«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Ночь опустилась на горнолыжный курорт, укрыв его тишиной и холодом. Метель, бушевавшая весь день, наконец стихла, оставив после себя сугробы в человеческий рост и звенящую, абсолютную тишину. В отеле было тепло, но тревога, повисшая в воздухе, делала это тепло почти неуютным. Где-то в глубине здания, в комнате для персонала, Юри разговаривала по телефону — её голос, приглушённый расстоянием, то поднимался до взволнованных нот, то падал до усталого шёпота. Она звонила матери Тайги. Лев сидел в коридоре на деревянной скамье у двери, за которой лежала Тайга. Скамья была жёсткой, неудобной, и каждые несколько минут он менял положение, пытаясь устроиться так, чтобы не затекала спина. Это не помогало. Врач — пожилой мужчина с уставшими глазами и морщинистыми руками — осмотрел её сразу после того, как Лев вынес её из снега. Он сказал что-то про сотрясение, про ушибы, про переохлаждение, но Лев запомнил только одно: «Жить будет». Всё остальное было шумом. Теперь он сидел в коридоре и смотрел в одну точку на стене — там, где обои чуть отошли от стены, образуя крошечный пузырь. Он смотрел на этот пузырь уже, наверное, час. Его руки лежали на коленях — те самые руки, которые несколько часов назад были синими от холода, а теперь снова стали бледными, но живыми. На костяшках правой руки темнела ссадина — он рассадил её, когда спускался по склону, цепляясь за камни. Он не помнил, когда именно это случилось. Боль была тупой, далёкой, почти чужой. Минори сидела рядом. Она не ушла, сколько бы её ни просили. Её лицо было бледным, глаза красными — то ли от усталости, то ли от слёз. Волосы, влажные после душа, прилипли к вискам. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и молчала. Иногда её плечи вздрагивали — беззвучно, почти незаметно. Лев не утешал её. Он знал, что слова сейчас бесполезны. Но он не уходил. Они сидели вдвоём в этом пустом коридоре, и тишина между ними была не враждебной — скорее, общей. Как будто они оба несли один и тот же груз и молча признавали это. Рюдзи появился около полуночи. Его шаги — тяжёлые, уставшие — раздались в коридоре раньше, чем он сам. В руках он держал две кружки с чаем. Пар поднимался над ними, и запах травяного сбора на мгновение перебил больничный запах лекарств. — Выпейте, — сказал он, протягивая кружки. Его лицо, обычно такое грозное, сейчас выражало только усталость и тревогу. Под глазами залегли тени, а шарф был повязан кое-как — видимо, он одевался в спешке. — Не хочу, — сказал Лев. — Выпей. Ты весь день на морозе. Лев взял кружку. Чай был горячим — это было почти приятно. Он сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по горлу и опускается в грудь. Вторую кружку Рюдзи протянул Минори. Она взяла её обеими руками, но пить не стала — просто держала, грея пальцы. — Как она? — спросил Рюдзи. — Спит, — ответил Лев. — Врач сказал, сотрясение и переохлаждение. Угрозы нет. Рюдзи выдохнул — длинно, с облегчением. Потом сел на скамью рядом с Минори. Он не говорил ей ничего — просто взял её за руку и держал. Его большая ладонь накрыла её холодные пальцы, и она не отдёрнула. Так они сидели втроём — Лев, Минори и Рюдзи, — и тишина была наполнена невысказанными словами. Прошло ещё полчаса. Или час. Лев не следил за временем. Он смотрел на дверь, за которой лежала Тайга, и думал о том, что она сейчас видит во сне. Видит ли она что-то вообще? Или только темноту? Он надеялся, что темноту. Темнота — это покой. Темнота — это отсутствие боли. Минори вдруг заговорила. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в ночной тишине он прозвучал отчётливо: — Это я виновата. Лев повернул голову. Минори смотрела в пол. Её пальцы, сжимавшие кружку, побелели. — Если бы я не начала спорить с Ами… Если бы я просто отошла… Она бы не упала. Она была рядом со мной, а я её не удержала. Я капитан, я должна была… — Нет, — сказал Лев. Одно слово. Без интонации, без эмоции. Просто констатация факта. Минори подняла голову и посмотрела на него. Её глаза были полны слёз, но он не отвёл взгляда. — Виноватых здесь нет, — продолжил он ровно. — Если бы я сел чуть поодаль, вы бы не врезались в Ами, и ссоры бы не произошло. Если бы Ами не начала тот разговор, Минори бы не вспылила. Если бы Тайга стояла на шаг левее, она бы не упала. Это можно продолжать бесконечно. Обстоятельства на то и обстоятельства, чтобы от них что-то зависело. Вопрос вины — слишком относительная вещь, чтобы тратить на него силы. Минори смотрела на него, не мигая. Рюдзи тоже поднял голову. В коридоре было тихо — только ветер за окном. — Ты… ты правда так думаешь? — спросила Минори. — Это не вопрос веры, — ответил Лев. — Это факт. Ты не виновата. Я не виноват. Ами не виновата. Это просто случилось. И теперь мы здесь. Минори опустила голову. Её плечи затряслись. Рюдзи обнял её — неловко, неуклюже, но крепко. Она уткнулась лицом в его плечо и заплакала — беззвучно, только плечи вздрагивали. Лев смотрел на них. Он чувствовал что-то странное — не облегчение, не благодарность, а скорее отстранённое наблюдение. Его слова были правдой. Он знал это. Но где-то под этой правдой, под слоем холодного анализа, что-то всё равно саднило. Не вина. Что-то другое. Он не стал копаться. Не сейчас. Так прошла ночь. Рюдзи ушёл около двух — ему нужно было хоть немного поспать перед завтрашним отъездом. Минори осталась. Она сидела рядом со Львом и молчала. Иногда она задрёмывала, уронив голову на грудь, но тут же просыпалась и выпрямлялась. Лев не спал. Он сидел и смотрел на дверь. Мысли текли медленно, обрывочно. Иногда они останавливались совсем — и тогда была только тишина. Только холод. Только бесконечное ожидание. Утро пришло незаметно. Сначала за окнами начало сереть, потом серый цвет сменился бледно-розовым, и наконец солнечные лучи пробились сквозь облака и залили коридор холодным январским светом. Лев смотрел на то, как свет ползёт по полу — сначала робко, потом всё увереннее, — и думал о том, что ночь закончилась. Она выжила. Она будет жить. Вскоре приехали врачи. Двое — мужчина и женщина, в белых халатах поверх тёплых курток. От них пахло морозом и больницей. Они вошли в комнату Тайги, и дверь закрылась за ними. Лев остался в коридоре. Он слышал приглушённые голоса, но не разбирал слов. Прошло двадцать минут. Или тридцать. Или сорок. Время тянулось бесконечно. Наконец дверь открылась. Врачи вышли с серьёзными лицами. Юри, стоявшая рядом, что-то записывала в блокнот. Её лицо было бледным, но голос — твёрдым. Она подошла ко Льву. — Её заберут в больницу, — сказала она. — Нужно более тщательное обследование. Сотрясение может быть серьёзнее, чем мы думаем. Плюс переохлаждение. Врачи хотят провести томографию. — Я поеду с ней, — сказал Лев. Юри посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Она хотела что-то сказать — может быть, возразить, может быть, спросить, — но передумала. Просто кивнула. — Хорошо. Ты поможешь. Остальные собирались уезжать на автобусе. Лев вышел на улицу, чтобы попрощаться. Утренний воздух был холодным и прозрачным. Солнце уже поднялось над горами, и снег сверкал так, что приходилось щуриться. Автобус стоял на парковке, и ученики по одному заходили внутрь, оставляя на снегу цепочки следов. Харута подошёл первым. Его лицо было непривычно серьёзным. — Ты это… передавай Тайге привет, — сказал он, потирая замёрзший нос. — Скажи, что без неё скучно. И что она должна поправиться. И что я… ну, в общем, передай. — Передам, — сказал Лев. Ното, стоявший рядом, молча кивнул. Китамура подошёл и положил руку Льву на плечо. — Ты сделал всё, что мог. Теперь её жизнью займутся врачи. А ты… отдохни. Ты выглядишь хуже, чем она. — Я в порядке. — Ты всегда так говоришь, — Китамура слабо улыбнулся. — Но я тебе не верю. Береги себя. И звони. Мы будем ждать. Ами стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тени — она тоже не спала. Когда Лев встретился с ней взглядом, она быстро отвела глаза, но потом, словно передумав, подошла. — Я не хотела, чтобы так вышло, — сказала она тихо. — Я не думала, что она… ну, ты понимаешь. — Знаю, — сказал Лев. Ами кивнула и быстро пошла к автобусу, не оборачиваясь. Её каблуки проваливались в снег, и она чуть не споткнулась, но удержалась. Такасу и Минори вышли последними. Минори подошла ко Льву, и он заметил, что она снова плакала — глаза были красными, а ресницы слиплись. — Ты позвонишь? — спросила она. — Позвоню. — Мы будем ждать. Она обняла его — быстро, почти невесомо, — и пошла к автобусу. Такасу пожал ему руку — крепко, по-мужски, — и пошёл следом. Лев стоял и смотрел, как автобус выезжает с парковки, оставляя за собой две тёмные полосы на снегу. Когда он скрылся за поворотом, Лев развернулся и пошёл к машине скорой помощи, где уже ждали Юри и Тайга. Дорога до больницы заняла несколько часов. Лев сидел в машине скорой помощи рядом с носилками, на которых лежала Тайга. В салоне пахло лекарствами и бензином. Монотонный гул двигателя смешивался с писком приборов, отслеживающих её пульс. Лев смотрел на её лицо — бледное, неподвижное, — и пытался представить, что она видит во сне. Может быть, тот самый сон, который она рассказывала ему в декабре? Про Санту? Про подарок под ёлкой? Он надеялся, что да. Он надеялся, что её сны — светлые. Юри сидела напротив и что-то писала в блокноте — формальности, звонки, договорённости с больницей. Время от времени она поднимала голову и смотрела на Льва, но ничего не говорила. Он был благодарен ей за это молчание. Больница встретила их запахом лекарств и белизной стен. Тайгу сразу увезли на обследование — томография, рентген, анализы, — а Льва и Юри попросили подождать в коридоре. Юри села на скамью и достала телефон. Ей нужно было позвонить матери Тайги. Лев отошёл к окну. Коридор был длинным и пустым. Где-то вдалеке гудел аппарат, где-то хлопнула дверь. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым — кажется, лекарствами. Он смотрел в окно на заснеженный больничный двор и думал о том, что всё это — белые стены, белые халаты, белый снег за окном — сливается в одну бесконечную белизну. Как в тот день, когда он сидел на склоне. Как в ту ночь, когда он стоял на балконе. Белизна. Пустота. Холод. Юри закончила разговор и подошла к нему. — Её мать приедет завтра утром, — сказала она. — Она была… взволнована. Но я всё объяснила. Лев кивнул. Он не знал, что сказать. Он вообще в последнее время не знал, что говорить. Прошёл час. Или два. Он не считал. Наконец врач вышел и сказал, что Тайгу перевели в палату. Сотрясение средней тяжести, переохлаждение, ушибы — но угрозы жизни нет. Лев выслушал это молча, потом спросил, можно ли к ней. — Она спит, — сказал врач. — Но вы можете посидеть рядом. Только тихо. Лев кивнул и пошёл в палату. Она лежала на кровати — маленькая, бледная, с забинтованной головой. Бинт был белым, и на виске, прямо под ним, темнел синяк — багровый, с жёлтыми краями. Её глаза были закрыты. Дыхание — ровное, спокойное. Руки лежали поверх одеяла — маленькие, с обломанными ногтями, с ссадиной на тыльной стороне ладони. Он вспомнил, как она говорила: «У меня руки дрожат, поэтому фотографии получаются размытые». Это было так давно. В другой жизни. Он сел на стул рядом с кроватью и стал смотреть на неё. Время потекло иначе. Он смотрел на её лицо — на бледные щёки, на потрескавшиеся губы, на ресницы, которые чуть подрагивали во сне. Он смотрел на её грудь, которая мерно поднималась и опускалась под одеялом. Он слушал её дыхание — ровное, спокойное, — и боялся, что оно прекратится. Страх был иррациональным. Врач сказал, что угрозы нет. Но страх оставался. Он опустил взгляд на свои руки. Те самые руки, которые вынесли её из снега. Те самые, которые когда-то ловили её кулаки, подхватывали за секунду до падения, вкладывали ключ в замочную скважину. Теперь они лежали на коленях — бесполезные. Ссадина на костяшках запеклась кровью. Он смотрел на неё и думал: «Вот след. Единственное, что осталось. Всё остальное — шум». В груди что-то сжалось — тупой, ноющий груз. Он не анализировал его. Просто принял как данность. Как холод. Как тишину. Телефон зазвонил внезапно. Вибрирующий звук разорвал тишину, и Лев вздрогнул. Он достал телефон из кармана — на экране высветилось: «Такасу». Он вышел в коридор и ответил. — Да. — Лев! — голос Рюдзи был взволнованным. — Как она? Мы все волнуемся. Автобус только приехал, все спрашивают. Минори места себе не находит. Даже Харута притих, а это плохой знак. — Жива, — сказал Лев. — Сотрясение. Ушибы. Переохлаждение. Врач говорит, угрозы нет. Завтра приедет её мать. — Слава богу. — Рюдзи выдохнул, и в его голосе послышалось облегчение. — А ты как? — Нормально. — Ты всегда так говоришь. Лев промолчал. Он стоял в больничном коридоре, прислонившись плечом к холодной стене, и смотрел на белый потолок. — Минори передаёт, чтобы ты держался, — продолжил Рюдзи. — И Китамура тоже. Он сказал, что школьный совет готов помочь, если что-то нужно. И Харута что-то орёт на заднем плане про то, чтобы ты возвращался скорее, а то без тебя скучно. Ното просил передать, что записывает всё в блокнот. Даже это. Лев почувствовал, как уголки его губ чуть дрогнули. Не улыбка — так, тень улыбки. — Спасибо. Передай им, что всё в порядке. — Ты позвонишь, когда будут новости? — Позвоню. — Лев. — Рюдзи помолчал. — Ты не виноват. Слышишь? Это несчастный случай. Ты сделал всё, что мог. Ты её вытащил. Ты спас ей жизнь. Если бы не ты, она бы замёрзла там, внизу. — Это не вина, — сказал Лев ровно. — Это обстоятельства. Обстоятельства сложились так, что я оказался ближе всех. Обстоятельства сложились так, что я смог её найти. Если бы я сел на метр левее, всё могло быть иначе. Но я сел там, где сел. Вот и всё. Рюдзи замолчал. На том конце провода было слышно только дыхание. — Ты странный, — сказал он наконец. — Знаю. — Но ты прав. Наверное. Береги себя, Лев. — Ты тоже. Лев сбросил звонок и вернулся в палату. Тайга не пошевелилась. Её дыхание оставалось ровным. Он смотрел на неё ещё час. Или два. Или три. Потом он собрался и ушёл. Это было не бегство. Он просто знал, что должен идти дальше. Его путь лежал вперёд, а она… она была препятствием. Или нет. Сейчас это не имело значения. Он сделал то, что должен был. Теперь пора было возвращаться к себе. Он вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь, и пошёл по коридору. Его шаги звучали гулко в больничной тишине. У выхода его остановила медсестра. Молодая, с уставшим, но добрым лицом, она держала в руках планшет и явно собиралась заполнять какие-то бумаги. Её звали Ямада-сан — это было написано на бейджике, приколотом к карману халата. — Простите, — окликнула она его. — Вы тот молодой человек, что приехал с девушкой? С Айсакой-сан? — Да. — Вы её парень? Вопрос повис в воздухе. Лев почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — коротко, беззвучно. Но ответ был очевиден. — Нет, — сказал он. — Просто друг. Медсестра посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Она видела, как он сидел у её кровати. Видела его лицо. Видела его руки, сжатые в кулаки. Видела ссадину на костяшках и тени под глазами. — Понимаю, — сказала она мягко. — Просто друг. Вы давно её знаете? — С прошлой весны. — И всё это время… просто друг? Лев не ответил. Он смотрел куда-то мимо неё, на белый больничный потолок. — Она говорила о вас, — вдруг сказала медсестра. — Ну, не прямо. Когда её везли на обследование, она была в полузабытьи. Бормотала что-то. Имя. Кажется, ваше. Лев почувствовал, как что-то дрогнуло в груди. Он ничего не сказал. — Вы не хотите дождаться, пока она проснётся? — спросила медсестра. — Нет, — сказал Лев. — Так будет лучше. Медсестра посмотрела на него ещё раз, потом покачала головой и сделала пометку в планшете. — Как знаете. Но если передумаете — вы знаете, где она. Лев кивнул и вышел. Домой он добрался уже затемно. Улицы были пусты, фонари горели жёлтым, и их свет отражался в замёрзших лужах. Он вошёл в квартиру, снял ботинки, повесил куртку. Прошёл в комнату и сел на диван. Квартира была пустой и тихой. Той самой тишиной, которую он так хорошо знал. Только теперь она казалась другой — не привычной, а гнетущей. Он смотрел в стену и думал о том, что где-то там, в больничной палате, лежит она. И он не рядом. Он должен был уйти. И ушёл. Но легче не стало. Ему было неспокойно. Он знал, что должен был уйти. Знал, что это правильно. Но это знание не приносило облегчения. Тайга открыла глаза. Потолок был белым. Не деревянным, как в отеле, а именно белым — ровным, чистым, больничным. Пахло лекарствами. Где-то пищал аппарат — размеренно, монотонно. Она попыталась пошевелиться, и тело отозвалось болью — глухой, ноющей, разлитой по всему телу. Голова гудела. Лоб был забинтован. Рука — та, что с ссадиной, — была заклеена пластырем. Она повернула голову. Стул рядом с кроватью был пуст. Но на нём лежало что-то. Она пригляделась. Её шарф. Тот самый, который он отдал ей у входа в спортзал. Тот самый, в который она куталась в Рождество. Кто-то принёс его сюда и оставил на стуле. «Он был здесь. Я знаю, что он был здесь». Она не помнила, как оказалась в больнице. Не помнила, как её везли. Только обрывки — вой ветра, холод, его голос. «Тайга, очнись!» Его руки, несущие её вверх по склону. Его дыхание — тяжёлое, прерывистое. И ещё — слова. Она помнила слова. Она помнила, что сказала ему. «Я люблю его». Она сказала это вслух. Она призналась. И он слышал. Она закрыла глаза. «Он ушёл. Снова ушёл». В палату вошла медсестра — та самая, Ямада-сан. — О, вы проснулись! Как вы себя чувствуете? — Нормально, — сказала Тайга, и её голос прозвучал хрипло. — Где Лев? — Лев? — медсестра нахмурилась, потом её лицо прояснилось. — А, тот молодой человек. Он ушёл. Примерно час назад. Сказал, что вы просто друзья. Но он просидел у вашей кровати несколько часов. Не двигался. Я предлагала ему чай, но он отказался. «Просто друзья». Тайга закрыла глаза. — Понятно, — сказала она. И ничего больше. Медсестра проверила капельницу, сделала пометку в планшете и вышла. Тайга осталась одна. Она смотрела в белый потолок и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. «Просто друзья». Он сказал это. Или это она сама себя убедила? Она не знала. Но от этих слов было больнее, чем от ушибов. Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений. Вечером того же дня в палату вошла Юри. Она выглядела уставшей — тени под глазами, растрёпанная причёска, — но держалась бодро. — Айсака, как ты? — Жить буду, — буркнула Тайга. Юри села на стул рядом с кроватью. Тот самый стул, на котором несколько часов сидел Лев. Она посмотрела на Тайгу долгим, изучающим взглядом, потом вздохнула. — Твоя мать приедет завтра. Она была… взволнована. Но я думаю, вы сможете поговорить. Тайга не ответила. Она смотрела в окно. За стеклом падал снег — тихо, мирно, совсем не так, как вчера. — Лев ушёл, — сказала она. — Я знаю. Он был здесь всё утро. Сидел у твоей кровати. Не двигался. Я пыталась его отправить домой, но он не слушал. — А потом ушёл. — Да. Сказал, что так будет лучше. Тайга закрыла глаза. — Он всегда так говорит. Юри ничего не ответила. Она посидела ещё немного, потом поднялась и вышла. Тайга осталась одна. Снег всё падал за окном — тихо, мирно, бесконечно. Она смотрела на него и думала о том, что где-то там, в своей пустой квартире, сидит он. И тоже смотрит в окно. И между ними — километры. И тишина. И снег.