«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

С этим криком он проснулся на уроке. Собственный голос ещё звенел в ушах, когда Лев осознал, где находится. Класс. Парта. Доска, исписанная формулами. Тридцать пар глаз, устремлённых на него. Тишина — такая глубокая, что слышно, как на потолке гудит лампа. Одна из них, над третьим рядом, слегка мигала, издавая тихое, монотонное жужжание. Запах меловой пыли висел в воздухе — сухой, удушливый. К нему примешивался слабый шлейф чьих-то духов, запах сухой бумаги и обязательный аромат школьного обеда, доносящийся из коридора. За секунду до его крика кто-то уронил карандаш. Этот резкий, деревянный стук разнёсся в тишине — и тут же был поглощён его воплем. Учитель Юри стояла у доски с мелом в руке. Мел в её пальцах дрожал, крошился о доску, оставляя неровную белую черту — она замерла, не закончив движения. Её глаза, широко раскрытые за стёклами очков, смотрели на него. — Э-э-э… ну-у-у… — только и смогла выдавить она. Сердце бешено колотилось. Рубашка прилипла к спине — мокрая, холодная. Испарина выступила на лбу и висках, холодная, липкая. Дыхание было рваным — он хватал ртом воздух, словно вынырнул из-под воды. В горле саднило после крика, голосовые связки вибрировали остаточной болью. Он сглотнул — и почувствовал металлический привкус. Пальцы дрожали так, что он не мог сразу сжать их в кулак. Он положил ладони на парту, прижимая их к холодной деревянной поверхности, чтобы унять дрожь. Парта была исцарапанной, с чернильными пятнами — следы чьих-то давних уроков. Глаза саднило — сухость, ощущение песка под веками; он часто заморгал, пытаясь избавиться от остаточного напряжения. Холодный воздух из приоткрытого окна коснулся мокрой от пота спины, и он непроизвольно повёл плечами. — Простите, — сказал он. Голос прозвучал глухо, почти механически. — Уснул. Юри моргнула. Поправила очки — те самые, которые вечно сползали на кончик носа. Переложила мел из одной руки в другую, отряхнула пальцы от меловой пыли, поправила воротник блузки. Её лицо, обычно хранившее выражение лёгкой паники перед лицом учеников, сейчас выглядело почти сочувствующим. — А, ничего. Да тут ничего не поделаешь. — Она помолчала, подбирая слова, и в тишине было слышно, как кто-то сзади нервно кашлянул. — Вы с Айсакой настолько дружны, представляю, какое потрясение ты испытал. У тебя просто травма после того случая с Айсакой-сан в горах. Класс закивал. Кивки расходились волной — сначала передние парты, потом средние, потом задние. Несколько человек обернулись на Льва с сочувствием, но тут же отвели глаза. Две девушки на заднем ряду склонились друг к другу, зашептались — и замолчали, наткнувшись на его взгляд; одна из них начала нервно теребить край тетради. Ами, сидевшая у окна, поправила волосы быстрым, почти нервным жестом. Её лицо оставалось холодным, но пальцы, сжимавшие ручку, побелели от напряжения. Харута на задней парте потянулся за своим неизменным блокнотом. Ното, не глядя, положил руку ему на запястье и едва заметно качнул головой. Блокнот остался лежать. Такасу смотрел на Льва с выражением человека, который сам просыпался с криком «Тайга!». Его рука на парте слегка дёрнулась — словно он хотел встать, но не решался. Лев поднял глаза и медленно обвёл класс взглядом. Ни слова. Ни угрозы. Просто холодный, пустой взгляд. Класс замолчал. Кто-то отвёл глаза. Кто-то сделал вид, что очень заинтересовался учебником. «Они ничего не знают, — подумал он. — Ничего. О том, что я чувствую. О том, что я видел. О том, что я…» Он не закончил мысль. Она исчезла, растворилась, как растворялась Тайга в его сне. Юри, явно желая сменить тему, продолжила — и её голос зазвучал почти бодро, почти как обычно: — Раз ты только что очнулся после кошмара, Лев, прошу завтра сдать заполненную анкету. — Она обвела класс взглядом, и в её руке появилась стопка бланков. — На основе этой формы вас будут распределять по классам на следующий год. Повторяю для всех, пожалуйста, не забудьте. Хорошо? Класс дружно, но без энтузиазма отозвался: — Да… На его парту легла форма — лист сероватой, дешёвой бумаги с типографским запахом; края были чуть замяты. Лев не прикоснулся к ней. Она лежала рядом с его пустым учебником, чуть наискось. Он смотрел на неё безразлично, потом отодвинул — кончиками пальцев, едва касаясь, словно брезговал. Юри кивнула: — На сегодня все. Звонок прозвенел через минуту — резкий, пронзительный, — и класс наполнился шумом. Ученики вставали, собирали сумки, обсуждали планы на вечер. Обычная суета. Обычный день. Для всех, кроме одного. Лев ещё долго сидел за партой, не двигаясь. Класс опустел. Тишина сгустилась — только гул лампы под потолком да тиканье настенных часов. Сквозняк шевелил забытый кем-то листок на полу. Его пальцы всё ещё дрожали. Он сжал их в кулак — сильно, до побелевших костяшек, — и держал так, пока дрожь не утихла. «А ведь если подумать, всё равно я чувствую какое-то чувство несправедливости». Он не мог объяснить, откуда оно взялось. Может быть, из сна. Может быть, из того, что случилось на горнолыжном курорте. Может быть, из самого факта его существования — существования, которое, как ему казалось, не имело права быть. Он поднялся и вышел из класса. Коридор встретил его гулом голосов. Ученики спешили к выходу, обсуждая планы, смеясь, перебрасываясь шутками. Лев шёл сквозь этот поток, не замечая его. Тело двигалось само — привычный маршрут, знакомые повороты. Стены были увешаны стендами с объявлениями, покосившийся плакат фестиваля всё ещё висел у лестницы. У шкафчиков валялась забытая кем-то сменная обувь. У лестницы он на мгновение замер, глядя вниз, на вереницу фигур, текущую к выходу. Потом развернулся и пошёл вверх. Его рука легла на перила — холодный металл под пальцами. Он посмотрел в темноту пролёта и начал подниматься. Ступени скрипели под ногами. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пролёте. Чем выше он поднимался, тем тише становилось — голоса внизу затихали, растворялись, и на смену им приходил только ветер, завывающий за стенами. Воздух становился холоднее, резче, и с каждым пролётом температура падала ощутимо. На стенах лестничной клетки лежала тень — тусклый свет едва пробивался сквозь грязные окна, за которыми угадывалось серое небо. Пахло старой краской, пылью и холодным металлом перил. Дверь на крышу была не заперта. Ржавые петли заскрипели, когда он толкнул её, преодолевая сопротивление ветра. Облупившаяся краска осыпалась под его пальцами. Крыша встретила его холодом и тишиной. Снег, выпавший на прошлой неделе, уже растаял, и теперь бетонные плиты были голыми, серыми, покрытыми разводами от луж. Ветер наверху был сильнее, чем внизу, — он налетал порывами: затихал на секунду, а потом снова бил в лицо, трепал волосы, забирался под воротник, обжигал кожу, заставлял глаза слезиться. Где-то в проводах вентиляционной трубы он завывал — низко, протяжно. По периметру крыши тянулись ржавые ограждения. В углу, у вентиляционной решётки, валялся забытый кем-то окурок. Лев стоял у самого края, опершись руками о холодный парапет. Холод проникал сквозь ткань рукавов. Его шаги по бетону звучали гулко и одиноко. Он смотрел вниз. Школьный двор был пуст. Только несколько фигур спешили к воротам — маленькие, незначительные. Деревья без листвы чернели скелетами. Снизу доносились крики, смех, хлопанье дверей. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и они кружились в коротком, бессмысленном танце. «В общем… когда я пронёс Тайгу, на следующий день её забрали в больницу, а после её забрала мать. Я предпринял несколько попыток связаться с ней, однако безуспешно. Слышал лишь, что она плохо себя чувствует и из-за этого отдыхает у родителей». Он не знал, правда ли это. Здоровье — или что-то другое? Может быть, она просто не хотела его видеть. Может быть, она вспомнила всё, что сказала ему в бреду, и теперь не знала, как смотреть ему в глаза. А может быть, она вообще не думала о нём. Жила своей жизнью. Ела, спала, смеялась. Без него. «А ведь всё действительно подло». Его лицо омрачилось. Он смотрел на пасмурное небо — серое, тяжёлое, — и думал о том, что никогда не просил этой роли. Роли спасителя. Роли того, кто должен быть рядом. Он просто оказался здесь — в этой истории, в этом мире, в этом теле, — и теперь не знал, что с этим делать. «Каково это — быть другим человеком и играть чужую роль без возможности изменить события? Если бы я мог знать будущее… хотя, возможно, там скрывается то, что я не хочу видеть. Но что-то во мне есть. Я ведь всё-таки не Рюдзи, ведь так? Что я вообще такое? Неужели это всё — шоу Трумена? Или это как-то связано с моими воспоминаниями? В любом случае, я не должен зацикливаться на этом мире. Ведь…» Он замолчал. Поднял голову к небу — серому, бесконечному, равнодушному — и тихо сказал: — Это мои последние дни, что я провожу здесь. Слова прозвучали глухо, но в них была странная, почти пугающая уверенность. Он не знал, что именно они означают. Не знал, что за ними последует. Но чувствовал: что-то приближается. Что-то, чего он не может избежать. Он оттолкнулся от парапета и пошёл вниз по лестнице. Лицо его было мрачно. Спуск занял меньше минуты — он не считал ступени, просто шёл, и ноги сами несли его вниз. На втором этаже пахло хлоркой — кто-то мыл полы. На первом — из учительской доносились голоса. Он не задерживался. Он вообще нигде не задерживался в последнее время. У выхода из школы он на мгновение замер. Вечерний воздух был холодным, прозрачным, и где-то вдалеке уже зажигались фонари. Он сделал шаг вперёд — и тут услышал топот. Вдруг послышался топот ног, и сзади подбежали Харута, Ното и Такасу. Их шаги гулко разнеслись по пустому коридору — быстрые, энергичные, полные той жизни, которой у Льва не было уже давно. — Така-тян, хочешь сходить в одно хорошее местечко? — спросил Харута, и его голос звучал почти радостно. — Там такой рамэн, пальчики оближешь! Лев поднял голову. Его лицо было бледным, почти серым в тусклом свете коридорных ламп, а под глазами залегли тени, которые не исчезали уже несколько недель. — А? Харута, заметив его состояние, нахмурился: — Всё нормально? Лев посмотрел на него — на его обеспокоенное лицо, на Ното, который стоял чуть позади и поправлял очки, на Такасу, который смотрел с тем самым выражением, какое бывает у человека, пережившего то же, что и ты. И вдруг рассмеялся — истерически, коротко, словно лопнула струна. — Да… нет. Ладно, куда вы хотели сходить? Харута, явно обрадованный таким ответом, воскликнул: — Вот это настрой! А то нечего одной Тайгой голову за… Ното резко дёрнул его за рукав и заткнул рот ладонью. Харута что-то промычал, но осёкся под взглядом друга. Такасу промолчал, но Лев заметил, как он поморщился — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: ему тоже больно. Лев попытался выдавить былую улыбку — ту самую, что когда-то появлялась на его лице сама собой. Получилось плохо. — Хорошо. Но про себя подумал: «Да уж… это катастрофа». Они двинулись к выходу — Харута впереди, размахивая руками и что-то увлечённо рассказывая про ресторанчик, Ното за ним, изредка вставляя скептические замечания, Такасу чуть позади, молча, засунув руки в карманы. Лев замыкал процессию. Он смотрел на их спины — на то, как Харута жестикулирует, как Ното поправляет очки, как Такасу сутулится больше обычного, — и думал о том, что они не замечают. Не замечают, что он отстаёт. Не физически — он шёл в нескольких шагах, — а как-то иначе. Словно между ними было стекло. Улица встретила их холодом. Солнце уже село, и фонари зажглись, отбрасывая на асфальт длинные, дрожащие тени. Они шли по торговой улице мимо закрытых магазинов, мимо ярко освещённых витрин, мимо редких прохожих, спешащих домой. Где-то вдалеке залаяла собака. Где-то проехал трамвай. Лев смотрел на всё это — на витрины, на прохожих, на собственное отражение в стекле — и не чувствовал ничего. Только холод. Всегда холод. Они стояли в очереди у небольшого ресторанчика на торговой улице. Очередь тянулась до самого перекрёстка, и холодный февральский ветер пробирал до костей. Небо уже потемнело, и фонари горели жёлтым светом, отражаясь в замёрзших лужах. — Бр-р-р, холодрыга! Там народ внутри не слишком долго сидит? — Харута приплясывал на месте, хлопая себя по плечам. Его длинные волосы растрепались, а нос покраснел от холода. Он пинал камешек, разводил руками, его голос срывался на смешок. — И очередь совсем не движется! Только что вышли четверо… чем дольше стоишь, тем холоднее! Который час? Ното, пряча руки в карманы, посмотрел на телефон: — Уже пять. Хоть и глупо так говорить, но до чего же здесь холодно! Хоть и говорится «чем холоднее погода, тем больше надо есть рамэн», это немножко слишком! Сколько нам ещё ждать? — Да ещё столько же, думаю, но очередь за нами действительно эпическая, аж до светофора. Эй, не выходите из очереди, а то нас вышибут убийственной аурой тех, кто позади. Лев машинально втянул отбредшего Харуту обратно в очередь, кивнув ребятам, стоящим позади. Те испуганно закивали в ответ. Ното, стуча зубами, повернулся к Такасу: — Чувствую себя виноватым, что потащил за собой. Такасу, ничего, что ты не идёшь ужин готовить? Всё будет нормально? Прости, что заставили пойти. Тот пожал плечами: — Да ничего. Даже я могу иногда постоять в очереди, чтобы поесть рамэна. Мы уже столько отстояли, не возвращаться же. Пока здешнюю еду не попробую, домой не пойду. Харута, продолжая приплясывать, вмешался: — Я тоже домой не пойду. Это не то, что вы думаете, я хочу поесть рамэн, я просто домой возвращаться не хочу. У меня очень скверные оценки, а нам надо поговорить с родителями, куда мы намереваемся идти после школы, вот потому я и в расстройстве. Ното посмотрел на него с лёгким сочувствием: — Да не переживай ты так. Эти анкеты об окончании — лишь для того, чтобы распределить нас по классам. Ты можешь всерьёз начать думать над этим в следующем году, перед выпускными экзаменами. Харута повернулся к нему: — Ното-тян, собираешься податься в гуманитарии? — Хочу пойти по литературной части и стать редактором музыкального журнала, а потом — свободным художником, — ответил Ното, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, которая всегда появлялась, когда он говорил о своём будущем. — Над альтернативами я не думаю. Харута вздохнул: — А мне хотя бы школу закончить. Всё равно у отца потом работать придётся. Я буду изучать любой курс в любом университете, куда меня возьмут. Просто буду мелким офисным служащим, это совсем не так круто, хотя приработки неплохие. Такасу посмотрел на одного, на другого — и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление: — Вот как… Неловко это говорить, но вы оба действительно всерьёз обсуждаете своё будущее, верно? Я только что понял, выходит, я действительно от вас отстал? Ното толкнул его локтём: — Что за фигню ты несёшь? Такасу не о чем беспокоиться, ты же такой умный. С математикой у тебя всё замечательно, так что тебе точно надо идти по науке. И поступать в национальный университет вместе с Китамурой и Львом, верно? Харута наклонился и сказал с несвойственной ему серьёзностью: — Такасу, ты ж у нас голова. У тебя никаких проблем не будет. В науку пойдёшь? Вам с учителем Китамурой и Львом легко будет сдать отборочный экзамен. Такасу опустил голову и пробормотал: — А… нет, я ещё не решил насчёт колледжа. Я слышал, что в специальном классе очень напряжённая программа. По слухам, они заканчивают программу трёх семестров за один. Я даже не знаю, хочу ли я учиться дальше. Понимаешь, наши финансы поют романсы. И я не знаю университета, в который я обязательно хотел бы попасть, да и вообще не знаю, чем хотел бы заниматься… Ното удивлённо посмотрел на него: — Что?! С твоими-то оценками ты не хочешь идти в университет, а собираешься работать? — Да не то чтобы, но понимаешь… я просто могу поступить в университет, когда поработаю и накоплю денег. Лев слушал этот разговор и молчал. Его мысли были далеко — там, на крыше, где он сказал сам себе: «Это мои последние дни». Он смотрел на своих друзей — на Харуту, который боялся возвращаться домой; на Ното, который точно знал, чего хочет; на Такасу, который ещё не решил, — и думал о том, что у них есть будущее. У них есть планы, мечты, надежды. А у него — только дорога. Только Свет, который он должен достичь, даже если этот путь убьёт его. Потому что остановка убьёт его вернее. Наконец из заведения послышалось долгожданное: — Заходите! Следующие трое, входите, пожалуйста! Харута на радостях воскликнул: — Ох, дождались! Они вошли внутрь, и дверь захлопнулась за ними, отрезая холод улицы. Сразу стало тепло — даже жарко. Пар от кастрюль застилал свет ламп, и лица посетителей казались размытыми, почти нереальными. Пахло бульоном, свининой и чем-то пряным — имбирём, чесноком, соевым соусом. Запотевшие стёкла, капли конденсата на стенах, гул голосов и звон посуды — всё это обрушилось на них разом. Харута потянул носом и блаженно зажмурился. Внутри было тепло и шумно. Они заняли места у стойки, и женский голос произнёс: — Добро пожаловать! Сюда, пожалуйста! Прошу, выбирайте место и присаживайтесь. А?! Такасу замер. Лев заметил это — как его друг напрягся, как его глаза расширились, как он медленно повернул голову на голос. И понял: он узнал этот голос. Это действительно была она. Минори Кусиэда стояла за стойкой в переднике, с полотенцем на голове, и улыбалась той самой улыбкой, которая когда-то казалась Такасу солнцем. — Не смотрите… — застенчиво сказала она и тут же, стукнув рукой по стойке, добавила: — Шутка! Смотрите, если хотите… — Кусиэда? Ты здесь работаешь? — выдохнул Такасу, всё ещё не веря своим глазам. — Я работаю! — гордо ответила она, поправляя полотенце на голове и вытирая руки о передник. На секунду её взгляд задержался на Такасу, прежде чем она продолжила. — Подожди, тогда… а как же твой клуб? — Уже всё! Зимой дни короткие, мы рано заканчиваем! Но я удивлена, что вы трое действительно отстояли такую очередь, чтобы поесть здесь. — Она упёрла руки в бока и оглядела компанию. — Заказывайте! Но если закажете «рамэн для крутого парня» — глаза выколю! Она щёлкнула пальцами перед их лицами, и этот резкий звук перекрыл даже гул зала. Все четверо, не сговариваясь, произнесли «рамэн для крутого парня» — и все четверо получили по глазам. Харута взвыл, Ното схватился за очки, Такасу потёр веко, а Лев принял удар молча, даже не моргнув. Ното быстро извинился и заказал три миски рамэна. — Отлично, замечательный выбор! Три миски рамэна! — крикнула Минори в сторону кухни, и оттуда донёсся громкий ответ. Такасу, всё ещё потирая глаз, спросил: — Ты опять на новую работу устроилась? Почему ты работаешь здесь? А как же семейный ресторанчик? Минори вытирала стойку, но повернулась, отвечая: — Я не ушла оттуда, но здесь за час больше платят, так что я решила добавить пару часов, попробовать. — Она показала победный жест — два пальца вверх. — Но ты умеешь готовить рамэн? А то такое разочарование — простоять полтора часа, чтобы отведать рамэн, приготовленный стажёром… — Как такое может быть? Я просто официантка. Мою посуду и протираю столы. Харута, не удержавшись, спросил: — Зачем тебе столько работать? — Скоро второй год обучения заканчивается, так что трудиться надо как следует, — ответила Минори и, услышав зов с другого конца зала, умчалась. Такасу проводил её взглядом и пробормотал: — …мы мёрзнем в очереди в такой холод, а она бежит сюда работать после клуба… Лев молча смотрел на него. Думать о чужом счастье не было сил. Мысли снова возвращались к одному — к Свету, к дороге, к холоду внутри. Воспоминание о Тайге мелькнуло где-то на периферии — мимолётный лучик из-за тёмных туч, — и исчезло, не задержавшись. Минори вдруг замерла. Её лицо изменилось — улыбка исчезла, сменившись напряжённым выражением. — Стой! Сейчас он откроет глаза… Все парни переглянулись. — Откроет глаза? — переспросил Ното. — Она имеет в виду, что у него всё время глаза закрыты? А это не опасно? Ресторанчик неожиданно погрузился в полную тишину. Посетители переключили внимание на стойку, за которой появилась тень мужика средних лет. Глаза этого мужика были закрыты. Один из посетителей тихо сказал: «Сейчас он откроет глаза». Мужчина за стойкой вдруг распахнул их. Его руки взметнулись, схватили несколько сеток с лапшой, и в следующую секунду он уже крутился, как дервиш, разбрызгивая кипяток. — Секретная техника — круговорот шести планет! ВЕЧНЫЙ КРУГ ПРЕВРАЩЕНИЙ! Капли горячей воды брызнули на стойку, на пол, на посетителей. Харута взвизгнул, Ното отшатнулся, Такасу прикрыл лицо рукой. Лев не шелохнулся. Капля попала ему на щёку — обжигающая, почти болезненная. Он почувствовал резкий ожог, а затем — как холодный воздух из открывшейся двери коснулся мокрой кожи. Но он не подал виду. Когда они вышли из ресторанчика, Минори помахала им рукой: — Спасибо, что пришли! После чего развернулась к толпе ожидающих и объявила: — Следующий! Дверь закрылась за ними, отсекая тепло. Холодный воздух снова ударил в лицо, но теперь он казался почти приятным после душного тепла ресторанчика. На улице снова было холодно. Ветер усилился, и фонари раскачивались, отбрасывая дрожащие тени на асфальт. Харута, потирая всё ещё слезящиеся глаза, заметил: — Да уж… и странные, конечно, у тебя вкусы, Такасу. Ното, поправляя сбившиеся очки, добавил: — Но Минори всё равно классная. А потом повернулся к Такасу и сказал — тихо, почти серьёзно: — Такасу, я рад, что ты смог обрести своё счастье. Такасу немного смутился, что-то пробормотал себе под нос — кажется, что-то про «неожиданно» и «спасибо», — а потом, уже громче, сказал: — Да… спасибо. Харута, не упуская момента, спросил у Ното: — Кстати, а как там процесс с Маей? Ното повернулся, снял очки, протёр их, снова надел и посмотрел в небо. Потом вздохнул — тяжело, протяжно: — Она всё ещё игнорирует меня. Лев шёл чуть позади, опустив голову. Их голоса доносились до него словно сквозь воду — отдельные слова всплывали на поверхность, но смысл ускользал. «Счастье», «будущее», «игнорирует» — всё это был шум. Фоновый шум чужой жизни. Он думал о своём. О том, что если он перестанет верить — он умрёт. И если продолжит верить — тоже может умереть. Но первый путь — верная смерть. Второй — только вероятность. Выбор был очевиден. Он и дальше пойдёт к Свету. Потому что больше идти некуда. На перекрёстке они разошлись. Харута махнул рукой и свернул к своему дому, Ното — к станции, Такасу — к своей калитке. Лев остался один. Он постоял несколько секунд, глядя им вслед — три фигуры, удаляющиеся в разных направлениях, свет фонарей на их спинах, — потом развернулся и пошёл к своему дому. Дорога домой была долгой и пустой. Он шёл по знакомым улицам — мимо супермаркета, мимо пекарни, мимо того самого перекрёстка. Все эти места хранили чьи-то следы. Или ему только казалось. Где-то шумели машины, лаяла собака, звучали чьи-то шаги — обычный вечерний фон. Он прошёл мимо мигающего фонарного столба. Тот гудел и щёлкал, испуская бледно-синий свет — холодный, мёртвый. Свет резал глаза, заставляя щуриться. В такт его миганию тень Льва на асфальте дёргалась — длинная, изломанная, — замирала на секунду и снова дёргалась. Лифт. Гул мотора. В кабине пахло чужими духами и сыростью. Тусклый жёлтый свет отражался в металлической панели, и оттуда на него смотрело собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Он не стал вглядываться. Дверь квартиры. Щелчок замка. Он постоял перед дверью, ключ уже в замке, но медлил. Из соседней квартиры доносилась музыка, на лестнице звучали голоса. Он вошёл в темноту. Не включая свет, снял обувь, повесил куртку на крючок и прошёл на кухню. Знакомая мебель угадывалась тенями. Выключатели на стенах, до которых он не дотрагивался. Ключи на крючке, старая кружка на тумбочке. Где-то наверху соседи двигали стул. Руки двигались автоматически — открыть холодильник, достать овощи, включить плиту. Нож застучал по разделочной доске — методично, размеренно. Масло зашипело на сковороде. Запахи поплыли по кухне, но аппетита не вызывали. В тёмном стекле кухонного окна отражалась его фигура — сгорбленная, с ножом в руке. На потолке темнело пятно от давней протечки. Треснувшая плитка под ногами. Он поел. Без вкуса. Просто чтобы дать телу топливо. В квартире было тихо. Только холодильник гудел — монотонно, бесконечно. В гостиной, куда он перешёл, не зажигая света, книги лежали стопкой на полу, пианино стояло с закрытой крышкой, плед был небрежно брошен на диван. На стене, в свете уличного фонаря, проникавшего сквозь неплотно задёрнутые шторы, лежала тень. Она не двигалась. Но что-то в её очертаниях — не форма, а само положение, угол, под которым она падала на стену, — заставило его замереть. Ему показалось, что из неё кто-то смотрит. Та самая тьма из сна. Та, что говорила с ним голосом, от которого кровь стыла в жилах. Она была здесь — в этой квартире, в этой тени, в этом холоде. Он чувствовал её присутствие каждой клеткой. Потом перевёл взгляд на стол. Там лежала упаковка с лекарствами. Этикетка с названием была повёрнута к свету — буквы чёткие, белые на синем фоне. Он смотрел на неё. Его равнодушный взгляд на миг шевельнулся.