта сцена принадлежала другой истории, другому миру. Почему-то Льву показалось, что это нечто не от мира сего. «Неужели я… Что вообще я такое?!» — вспыхнуло у него в мыслях. Но он отогнал эти мысли. Его голову занимал лишь один человек — Тайга. Спускаясь, он думал про себя: «Я не могу позволить себе оставлять её на произвол судьбы. Из-за моей глупости, нет — из-за нашей общей глупости, она сейчас лежит внизу. Тайга, жаль, что ты лишь очередное препятствие. Возможно, ты тот самый порок, что я не мог преодолеть волей». Внизу, у подножия обрыва, он увидел её. Тайга лежала в снегу — маленькая, скрюченная, наполовину занесённая. Её лицо было бледным, на лбу запеклась кровь. Глаза закрыты. Она не двигалась. Лев бросился к ней, проваливаясь в снег, падая, снова поднимаясь. Его сердце колотилось где-то в горле — не от страха, не от паники, а от чего-то другого. Чего-то, чему он не мог подобрать названия. — ТАЙГА, ОЧНИСЬ! В ответ — лишь неявное бормотание. Её губы шевелились, но слов было не разобрать. — Болит… навернулась… холодно… Эти слова бесконечным эхом отдались в голове у Льва, словно он уже слышал их когда-то. В этот момент ему показалось, что не он поднимает Тайгу и берёт себе на плечи. Это делал кто-то другой. Кто-то, кто должен был быть здесь вместо него. Он улыбнулся — криво, горько. — Ясно. Всё теперь ясно. Значит, вот чьё место я занимаю. Но он ведь уже обрёл счастье с Минори, ведь так? Не знаю, не хочу знать. Но хочу попробовать. Даже если это не моя игра, а я — незваный гость, что играет теми же фигурками, я хочу попробовать. Я хочу это испытать. Он поднял её на плечи. Она была лёгкой — слишком лёгкой для человека. Снег скрипел под его ботинками, ветер хлестал по лицу, но он шёл. Он должен был идти. Неся Тайгу на плечах, он услышал её тихий ропот: — Лев? Китамура?.. Я тебя с Львом перепутала в такой момент. Лев бы обязательно помог бы. Прости, прости меня, Китамура. Молитва богу разбитых сердец так и не подействовала. Моё желание так и не осуществилось — полностью избавиться от этого чувства, стать сильнее. Совсем не осуществилось. Но почему же? Мои чувства ко Льву… Я люблю его. Лев замер. На секунду. Всего на одну секунду. «Я люблю его». Слова повисли в воздухе, перекрывая вой ветра, заглушая всё — боль, холод, пустоту. Он слышал их. Он не мог не слышать. Его сердце сжалось. Он закрыл глаза, а когда открыл, мир был прежним. Только что-то изменилось. Что-то, чему он не мог подобрать названия. «Знаешь, Тайга, а я ведь тоже когда-то боролся против этого. Но боюсь, это просто бесполезно. Нужно играть умнее. Знаешь, а ведь я тоже тебя люблю. Но боюсь, что всё это ничтожно. Тот свет, что я увидел тогда… Ведь он до сих пор светит. И пока я не достигну его, весь мир, вся моя жизнь будут лишь тьмой. Прости, но в жизни будет ещё много людей, подобных мне. Я лишь хочу, чтобы у тебя был выбор. Меня уже не спасти. Если ты увянешь рядом со мной, подобно Джульетте, я не возражаю. Сколько душ я уже храню в своём огромном шкафу? Их голоса до сих пор не дают мне спать по ночам. И твой голос будет лишь частью этой симфонии мёртвых тел. Твоя жизнь — в твоих руках». Он шёл вверх по склону, и её тело становилось всё тяжелее с каждым шагом. Или это не её тело? Или это что-то другое? Он не знал. Он просто шёл. Наверху их уже ждали. Китамура помог поднять Тайгу, кто-то вызвал врача. Минори стояла рядом, и её лицо было бледным. Ами молчала, опустив голову. Такасу что-то говорил, но Лев не слышал. Его уши всё ещё были забиты ветром. Тайгу унесли. Лев остался стоять на склоне, глядя ей вслед. Снег всё падал — тихо, мирно. Холодно. Очень холодно. Но он не чувствовал этого. Вечером, в комнате, он лежал на футоне и смотрел в потолок. Тот же самый прямоугольник света. Те же самые тени. Всё было как вчера. Только что-то изменилось. Он закрыл глаза. «Я люблю его». Эти слова звучали в его голове снова и снова, как заезженная пластинка. Он не мог их остановить. И не хотел. «Знаешь, Тайга, а ведь я тоже тебя люблю». Но она не слышала. И, наверное, никогда не услышит.