«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Тьма не была пустой. Она дышала, двигалась, шептала — и в этом шёпоте Льву слышалось собственное имя. Он не помнил, как здесь оказался. Не помнил, заснул ли, умер ли, или просто перестал существовать. Помнил только холод — тот самый, что поселился внутри после горнолыжного курорта, — и тяжесть в груди, которая не проходила уже которую неделю. — Лев, вставай! Вставай, Лев! Голос ударил со всех сторон одновременно — из темноты, из каждой её частицы, из самого воздуха, которого здесь не было. Он пронзил его насквозь, как электрический разряд, и тело — или то, что от него осталось, — дёрнулось, подчиняясь. В голове мелькнули воспоминания. Та ночь на горнолыжном курорте, метель, её тело на его плечах, её тихий ропот: «Мои чувства ко Льву… Я люблю его». Эти слова до сих пор жили в нём — заноза, которую он не мог вытащить, как ни старался. И сейчас, словно услышав его мысли, тьма вокруг разразилась эхом тех воспоминаний. Сначала появились звуки: вой ветра, хруст снега под ботинками, собственное дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Потом — образы: склон, залитый лунным светом; её фигура, скрюченная в снегу; кровь на лбу, чёрная в полумраке. А потом из темноты выступила она сама. Тайга. Но не та Тайга, которую он знал. Эта была изувечена до неузнаваемости: кожа серая, натянутая на скулах, губы потрескавшиеся, в уголке рта запеклась кровь. Её янтарные глаза — те самые, которые когда-то метали молнии, а потом смотрели на него с надеждой и страхом, — теперь глядели с укором. С таким укором, от которого разрывалось сердце. Она заговорила тем самым голосом, тем животрепещущим шёпотом, что и в ту ночь у него на плечах. Но теперь в нём не было слабости — только боль. Только обвинение. — Почему не спас меня? Почему? Лев почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не страх — хуже. Узнавание. Он уже слышал этот вопрос. Не от неё — от самого себя. Каждую ночь, каждое утро, каждый раз, когда закрывал глаза. — Прости, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, почти механически. — У меня не было выбора. Ты лишь галлюцинация на пути к единовозможному и единоимеющему право на существование. Слова вырвались сами — холодные, рассудочные, те самые, которыми он убеждал себя все эти недели. Она — иллюзия. Она — препятствие. Она — не Свет. Но произнести их сейчас, глядя в её изувеченное лицо, оказалось невыносимо. Тайга разразилась воплем. Это был не человеческий крик. Дикий, страдальческий, словно в неё вселился демон и теперь рвал её изнутри. Лев отшатнулся, зажал уши, но звук проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в то место, где когда-то жила вера. А потом крик оборвался. Тайга затихла. Её лицо разгладилось, стало почти спокойным. Из левого глаза — того самого, что когда-то смотрел на него с вызовом, — потекла слеза. Одна-единственная. Она скатилась по серой щеке, и в том месте, где она прошла, кожа начала таять. Лев смотрел, как она растворяется — медленно, неотвратимо, — превращаясь в чёрную, маслянистую массу. Сначала лицо, потом плечи, потом руки — те самые руки, которые когда-то держали его за плечи, сжимали в кулаки, тянулись к нему. Всё исчезало, стекало вниз, сливаясь с темнотой. И в этот момент — только сейчас — он почувствовал. Не рассудком. Не холодным анализом. Чем-то другим — тем, что он так долго давил, загонял вглубь, хоронил под слоями философии и самообмана. Его жизнь потеряла смысл. Не когда-то — сейчас. В это самое мгновение. Потому что она исчезала, и вместе с ней исчезало всё. — Нет! — он ринулся вперёд, упал на колени, запустил руки в чёрную жидкость, пытаясь слепить её обратно — собрать по крупицам, вернуть. Пальцы скользили, не находили опоры. Жидкость утекала сквозь них, как вода сквозь сито, и вместе с ней утекала надежда. — Нет, нет, нет… Он бормотал это снова и снова, как заклинание. Но тьма не слушала. Из темноты выросли чёрные руки — не его, не её, а чьи-то ещё, безымянные. Они обхватили его запястья, щиколотки, шею. Они были холодными, как лёд, и крепкими, как сталь. Он дёрнулся — бесполезно. Его потащили назад, в галлюциногенное пространство, где всё сливалось в единую какофонию страдания и отчаяния. Последнее, что он увидел — её глаза. Вернее, то, что от них осталось: две янтарные искры в море черноты. Они смотрели на него. И в них больше не было укора. Только вопрос. — ТА-А-А-АЙГА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А! Его крик разорвал тишину, но ответа не было.