«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Он пришёл в школу, не помня дороги. Просто открыл глаза — и вот он уже у ворот. Тело двигалось само: ноги знали маршрут, руки — когда толкнуть дверь, когда снять обувь. Холодный воздух остался снаружи, но холод внутри никуда не делся. Он был всегда — в пальцах, в груди, в том месте, где раньше что-то жило. У входа ему пришлось посторониться — группа первогодок высыпала из дверей, и их смех резанул по ушам. Одна из девочек, пробегая мимо, задела его плечом и, обернувшись, испуганно извинилась. Он не ответил. Просто пошёл дальше — по коридору, где пахло мелом, пылью и влажной тканью (кто-то мыл полы на втором этаже, и вода тонкой струйкой стекала по ступенькам). Стены здесь были увешаны стендами с объявлениями, и покосившийся плакат фестиваля всё ещё висел у лестницы — уголок загнулся, и бумага пожелтела. Уроки прошли мимо. Он не мог бы сказать, о чём говорили учителя. Его глаза были открыты, но смотрели в одну точку — на доску, на парту, на собственные руки. За окном медленно ползли серые облака, и их тени скользили по классу, то накрывая его парту холодом, то отпуская. Он следил за этим движением без интереса, просто потому что больше не на чем было остановить взгляд. Парта под его ладонями была холодной и шершавой — кто-то вырезал на ней инициалы, и он машинально провёл пальцем по углублению. Время текло иначе: минуты растягивались, а часы исчезали. Он не думал. Просто существовал — как существует камень, как существует лёд. Без цели, без смысла, без вопроса «зачем». На перемене кто-то задел его парту — кажется, Харута пробирался к Ното, — и учебник сполз на край, но не упал. Лев не поправил его. Он смотрел на этот учебник, на его потёртый угол, на след от карандаша, оставленный кем-то до него, и не чувствовал ничего. С постоянными навязчивыми мыслями в этот вечер он не заметил, как промелькнул день, и вот он уже оказался в школьной раздевалке. Здесь пахло потом и хлоркой, и этот запах смешивался с холодом, проникавшим сквозь щели в окнах. Кафельный пол был ледяным, и каждый шаг отдавался гулким эхом. По трубам в стене что-то стучало — кажется, в спортзале включили душ. Лев открыл шкафчик — металлическая дверца скрипнула, — начал переодеваться медленно, механически. Он снял пиджак, повесил на крючок, поправил рукав, который зацепился за край дверцы. Его движения были точными, но пустыми, словно он выполнял программу, записанную на чужой плёнке. На внутренней стороне дверцы кто-то приклеил наклейку с героем старого аниме — она выцвела и загибалась по краям. Вдруг к нему подбежала Минори. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, но он узнал их — по ритму, по торопливости, по тому, как она всегда подходила слишком близко. Она остановилась в нескольких сантиметрах и сказала, глядя на него снизу вверх: — У Тайги всё в порядке, не волнуйся. Минори улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда казалась Такасу солнцем. Но Лев не видел солнца. Он видел только движение губ, слышал только звук — слова, которые нужно было обработать и на которые нужно было ответить. Её передник был влажным у пояса — кажется, она пролила воду, — и от неё пахло чистящим средством, лимонным и резким. — Ага… — тихо промолвил он и с немного равнодушным, уже не таким живым, как раньше, видом положил одежду в шкафчик. Дверца закрылась с глухим стуком, и звук этот эхом прокатился по пустой раздевалке. — Тайга часто говорила, что с родной матерью у неё хорошие отношения, — продолжала Минори, машинально вытирая руки о край передника. — Поэтому, когда они встретились после долгой разлуки, им, наверное, хорошо. От Льва слышалось лишь повторяющееся, механическое: — Ага… ага… В голове на мгновение вспыхнуло: Тайга. Её лицо — золотистые волосы, янтарные глаза. Она улыбалась. Когда? Где? Воспоминание исчезло быстрее, чем появилось. Остался только холод. Холод в пальцах, холод в груди, холод в том месте, где раньше что-то жило. Минори посмотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые двигались как чужие. Она заметила. Заметила, что он не здесь. Что он где-то далеко — может быть, в той метели, из которой так и не вернулся. — Всё хорошо? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. Пальцы её замерли на поясе передника, губы чуть сжались. Лев развернулся к ней и уже хотел что-то ответить, но вдруг послышался голос Китамуры, окликающий Кусиэду. Голос был громким, энергичным — полным той жизни, которая в последнее время казалась Льву чужой и далёкой, как свет далёкой звезды. — О, Кусиэда! О, Лев, ты тоже здесь. А где Такасу? Лев вяло пожал плечами, не сказав ни слова. Его плечи поднялись и опустились — чисто механическое движение, лишённое всякого смысла. Минори, посмотрев на Китамуру, спросила: — Что случилось? А, неужели бюджет клуба? Прости, закончу с ним позже. Китамура кивнул — быстро, по-деловому, поправив очки одним пальцем: — Хорошо. Я на тебя рассчитываю, новый капитан команды. Пока, увидимся. Он развернулся и зашагал прочь — быстрой, пружинистой походкой, и его шаги гулко разнеслись по коридору. Минори посмотрела ему вслед и заметила: — О-о-о, новый президент школьного совета весьма занят. Лев равнодушно повторил: — Ага. И пошёл в класс. Его спина была прямой, но в этой прямоте было что-то надломленное — как у дерева, которое держится только за счёт коры. Он проходил мимо окон, и холод от стёкол касался его щеки — он не повернулся. Такасу, наблюдавший за этой сценой, нахмурился. Он стоял в дверях раздевалки, прислонившись плечом к косяку, и видел всё: как Минори пыталась достучаться, как Лев отвечал пустотой, как его друг — человек, который когда-то спас Тайгу и говорил «я верю в тебя, Такасу», — превратился в ходячую тень. Про себя Такасу подумал: «Минори… неужели ты и вправду…» В его голове всплыли слова Ами, сказанные на горнолыжном курорте: «--- Надо же, какой хмурый взгляд. Интересно, что подумал бы Такасу, если бы увидел, что его девушка так волнуется за другого? Раньше я думала, что ты просто дружишь с Львом. Просто из-за кое-кого он подавляет свои чувства к Тайге. Теперь же всё стало на свои места. Вот тот таинственный свет, о котором говорил Лев. И умеет же он маску надевать, верно? Сам себя обманывает. Значит, надо будет завтра об этом поговорить». Каждая буква по очереди вызывала эмоции. Такасу смотрел на Льва, идущего по коридору, и думал: «Ты угасаешь. Я вижу это. Но я не знаю, что делать. Не знаю, как тебя вытащить. Ты спас Тайгу, но кто спасёт тебя?» Он сжал кулак в кармане — сильно, до побелевших костяшек, — и через несколько секунд заставил себя разжать. Минори заметила Такасу и, подбежав к нему, обняла его. Её руки обхватили его за плечи, и на секунду он почувствовал тепло — то самое, которого так не хватало Льву. — ПРИВЕТ, ТАКАСУ! Внезапно издали послышалось тихое «Ой-ой». Это Ами с весьма ироничным взглядом смотрела на жмущуюся парочку. Она стояла у автоматов с напитками, скрестив руки на груди, и в её глазах — тех самых, которые всегда видели больше, чем нужно, — мелькнуло что-то похожее на понимание. Пальцы её левой руки рассеянно постукивали по банке с кофе. Банка была уже пустой, и звук получался глухим. Минори смущённо отшатнулась от Рюдзи, и тот тоже сделал вид, что ничего не было. Он отдёрнул руки и сунул их в карманы. Ами, тихо улыбаясь, прошла мимо в класс. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными. Минори и Такасу смущённо и удивлённо посмотрели друг на друга. После уроков Льва вызвали в учительскую. В просторной комнате с рядами столов пахло бумагой, кофе и тем особым запахом, который бывает только в помещениях, где работают слишком много и слишком долго. На столе у окна стояла чашка с остывшим чаем, и над ней поднимался тонкий пар. Жалюзи на окнах были наполовину опущены, и свет падал на пол косыми полосами. Несколько учителей сидели за своими столами, проверяя тетради или перебирая бумаги. Один из них, пожилой математик, тихо кашлянул и перевернул страницу. У дальней стены, за стопкой непроверенных тестов, сидела Юри. Когда Лев подошёл, она подняла голову и поправила очки. — Так, Лев, теперь о твоей анкете с планами после окончания. Лев тихо, немного хрипло — голос, которым он почти не пользовался в последнее время, — произнёс: — Простите, я не обсуждал этот вопрос с родителями. Связаться пока не смог. Учитель Юри, озабоченно посмотрев на него, спросила: — Но твоё решение изменилось? Лев вздохнул и сказал: — Изменилось, конечно. Но в основном в деталях. Так-то главная цель осталась прежней, так что можно будет использовать эту анкету. Юри хотела что-то добавить — может быть, спросить, что за цель, может быть, предложить помощь. Но увидела его лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, с пустым, отсутствующим взглядом. Слова застряли у неё в горле. Она переложила ручку с одной стороны стола на другую, потом обратно. Ручка тихо стукнула о столешницу. — Всё хорошо? — спросила она наконец. Лев не отвечал пять секунд. Тишина стала густой, вязкой, и даже другие учителя, казалось, на мгновение затихли. Где-то в углу тихо жужжал ксерокс, выплёвывая страницу за страницей. Потом он моргнул — медленно, как будто вспоминая, как это делается, — и пробормотал: — А?.. Да… Юри отпустила его. Он вышел, и дверь учительской закрылась за ним с тихим щелчком. Она ещё долго сидела, глядя на то место, где он только что стоял. Её пальцы машинально поправили стопку тестов — она сдвинула их на сантиметр влево, потом вернула обратно. Дорога домой была долгой. Фонари уже горели, и их свет отражался в замёрзших лужах, превращая асфальт в зеркало. Лев шёл, не глядя по сторонам. Он не помнил, как вышел из школы, как миновал ворота, как перешёл дорогу. Тело двигалось само, а сознание… сознание было где-то далеко. Может быть, там, где Свет. Может быть, в той темноте, что смотрела на него из сна. У перекрёстка ему пришлось остановиться — поток машин перекрыл дорогу. Он стоял и смотрел, как фары выхватывают из темноты лица водителей, как свет дробится на мокром асфальте. Сигнал. Ещё сигнал. Кто-то крикнул из окна. Он не слышал. Загорелся зелёный, и он пошёл дальше. Он проходил мимо витрин — закрытых, тёмных, с опущенными рольставнями. В одной из них отразилось его лицо — бледное, с запавшими глазами. Он не остановился. Где-то вдалеке залаяла собака, и лай эхом разнёсся по пустой улице. Ветер гнал по асфальту обрывок газеты, и тот кружился, пока не застрял под колесом припаркованной машины. Ключи монотонно открыли дверь, и он вошёл в свою квартиру. В прихожей было темно — он не включил свет. Нащупал крючок, повесил куртку. Снял обувь, поставил её ровно — носки к двери, как всегда. Прошёл в комнату. Повсюду была старая добрая спутница — тишина. Та самая тишина, которая давила на уши, которая заполняла все углы, которая была громче любого крика. Он тихо присел на диван и начал делать уроки. Тетрадь перед ним, ручка в пальцах, строчки, которые он выводил, не читая. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысл ускользал. Ручка несколько раз останавливалась — он смотрел на неё, словно забыв, что нужно делать дальше, потом продолжал. Чернила были синими, и на белой бумаге они казались слишком яркими, почти режущими глаз. Почему-то в голове всплыли воспоминания о его первом знакомстве с Тайгой: как он уклонялся от её ударов, а после вывел её из боя. Что-то в этих, казалось бы, раньше давящих на совесть воспоминаниях было родное и тёплое. Мимолётный лучик из-за тёмных туч. Но он отринул эти мысли. Отринул — потому что не мог позволить себе задерживаться. Потому что Свет ждал. Потому что тьма внутри становилась всё гуще, и только движение вперёд удерживало её на расстоянии. После мельком посмотрел на балкон и на ночное небо за стеклом — но всё было в тучах. Ни одна звезда не мерцала. Стекло запотело по краям, и капли конденсата стекали вниз, оставляя извилистые дорожки. Всё освещал лишь вечно живой и суетный город. Где-то внизу сигналили машины, где-то смеялись прохожие, где-то играла музыка. Жизнь продолжалась. А он стоял у окна и не чувствовал ничего. Только холод. Всегда холод. Вдруг послышался стук в дверь. Три удара, пауза, ещё два. Лев уже догадывался, кто это. Этот знакомый, настойчивый стук — так стучала только она. Он знал: если откроет дверь, то вновь увидит свою маленькую подругу. Но не решался подойти. Что-то отталкивало его от этого шага. Его рука поднялась к замку и замерла в воздухе. Пальцы почти коснулись холодного металла — и остановились. Он просто стоял посреди комнаты и смотрел на дверь. Стук повторился — на этот раз тише, словно сама Тайга сомневалась, стоит ли настаивать. Потом всё стихло. Тайга стояла в коридоре, прижимая к груди пакет из круглосуточного магазина. Внутри лежали два бэнто — она купила их, думая, что он, может быть, забыл поесть. Забыл, как забывал всё в последнее время. Пакет был холодным, и холод просачивался сквозь полиэтилен, заставляя пальцы неметь. Она переложила его из одной руки в другую, пытаясь согреть пальцы. Она знала, что он не отвечает на звонки, не открывает дверь, не выходит на балкон. Но всё равно пришла. Потому что не могла не прийти. Она постучала. Тишина. Сердце сжалось — не от страха, а от того особого, тянущего чувства, которое приходило каждый раз, когда он не открывал. Она прижалась лбом к холодной двери и закрыла глаза. Дерево было гладким и ледяным. «Почему? — думала она. — Что с тобой происходит? Ты там, за этой дверью, и я не могу до тебя достучаться. Не могу помочь. Ты не даёшь мне. Ты никогда не даёшь». Она подождала ещё минуту. Ни звука. Ни шороха. Только тишина — та самая, что, казалось, сочилась из-под двери, как холодный воздух. В конце концов стук прекратился. Послышались удаляющиеся шаги — её собственные шаги по лестнице, гулкие и одинокие. Тайга вернулась к себе, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, на холодный пол. Пакет с бэнто упал рядом. Она запрокинула голову и посмотрела в потолок — туда, где была его квартира. Тишина. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни звука фортепиано. Только гнетущая, бесконечная тишина. Она достала телефон. Набрала его номер. Один гудок. Два. Три. Сброс. Она набрала снова — и снова сброс. Безуспешно. Всё безуспешно. Экран телефона погас, оставив её в темноте. Она отбросила телефон в сторону, и он глухо стукнулся о татами. Тревога сжимала грудь — не острая, не паническая, а глухая, застарелая, как боль, к которой привыкаешь. Она смотрела в потолок, будто ожидая услышать из-за него хоть что-то — шаги, вздох, ноту музыки. Но всё было тщетно. Была лишь гнетущая тишь. Холод от пола поднимался по спине, заставляя ёжиться. Она плотнее запахнула кофту. «Почему ты не открываешь? Почему ты всегда… всегда закрываешься? Ты там, наверху. Я знаю, что ты там. Почему ты молчишь? Раньше ты хотя бы играл. Я слышала тебя. А теперь — ничего». Она не плакала. Просто сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в потолок. За окном шумел город — далёкий, чужой, равнодушный. Где-то проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, на мгновение осветив трещину в штукатурке. Она тихо легла и заснула, обнимая подушку и прижимая её к себе — так, как хотела бы прижаться к нему. Но его не было. И, может быть, уже никогда не будет. В этот момент что-то внутри Льва перещёлкнуло. Он не понял, что именно. Просто стоял у двери — рука уже поднята к замку, но так и не коснулась его. Шаги Тайги затихли в коридоре. Тишина снова сомкнулась вокруг него. Он опустил руку. Развернулся. Прошёл в комнату. Ложась на кровать, он уже не думал. Просто смотрел в одну точку — в потолок, где дрожал всё тот же прямоугольник света от уличного фонаря. Мыслей не было. Только пустота. Только холод. Только тьма, которая смотрела на него из угла комнаты — та самая, из сна. Она была здесь. Она всегда была здесь. Он знал это. И он знал, что завтра снова встанет. Снова пойдёт в школу. Снова будет существовать. Потому что Свет ждал. Потому что остановка убьёт его вернее, чем любой другой путь. Но сегодня — сегодня он просто закрыл глаза. И тьма сомкнулась над ним, как вода.