«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

— Эй, пс. Тебе не кажется, что Тайга какая-то странная? — спросила Кихара на следующий день после тех событий. Они стояли у автоматов с напитками — Кихара и Нонако, — и холодный свет из окна падал на пол длинной полосой. В классе было шумно, как обычно перед уроками: Харута что-то громко доказывал Ното, Китамура поправлял очки и просматривал какие-то бумаги, Такасу сидел за партой, глядя в одну точку. Обычная утренняя суета — разговоры, смех, скрип стульев. Но Тайга была отдельно. Она сидела у окна, подперев щёку рукой, и смотрела на голые ветки за стеклом. Её взгляд был отсутствующим, а лицо — бледным, с тёмными кругами под глазами. Она не участвовала ни в одном разговоре, не реагировала на шутки, даже не повернулась, когда Харута, проходя мимо, случайно задел её парту. Нонако неторопливо ответила, понизив голос: — Она в последнее время сама не своя. Погрузилась в раздумья, с людьми вообще не контактирует. Кихара проследила за взглядом Тайги — та смотрела в окно, но явно не видела того, что за ним. Только голые ветки, серое небо, и в нём — ни намёка на просвет. — Может, из-за того, что случилось на горнолыжном? — предположила Кихара. — Она же упала, ударилась головой… А теперь ещё и этот… ну, Лев. Его же совсем не видно. — Лев взял больничный, — ответила Нонако. — Я слышала от Койгакубо-сенсэй. Говорят, он и на звонки не отвечает. Кихара вздохнула и покосилась на Тайгу. Та всё так же сидела неподвижно, и только её пальцы слегка теребили край тетради — единственное движение, выдававшее, что она не спит. Тайга действительно ушла в себя. Она почти не разговаривала на переменах, не огрызалась на Харуту, когда тот лез к ней со своими обычными глупостями, не спорила с Ами, даже когда та специально задевала её плечом в коридоре. А если и выходила на связь, то изредка спрашивала Такасу и Китамуру о Льве. Где он? Почему не приходит? Что с ним? Она даже пыталась найти номера его родителей, но безрезультатно. Как когда-то говорил Лев: «словно резинкой стёрли». Урок истории начался с монотонного голоса учителя, рассказывающего о реформах периода Мэйдзи. Тайга смотрела в учебник, но строчки расплывались. Она перевернула страницу, не прочитав ни слова. Учитель вызвал кого-то к доске — кажется, Китамуру, — и класс оживился, но она не слышала. Её взгляд был прикован к пустому месту через проход — парте, за которой раньше сидел Лев. Она помнила, как он сидел там, подперев голову рукой, как его длинные пальцы лежали на страницах, как он иногда бросал короткие взгляды в её сторону. Теперь там было пусто. На математике она механически переписывала формулы с доски, но цифры не складывались в смысл. Учительница вызвала её — она не услышала. Минори, сидевшая через проход, легонько толкнула её локтем. Тайга вздрогнула, посмотрела на доску, но не смогла ответить. Учительница вздохнула и вызвала другого ученика. Минори бросила на подругу тревожный взгляд, но ничего не сказала. На литературе читали вслух какое-то стихотворение — кажется, про весну, про цветение сакуры, про что-то светлое и далёкое. Тайга смотрела в окно. За стеклом, на голой ветке, сидела ворона — чёрная, неподвижная, словно вырезанная из бумаги. Тайга смотрела на неё, и ворона смотрела в ответ. Потом она сорвалась и улетела. Тайга проводила её взглядом. «Даже птицы улетают», — мелькнула мысль, и она отогнала её, потому что не могла позволить себе думать об этом. На большой перемене она не пошла в столовую. Сидела за партой, ковыряя палочками остывший рис из бэнто, который приготовил Такасу. Есть не хотелось. Она жевала механически, не чувствуя вкуса, и смотрела в одну точку. Минори подсела к ней — как всегда, слишком близко, — и заглянула в лицо. — Тайга, ты как? Ты сегодня даже не завтракала. Я волнуюсь. — Нормально, — ответила Тайга, не поднимая глаз. — Врёшь, — Минори нахмурилась. — Ты в последнее время сама не своя. Это из-за Льва, да? Ты пыталась до него достучаться? Тайга промолчала. Её палочки замерли над рисом. Минори вздохнула и положила ладонь ей на плечо — тёплую, тяжёлую. — Если что — я здесь. Ты знаешь. Я всегда здесь. Тайга кивнула, но ничего не ответила. Минори ещё посидела рядом, потом встала и ушла, бросив на подругу последний тревожный взгляд. Проходя мимо, Ами задержалась на секунду. Её взгляд скользнул по Тайге — острый, оценивающий, — но она ничего не сказала. Только чуть заметно покачала головой и прошла дальше. Такасу стоял у доски, делая вид, что читает объявление, а сам смотрел на Тайгу. Он видел, как она сидит, сгорбившись, над нетронутой едой, и что-то внутри него сжималось. «Ты тоже угасаешь, — подумал он. — Как он. Как все мы». После обеда Тайга направилась в учительскую. Юри сидела за своим столом, проверяя тесты, и подняла голову, когда Тайга вошла. — Айсака-сан? Что-то случилось? — Вы говорили, что Лев звонил вам, — Тайга говорила тихо, но в её голосе звенело напряжение. — Он сказал что-то ещё? Что-то о том, где он? Что с ним? Юри сняла очки и потёрла переносицу. Её лицо было усталым. — Он сказал только, что берёт больничный. Что плохо себя чувствует. Я спрашивала, нужна ли помощь, но он ответил, что справится сам. — Она помолчала. — Его голос был… странным. Не как обычно. Как будто он говорил сквозь силу. Или сквозь что-то другое. Тайга стояла, сжимая кулаки. Она хотела спросить ещё — что значит «странным»? почему он не позвонил ей? Где он сейчас? — но слова застряли в горле. — Я больше ничего не знаю, — сказала Юри. — Мне очень жаль. Тайга кивнула и вышла, не сказав больше ни слова. Остаток дня тянулся бесконечно. Уроки сменяли друг друга, и каждый был длиннее предыдущего. Тайга сидела, глядя в одну точку, и ждала звонка. Когда он наконец прозвенел, она сорвалась с места первой. Схватила сумку, даже не застегнув её, и выбежала из класса. Холодный воздух обжёг лицо, но она не замечала. Ноги стучали по асфальту — быстро, отчаянно, словно она убегала от чего-то. Или наоборот — догоняла. Фонари уже зажглись, и их свет отражался в замёрзших лужах, разбиваясь на осколки под её шагами. Ветер трепал волосы, забирался под шарф, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только одно: «Успеть. Достучаться. Он там. Он должен быть там». В голове крутились обрывки мыслей — быстрые, рваные, как дыхание. «Почему он не отвечает? Что с ним? Юри сказала — странный голос. Что это значит? Он заболел? Ему плохо? Почему он позвонил ей, а не мне? Почему он всегда… всегда молчит?» Она вспомнила его лицо там, на балконе, в рождественскую ночь. Его голос: «Я буду очень благодарен тебе, если ты позволишь мне окончательно исчезнуть». Тогда она не поняла. Теперь — поняла. И от этого понимания становилось только страшнее. «Он сказал — исчезнуть. Он не может. Не сейчас. Не так. Я не позволю. Я не…» Она почти влетела в подъезд, даже не заметив, как автоматические двери разъехались перед ней. Лифт не работал — она побежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. На третьем этаже остановилась, тяжело дыша, и упёрлась руками в колени. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё плыло. Но она выпрямилась и пошла к его двери. Она стояла перед его дверью. Стучала долго. Сначала вежливо — три удара, пауза. Потом кулаком. Потом уже просто колотила, пока не заболели костяшки. Тишина. — Лев! — крикнула она в дверной глазок. Её голос сорвался, эхом разнёсся по пустому коридору. — Ты там? Открой! Шорох. Ей показалось? Она прижалась ухом к двери. Шаги. Тихо. Замерли. Кто-то стоял с той стороны. Он стоял с той стороны. — Лев… — уже тише, почти шёпотом. — Пожалуйста… Ничего. Она ждала. Минуту. Другую. Шаги больше не повторялись. Тишина сомкнулась вокруг неё — плотная, непроницаемая. Она прижалась лбом к холодной двери. Металл обжигал кожу. «Почему? Почему ты не открываешь? Я знаю, что ты там. Ты стоишь за этой дверью, и ты слышишь меня. Почему ты молчишь? Раньше ты хотя бы говорил. Говорил, что всё в порядке, что это просто простуда, что ты скоро вернёшься. Ты врал — но ты говорил. А теперь — ничего. Только тишина. Только эта чёртова тишина». Она медленно сползла по двери и села на холодный пол. Костяшки саднили. Она посмотрела на них — кожа покраснела, но не до крови. Она сжала руку в кулак и прижала к груди. Вдруг зазвонил мобильный. Номер незнакомый. Она сбросила. Телефон зазвонил снова — Такасу. Она сбросила опять. Не сейчас. Она не могла говорить. Не могла объяснять. Она просто сидела на полу, прислонившись к его двери, и смотрела в одну точку на противоположной стене. В конце концов она поднялась. Постояла ещё несколько секунд, глядя на дверь. Потом развернулась и ушла. Тем временем Такасу, пытавшийся связаться с ней, понял, что она не хочет отвечать, и убрал телефон в карман. Он сидел на полу возле футона, на котором лежала Ясуко. Её лицо раскраснелось от жара, на лбу блестели капельки пота. Он сменил компресс — старая тряпка нагрелась, и он положил новую, холодную. Ясуко приоткрыла глаза и слабо улыбнулась: — Мне там даже сшили миленькую форму… В кондитерской… Такасу вздохнул и поправил одеяло: — Не волнуйся. Я им всем позвонил. Не о чем не беспокойся, просто отдыхай. Глаза Ясуко немного намокли — то ли от жара, то ли от того, что ей было приятно, что сын так о ней заботится. Она прикрыла веки и вскоре заснула. Такасу вышел из дома, не одевшись и не взяв вещи, и только на полдороги к аптеке понял, что забыл кошелёк. Пришлось возвращаться. Холодный ветер пробирал до костей, но он не замечал. Он думал о Тайге — о том, что она сбросила его звонок, о том, что Лев не выходит на связь, о том, что всё разваливается. Он не знал, что делать. Он вообще в последнее время мало что знал. Он еле успел до закрытия аптеки и принёс Ясуко лекарство. Когда она проснулась и узнала, что её уволили из кондитерской, она не заплакала. Набросилась на Рюдзи, обняла его и сказала: — Ну и ладно! Ничего, я найду себе другую работу. Такасу пробормотал, чувствуя, как её руки сжимаются на его плечах: — Зачем ты меня утешаешь? Она не ответила. Просто обняла крепче. Солнце ещё не встало, и подъезд был погружён в серый полумрак. Лампочка на площадке третьего этажа снова перегорела — уже которую неделю, — и Тайга поднималась почти на ощупь, держась за холодные перила. Металл обжигал пальцы: она забыла перчатки на тумбочке в прихожей, а возвращаться не стала. Ступени были истёрты сотнями ног, и на каждой лежал слой пыли, которую уборщица не успела смести. Пахло сыростью и вчерашним табаком — кто-то курил на лестнице, хотя это было запрещено. Снизу, с первого этажа, доносился запах жареного лука из чьей-то квартиры. Жизнь продолжалась — где-то там, внизу, люди готовили завтрак, собирались на работу, жили свою обычную жизнь. Для Тайги всё это было как в тумане. Поднимаясь, она замедлила шаг: ей показалось, что сверху, с его этажа, донёсся какой-то звук — низкий, вибрирующий гул, который, однако, тут же стих, как только она замерла на месте. Звук был настолько тихим и странным, что она списала его на шум труб. Но где-то в глубине души она уже знала: это не трубы. Это что-то другое. Что-то, чего она не понимала и что пугало её больше, чем она готова была признать. Она постучала трижды — вежливо, как стучат соседи, когда просят соли. Костяшки коснулись холодного металла, и звук получился глухим, почти робким. Она прижалась ухом к двери и замерла, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, и этот стук, казалось, был громче, чем её собственный голос. Тишина внутри была такой глубокой, что она слышала, как в трубах шумит вода где-то на нижних этажах, как гудит лифт, который снова включили и который теперь полз вверх, минуя её этаж. Она представила его там — в темноте, в холоде, одного. Представила, как он стоит по ту сторону двери, может быть, прижавшись к ней так же, как она. Или, может быть, лежит на диване, уставившись в потолок, как делал всегда, когда ему было плохо. Она не знала. Она не знала ничего. «Я знаю, что ты там, — прошептала она одними губами. — Я всё ещё здесь». Никакого движения. Никакого шороха. Только тишина — глубокая, непроницаемая, которая, казалось, сама была ответом. Только гул, который теперь, в абсолютной тишине, снова дал о себе знать — низкий, едва уловимый, вибрирующий где-то в стенах. Она постояла ещё несколько минут, чувствуя, как затекают ноги и как холод от металла проникает сквозь кожу, добираясь до костей. Потом отстранилась, поправила шарф — тот самый, который он когда-то отдал ей у входа в спортзал, — и ушла в школу, не оглядываясь. В школе всё было как обычно — и одновременно нет. Тайга вошла в класс, когда большинство учеников уже сидели на своих местах. Харута что-то громко обсуждал с Ното, размахивая руками и едва не задевая проходящих мимо одноклассников. Китамура стоял у доски, поправляя очки и просматривая какие-то бумаги — видимо, очередной отчёт для школьного совета. Такасу уже сидел за своей партой, уткнувшись в учебник, но его глаза были пустыми — он явно не читал. Минори ещё не пришла. Тайга прошла к своему месту у окна и села, не глядя по сторонам. Она достала учебник, тетрадь, ручку — все движения были механическими, лишёнными всякого смысла. За окном качались голые ветки деревьев, и серое небо давило на горизонт, обещая снег, который всё не выпадал. Она смотрела на эти ветки, но не видела их. Её пальцы машинально теребили край тетради — вверх-вниз, вверх-вниз, — и бумага уже начала сминаться, пошла мелкими надрывами. На парте перед ней лежал вчерашний листок анкеты по профориентации — она принесла его из учительской и забыла выбросить. Пустые графы смотрели на неё с немым укором, и она отвела взгляд. Но через минуту снова посмотрела. Что-то в этой анкете не давало ей покоя. Что-то, что она должна была сделать, но не знала как. Минори вошла за минуту до звонка, и её взгляд сразу упал на Тайгу. Она задержалась у двери, потом быстрым шагом подошла к подруге, положила руку ей на плечо — тёплую, тяжёлую, — и спросила: «Ты сегодня даже не завтракала. Хочешь, я принесу что-нибудь из столовой?» Тайга покачала головой, не поднимая глаз. Минори не настаивала, но её пальцы на мгновение сжали плечо сильнее, прежде чем она ушла на своё место. Тайга чувствовала это прикосновение ещё несколько минут — как якорь, который удерживал её здесь, не давая окончательно раствориться в собственных мыслях. Прозвенел звонок. Урок истории начался с монотонного голоса учителя, рассказывающего о реформах периода Мэйдзи. Его голос звучал как далёкий гул — слова сливались в один бессмысленный поток. Тайга смотрела в учебник, но строчки расплывались. Она перевернула страницу, не прочитав ни слова. Бумага была тонкой и чуть шершавой под пальцами. Учитель вызвал кого-то к доске — кажется, Китамуру, — и класс оживился, но она не слышала. Её взгляд был прикован к пустому месту через проход — парте, за которой раньше сидел Лев. Она помнила, как он сидел там, подперев голову рукой, как его длинные пальцы лежали на страницах, как он иногда бросал короткие взгляды в её сторону, когда думал, что она не замечает. Теперь там было пусто. На столешнице осталась царапина от его ручки — тонкая, едва заметная, — и Тайга смотрела на неё, пока строчки учебника не расплылись окончательно. Она моргнула, прогоняя непрошеные слёзы, и заставила себя перевернуть страницу. На математике она механически переписывала формулы с доски, но цифры не складывались в смысл. Мел скрипел, осыпался белой пылью на пол. Учительница вызвала её — она не услышала. Минори, сидевшая через проход, легонько толкнула её локтем. Тайга вздрогнула, посмотрела на доску, но не смогла ответить. Цифры были чужими, непонятными, как иностранный язык. Учительница вздохнула и вызвала другого ученика. Минори бросила на подругу тревожный взгляд, но ничего не сказала — только чуть заметно сжала её локоть. Тайга опустила глаза и увидела, что на полях тетради, сама того не замечая, написала «Лев». Буквы были кривыми, неровными — она даже не помнила, как выводила их. Она быстро зачеркнула это слово, но след остался. Как шрам. Как всё, что он оставил после себя. На большой перемене Тайга снова оказалась у дверей учительской. Она не шла туда целенаправленно — ноги сами принесли. Вчерашний разговор с Юри оставил после себя ощущение недосказанности, какой-то мучительной незавершённости. Ей казалось, что если она просто заполнит эту чёртову бумажку, то хотя бы одна проблема в её жизни исчезнет. Появится хоть какая-то определённость. В руке она сжимала ту самую анкету, которую вынесла из учительской вчера и забыла выбросить. Юри сидела за тем же столом, проверяя тесты. Красная ручка в её пальцах двигалась быстро, оставляя на полях отметки и короткие комментарии. На столе стояла чашка с остывшим кофе — на поверхности плавала тонкая пенка, и к ней никто не притрагивался уже, наверное, час. Когда Тайга вошла, Юри подняла голову, и в её взгляде мелькнуло узнавание пополам с тревогой. Она уже привыкла к этим визитам. — Айсака-сан? Ты что-то хотела? — спросила она, откладывая ручку. — Я… насчёт анкеты, — голос Тайги звучал глухо. Она подошла и положила листок на стол. — Я хочу её заполнить. Попробовать ещё раз. Юри кивнула, не скрывая лёгкого удивления — она помнила, что в прошлый раз Тайга ушла, оставив почти пустой листок. Она протянула ей ручку — простую, синюю пластиковую ручку. Тайга взяла её, чувствуя, какая она холодная и гладкая. Она склонилась над листком. Графа «Профессия» смотрела на неё с немым укором. Она написала «Повар». Зачеркнула. Слово показалось ей глупым, чужим. Она вспомнила, как Лев стоял у плиты, как ловко он управлялся с ножом, как она сидела за столом и ждала, когда он поставит перед ней тарелку. Она никогда не готовила сама. Никогда не хотела. Это было не её. «Учитель» — написала она и снова зачеркнула. Кем она могла быть учителем? Она даже себя не могла контролировать, а тут целый класс детей. «Врач». Зачеркнула. Кровь, больницы, запах лекарств — всё это вызывало у неё только холод. «Дизайнер». Зачеркнула. Она не умела рисовать, не умела придумывать, не умела видеть красоту в вещах. «Музыкант». Зачеркнула. Она вспомнила Лунную сонату, его пальцы на клавишах, своё замирающее сердце — и поняла, что сама никогда не сможет так. Каждое зачеркнутое слово оставляло на бумаге рваный след. Ручка давила слишком сильно, и в некоторых местах бумага была почти прорвана. Тайга смотрела на этот хаос из перечёркнутых слов и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный узел. Она не знала, кем хочет быть. Не знала, что вообще может. Её никогда не спрашивали об этом. Её просто обеспечивали, одевали, кормили — и никогда не задавали вопросов, которые действительно имели значение. И теперь, когда спросили, она не знала ответа. Она перевела взгляд на графу «Ваши сильные стороны». Чистый лист. Белый прямоугольник, который требовал от неё того, чего у неё не было. Она попыталась вспомнить, что у неё получается. Драться? Да, она умела бить. Она умела кричать, умела защищаться, умела нападать первой. Но это не было сильной стороной. Это было проклятием. Она вспомнила, как все в школе называли её «карманным тигром», как боялись её, как обходили стороной. Это не то, что пишут в анкетах. Это то, от чего она пыталась убежать всю свою жизнь. Она попыталась вспомнить что-то ещё. Теннис. Когда-то, в другой жизни, она действительно ходила на теннис. Это было до того, как отец ушёл, до того, как мать исчезла, до того, как она осталась одна в пустой квартире. Она помнила, как держала ракетку — неудобную, слишком большую для её детских рук, — и как мяч летел через сетку. У неё получалось. Это было единственное, что у неё получалось. Но это было так давно, что казалось неправдой. Она вывела это слово — «Теннис» — в пустой графе. Буквы получились кривыми, неровными. Она смотрела на них и чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не проливаются. «Я ни на что не годна, — подумала она. — Кроме как бить по мячу. Да и то — когда это было». Юри молчала. Она видела, что Тайга борется с собой, и не вмешивалась. Только когда Тайга отложила ручку, она тихо спросила: «Всё?» Тайга кивнула. Она не могла говорить. Горло перехватило. — Это хорошее начало, — сказала Юри, но её голос звучал неуверенно. — Ты можешь оставить это пока. Подумать ещё. Тайга покачала головой. Она знала, что больше ничего не придумает. Это всё, на что она была способна. Одно слово в графе «Сильные стороны». И пустота во всех остальных. Она вышла из учительской, оставив анкету на столе. Пустую, если не считать одного-единственного, почти забытого слова. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слёзы не приходили. Только сухость в глазах и холод в груди. Она думала о Льве — о том, что он, наверное, тоже чувствовал себя так же: потерянным, ненужным, не знающим, куда идти. И эта мысль была невыносима. Остаток дня прошёл как в тумане. Уроки сменяли друг друга, и каждый был длиннее предыдущего. Тайга сидела, глядя в одну точку, и ждала звонка. На литературе читали вслух какое-то стихотворение — кажется, про весну, про цветение сакуры, про что-то светлое и далёкое. Голос чтеца звучал напевно, и слова плыли по классу, как дым. Тайга смотрела в окно. За стеклом, на голой ветке, сидела ворона — чёрная, неподвижная, словно вырезанная из бумаги. Ветер трепал её перья, но она не двигалась. Тайга смотрела на неё, и ворона смотрела в ответ — чёрным, блестящим глазом. Потом она сорвалась и улетела, тяжело взмахнув крыльями. Тайга проводила её взглядом, пока чёрная точка не растворилась в сером небе. «Даже птицы улетают», — мелькнула мысль, и она отогнала её, потому что не могла позволить себе думать об этом. На большой перемене она не пошла в столовую. Там было шумно — звон посуды, смех, крики, — и этот шум казался ей невыносимым. Она сидела за партой, ковыряя палочками остывший рис из бэнто, который приготовил Такасу. Он положил его ей на парту утром, не сказав ни слова, просто кивнул и отошёл. Есть не хотелось. Рис был холодным, безвкусным — она жевала механически, не чувствуя ничего, кроме текстуры. Зёрна прилипали к нёбу, и ей приходилось запивать их холодным чаем из бутылки, которую она забыла закрыть. Минори подсела к ней — как всегда, слишком близко, придвинув стул так, что он скрипнул по полу, — и заглянула в лицо. «Тайга, ты как? Ты сегодня даже не завтракала. Я волнуюсь.» «Нормально», — ответила Тайга, не поднимая глаз. «Врёшь», — Минори нахмурилась. Её пальцы легли на край парты, и она подалась вперёд. «Ты в последнее время сама не своя. Это из-за Льва, да? Ты пыталась до него достучаться?» Тайга промолчала. Её палочки замерли над рисом. Минори вздохнула и положила ладонь ей на плечо — тёплую, тяжёлую. «Если что — я здесь. Ты знаешь. Я всегда здесь.» Тайга кивнула, но ничего не ответила. Минори ещё посидела рядом, потом встала и ушла, бросив на подругу последний тревожный взгляд. Проходя мимо, Ами задержалась на секунду. Она только что вернулась из столовой и всё ещё держала в руке недопитый сок. Её взгляд скользнул по Тайге — острый, оценивающий, — но она ничего не сказала. Только чуть заметно покачала головой и поставила на край парты нераспечатанную булочку, которую, видимо, взяла для себя. Тайга не притронулась, но сам факт того, что Ами сделала это, заставил её на мгновение поднять глаза. Ами уже уходила, но Тайга успела заметить, как дрогнули её пальцы, прежде чем она сжала их в кулак. Такасу стоял у доски, делая вид, что читает объявление, а сам смотрел на Тайгу. Он видел, как она сидит, сгорбившись, над нетронутой едой, и что-то внутри него сжималось. «Ты тоже угасаешь, — подумал он. — Как он. Как все мы». Позже, в коридоре, он догнал её и, не глядя в глаза, сунул в руку бэнто. «Ты забыла поесть. Я приготовил лишний». Она взяла, не сказав ни слова. Он постоял ещё секунду, словно хотел что-то добавить, но передумал и ушёл, засунув руки в карманы. Тайга заметила, что его пальцы были красными от холода — он снова забыл перчатки. После уроков Тайга задержалась в библиотеке. Китамура застал её там, где она сидела, уткнувшись в книгу, которую не читала. Он сел напротив и сказал: «Айсака, ты можешь поговорить со мной. Если хочешь». Она подняла глаза. Его лицо было серьёзным — без обычной улыбки. «Я не знаю, что сказать», — ответила она. «Этого достаточно», — сказал он и остался сидеть рядом, пока не прозвенел звонок. Она чувствовала его присутствие как молчаливую поддержку, и это немного согревало, но ненадолго. Вечером она снова побежала к его двери. Но на этот раз в её беге не было надежды. Только отчаяние. Холодный воздух обжёг лицо, но она не замечала. Ноги стучали по асфальту — быстро, отчаянно, словно она убегала от чего-то. Или наоборот — догоняла. Фонари уже зажглись, и их свет отражался в замёрзших лужах, разбиваясь на осколки под её шагами. Ледяная корка хрустела, и вода брызгала на обувь. Ветер трепал волосы, забирался под шарф, обжигал кожу, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только одно: «Успеть. Достучаться. Он там. Он должен быть там». В голове крутились обрывки мыслей — быстрые, рваные, как дыхание. «Почему он не отвечает? Что с ним? Юри сказала — странный голос. Что это значит? Он заболел? Ему плохо? Почему он позвонил ей, а не мне? Почему он всегда… всегда молчит?» Она вспомнила его лицо там, на балконе, в рождественскую ночь. Его голос: «Я буду очень благодарен тебе, если ты позволишь мне окончательно исчезнуть». Тогда она не поняла. Теперь — поняла. И от этого понимания становилось только страшнее. «Он сказал — исчезнуть. Он не может. Не сейчас. Не так. Я не позволю. Я не…» Она почти влетела в подъезд, даже не заметив, как автоматические двери разъехались перед ней. Лифт не работал — она побежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. На третьем этаже остановилась, тяжело дыша, и упёрлась руками в колени. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё плыло. Но она выпрямилась и пошла к его двери. Она стучала долго. Сначала вежливо — три удара, пауза. Потом кулаком. Потом уже просто колотила, пока не заболели костяшки. Звук эхом разносился по пустому коридору, отражаясь от стен. «Лев! — крикнула она в дверной глазок. Её голос сорвался. — Ты там? Открой!» Шорох. Ей показалось? Она прижалась ухом к двери. Дерево было холодным и гладким. Шаги. Тихо. Замерли. Кто-то стоял с той стороны. Он стоял с той стороны. «Лев… — уже тише, почти шёпотом. — Я сегодня пыталась заполнить эту дурацкую анкету. Знаешь, что я написала? «Теннис». Представляешь? Вся моя жизнь — это чёртов теннис. Я ни на что не годна. Я даже тебе помочь не могу». Ничего. Она ждала. Минуту. Другую. Шаги больше не повторялись. Тишина сомкнулась вокруг неё — плотная, непроницаемая. Она прижалась лбом к холодной двери. Металл обжигал кожу. «Почему ты не открываешь? Я знаю, что ты там. Ты стоишь за этой дверью, и ты слышишь меня. Почему ты молчишь? Раньше ты хотя бы говорил. Говорил, что всё в порядке, что это просто простуда, что ты скоро вернёшься. Ты врал — но ты говорил. А теперь — ничего. Только тишина. Только эта чёртова тишина.» Она медленно сползла по двери и села на холодный пол. Костяшки саднили. Она посмотрела на них — кожа покраснела, но не до крови. Она сжала руку в кулак и прижала к груди. Телефон зазвонил — Такасу. Она сбросила. Не сейчас. Она не могла говорить. Не могла объяснять. Она просто сидела на полу, прислонившись к его двери, и смотрела в одну точку на противоположной стене — на облупившуюся краску, на трещину, уходящую к потолку. Из-под двери тянуло холодом — неестественным, пробирающим до костей. И где-то в глубине квартиры, едва слышный, вибрировал низкий гул. Он не был похож ни на один звук, который она знала. Он был… неправильным. Но она не ушла. Она сидела и слушала, пока не начинало неметь лицо от холода, а потом встала. В конце концов она поднялась. Постояла ещё несколько секунд, глядя на дверь. Потом развернулась и ушла, зная, что завтра снова придёт. И послезавтра. И послепослезавтра. Пока он не откроет. Или пока она не перестанет существовать, как переставал существовать он — там, за дверью, в темноте, которую она не могла развеять. Дома она включила свет и остановилась посреди комнаты. Пустота квартиры давила на неё, как всегда. Она подошла к столу и увидела анкету по профориентации, которую принесла с собой из учительской. Та самая анкета, где было написано только одно слово — «Теннис». Она взяла ручку и села. Может быть, сегодня она сможет написать что-то ещё. Может быть, завтра. А может быть, никогда. Но она будет пытаться. Потому что это было единственное, что она могла сделать. Потому что он бы хотел, чтобы она пыталась. Она склонилась над листком и начала писать. Буквы получались кривыми, неровными, но она продолжала. Завтра будет новый день. И она снова придёт к его двери. И послезавтра. И послепослезавтра. Пока он не откроет. Или пока она не перестанет существовать, как переставал существовать он — там, за дверью, в темноте, которую она не могла развеять. Второй день начался не с двери. Он начался с тишины в классе — той особенной, ватной тишины, которая накрывала Тайгу каждый раз, когда она переступала порог кабинета. Она вошла раньше обычного, когда коридоры ещё были пусты, а на стёклах не растаял ночной иней. В классе пахло мелом и пылью, и этот запах, обычно такой привычный, сейчас казался ей чужим — как запах места, где она больше не чувствовала себя дома. В классе уже кто-то был. Такасу стоял у доски и машинально вытирал её тряпкой, хотя доска и так была чистой. Его движения были медленными, почти сомнамбулическими — он тёр одно и то же место уже, наверное, минуты три. Услышав её шаги, он обернулся. Их взгляды встретились, и Тайга увидела в его глазах то же, что чувствовала сама — усталость, смешанную с тревогой, и глубокие тени, которые не исчезали уже несколько недель. Он спал не больше её. — Ты рано, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, словно он не пользовался им всё утро. — Ты тоже, — ответила она. Такасу хотел добавить что-то ещё — она видела это по тому, как он приоткрыл рот, как его пальцы сжали тряпку сильнее, — но промолчал. Просто кивнул и отвернулся к доске. Тайга прошла к своему месту у окна и села. За стеклом качались голые ветки деревьев, и серое небо давило на горизонт, обещая снег, который всё не выпадал. Она смотрела на эти ветки, но не видела их. Мысли были далеко — там, на третьем этаже, за дверью, которую он не открывал. Она думала о вчерашнем дне. О том, как Ами сказала ей: «Ты не помогаешь. Ты просто ждёшь». Эти слова застряли в голове занозой и не давали покоя. Ами была права — она действительно ничего не делала. Просто приходила, стучала, говорила в пустоту и уходила. Но что ещё она могла сделать? Сломать дверь? Вызвать полицию? Лев был совершеннолетним, он имел право не открывать, и никто не мог заставить его. Единственное, что у неё оставалось — ждать. И она ждала. Каждый день. Каждую ночь. Пока он не откроет. Или пока не случится что-то, чего она боялась больше всего. Прозвенел звонок, и класс начал заполняться. Первым, как всегда, влетел Харута, чуть не снеся дверь плечом. Он что-то громко доказывал Ното, размахивая руками и едва не задевая проходящих мимо одноклассников. Его голос, обычно вызывавший у Тайги раздражение, сегодня казался почти успокаивающим — хотя бы что-то оставалось неизменным. Минори вошла с опозданием, запыхавшаяся после утренней тренировки. Её спортивная сумка хлопала по бедру, а на щеке алел свежий синяк — видимо, опять не увернулась от мяча. Она сразу направилась к Тайге и, не говоря ни слова, положила на парту небольшой бумажный пакет. — Это из пекарни, — сказала она, поправляя съехавшую заколку. Волосы у неё были ещё влажными после душа, и несколько прядей прилипли к вискам. — Те самые пончики. Помнишь? Мы ели их со Львом. Тайга посмотрела на пакет. Он был тёплым, и сквозь бумагу проступали жирные пятна. Она вспомнила тот день — холодное утро, пекарня, колокольчик над дверью, его пальцы, смахивающие крошки с её макушки. «Ты похожа на пончик», — сказал он тогда. Она разозлилась, а теперь отдала бы что угодно, чтобы снова услышать эти слова. — Я не голодна, — сказала она тихо, но Минори уже вытащила один пончик и сунула ей в руку. — Знаю, — ответила она. — Но ты всё равно съешь. Хотя бы один. Ты вчера почти ничего не ела. И позавчера. Я же вижу. Такасу каждый день готовит тебе бэнто, а ты возвращаешь его почти нетронутым. Тайга опустила глаза. Она не знала, что ответить. Минори вздохнула и присела на край соседней парты. — Я вчера заходила к его двери, — сказала она тише, чтобы никто не услышал. — После тренировки. Стучала. Никто не ответил, но мне показалось, что изнутри идёт какой-то звук. Странный. Как будто что-то гудит. Низкий такой, вибрирующий. Я сначала подумала, что это трубы, но… это не трубы, правда? Тайга подняла глаза. Значит, она не одна это слышала. Это и успокаивало, и пугало одновременно. Если гул слышит кто-то ещё, значит, он реален, а не плод её воображения. Но если он слышит кто-то ещё, значит, это что-то серьёзное. Что-то, чего она не понимала. — Я слышу его каждый день, — сказала она. — Он становится громче. Сначала был едва заметный, как шум ветра. А теперь он вибрирует в стенах. Минори нахмурилась и машинально потёрла ушибленное плечо — видимо, синяк болел. Тренировки становились всё интенсивнее, она готовилась к весеннему турниру, но всё равно находила время, чтобы каждое утро заходить в пекарню. Тайга не знала, как её благодарить. Может быть, никак. Может быть, просто продолжать жить. — Я думаю, может, вызвать кого-нибудь? — спросила Минори неуверенно. — Ну, не полицию, а… не знаю. Врача? Или спасателей? Чтобы они открыли дверь? — Он совершеннолетний, — ответила Тайга. — Они не имеют права без его согласия. Или без решения суда. Я узнавала. Минори замолчала. Потом просто сжала её плечо — коротко, но сильно — и пошла на своё место. Тайга проводила её взглядом и заметила, как подруга на ходу снова потёрла плечо. Ей было больно, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Как и все они. Уроки начались. Тайга пыталась сосредоточиться, но мысли постоянно ускользали. Учитель физики — тот самый Курома-сенсей, который на днях рассказывал ей о своём друге, — объяснял что-то про силу трения. Его голос звучал монотонно, и слова сливались в один бессмысленный поток. Тайга смотрела в учебник, но строчки расплывались. Она перевернула страницу, не прочитав ни слова, и её взгляд снова упал на пустую парту через проход — ту, за которой раньше сидел Лев. На столешнице по-прежнему оставалась царапина от его ручки — тонкая, едва заметная, но Тайга знала её наизусть. Она провела бы по ней пальцем, если бы могла дотянуться. На перемене она осталась в классе. Ами прошла мимо, даже не взглянув в её сторону, но Тайга заметила, как она замедлила шаг, поравнявшись с её партой — словно хотела остановиться, но передумала. Тайга вспомнила их вчерашний разговор. «Ты не помогаешь. Ты просто ждёшь». Ами была права — но от этого было не легче. Вдруг Ами остановилась. Резко, словно наткнулась на невидимую стену. Она постояла секунду, глядя куда-то в окно, потом развернулась и быстрым шагом подошла к парте Тайги. Её движения были резкими, почти злыми, но когда она заговорила, голос прозвучал тише обычного. — Ты всё ещё ходишь к нему, — сказала она. Это был не вопрос. — Каждый день, — ответила Тайга. Ами помолчала. Её пальцы, унизанные тонкими кольцами, сжали край парты так, что костяшки побелели. Тайга вдруг заметила, что лак на одном ногте слегка облупился — мелочь, которую Ами обычно не допускала. — Я не должна тебе этого говорить, — сказала она наконец, не глядя на Тайгу. — Но я тоже пробовала. Дважды. После школы, когда ты уже уходишь. Он не открывает. Никому. Только тебе иногда кажется, что он рядом. Я не знаю, почему. Может, потому что ты громче всех орёшь. Может, потому что ты… — она замолчала, подбирая слово, — …важнее. Тайга не знала, что ответить. Ами никогда не говорила с ней так — без масок, без колкостей, почти беззащитно. Это пугало больше, чем её обычные насмешки. — Спасибо, — сказала она наконец. Ами фыркнула и отдёрнула руку от парты. — Не за что, — бросила она. — Просто не вздумай сдаваться. Если ты сдашься, я тебя убью. Она развернулась и ушла, и её каблуки застучали по полу громче обычного. Тайга смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Ами тоже ходила к его двери. Ами тоже ждала. Просто не говорила об этом. Просто делала вид, что ей всё равно. Но ей было не всё равно. И от этого осознания становилось чуть легче — не потому что проблема решалась, а потому что она не была одна. После уроков Тайга задержалась в библиотеке. Ей нужно было побыть одной, но в библиотеке её уже ждали. Китамура сидел за столом, заваленным бумагами — видимо, готовил очередной отчёт для школьного совета. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, к которой он так и не притронулся. Он поднял голову, когда она вошла, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то заставляла её сердце биться чаще, а теперь вызывала только тихую благодарность. — Я думал, ты придёшь, — сказал он, откладывая ручку. — Ты всегда приходишь после уроков. Тайга села за соседний стол и опустила глаза. Некоторое время они сидели молча. Китамура перебирал бумаги, делая пометки, а Тайга просто смотрела в одну точку на стене — туда, где обои чуть отошли от стены, образуя крошечный пузырь. Этот пузырь был здесь, наверное, с самого начала года, но она заметила его только сейчас. Может быть, раньше ей просто не было дела до таких вещей. Может быть, раньше она вообще много чего не замечала. — Знаешь, — сказал Китамура наконец, откладывая ручку, — я всё время вспоминаю, как Лев помогал мне. Помнишь, когда я покрасил волосы в зелёный и кричал, что брошу школу? — он усмехнулся. — Это было так глупо. Но он не смеялся надо мной. Он просто был рядом. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и говорил со мной, когда я сам не хотел ни с кем говорить. Он верил в меня, когда я сам в себя не верил. Он сказал тогда: «Китамура, ты не просто так здесь. Ты нужен людям». Я запомнил это на всю жизнь. Тайга молчала. Она тоже это помнила. Помнила, как Лев стоял тогда в коридоре, засунув руки в карманы своей неизменной худи, и говорил с Китамурой — тихо, спокойно, без осуждения. Помнила, как Китамура после этого разговора пришёл в класс уже с перекрашенными волосами и улыбкой, которая почти не отличалась от прежней. Лев тогда сделал то, чего не смог сделать никто другой — он просто был рядом и не дал Китамуре всё бросить. — Я не знаю, что с ним сейчас, — продолжил Китамура. — Но я знаю, что если бы не он, меня бы здесь не было. И тебя бы здесь не было. Ты помнишь, как он спас тебя тогда, в горах? Как он нёс тебя на плечах через метель? Он не оставил тебя тогда. И сейчас ты не можешь оставить его. Это правильно. Это то, что он сделал бы для любого из нас. Он снял очки и потёр переносицу — устало, как делал всегда, когда был чем-то расстроен. Тайга вдруг заметила, что у него на висках появились первые седые волосы. Совсем немного, но они были. Или ей просто казалось в тусклом библиотечном свете. — Я пробовал к нему стучаться, — сказал Китамура тише. — В тот день, когда ты не пришла в школу. Я подумал: может, мне он откроет. В конце концов, он помог мне, когда я был в таком же состоянии. Но нет. Ни звука. Только этот гул. Он стоял там, за дверью, и я чувствовал его присутствие — понимаешь? Как будто он смотрел на меня сквозь стену. Я говорил с ним. Говорил, что мы все его ждём. Что ты его ждёшь. А потом гул стал громче, и я… испугался. Просто взял и ушёл. Он замолчал. Тайга видела, как его пальцы сжали дужку очков, и стекло чуть дрогнуло. Китамура — всегда спокойный, всегда собранный Китамура — только что признался ей в страхе. И от этого признания она почувствовала то же, что и после разговора с Ами: она не одна. — Я не уйду, — сказала она тихо. — Я не могу. — Знаю, — ответил Китамура, надевая очки. — Ты — единственная, кто может до него достучаться. Не потому что ты особенная. А потому что ты — это ты. Потому что он тебя… — он замолчал, не закончив фразу. — Ты и сама знаешь. Тайга знала. Знала с того самого момента, как услышала его голос там, на склоне, когда он нёс её на плечах и говорил слова, которые она не должна была слышать. Она знала — и всё равно боялась. Не его. Себя. Того, что случится, если она не сможет до него достучаться. Они посидели ещё немного в тишине, а потом Тайга встала. Ей нужно было идти. Вечером она снова побежала к его двери. Холодный воздух обжигал лицо, но она не замечала. Мороз крепчал, и асфальт блестел под фонарями тонкой коркой льда. На повороте она поскользнулась и упала, разбив колено о замёрзшую лужу. Боль была острой, но почти приятной — хоть что-то настоящее в этом мире, который стал зыбким и ненастоящим. Она поднялась, отряхнула снег с юбки и побежала дальше. Она почти влетела в подъезд и побежала по лестнице. На третьем этаже остановилась, тяжело дыша, и прижала ладонь к двери. Гул стал громче — теперь он не просто вибрировал, он пульсировал, как сердце. Она чувствовала его каждой клеткой тела. Холод от двери обжигал ладонь, но она не отдёргивала руку. Разбитое колено саднило, и по чулку расползалось тёмное пятно, но она не замечала. — Я знаю, что ты там, — сказала она тихо. — Я не уйду. Ты слышишь? Я никогда не уйду. Ты можешь не открывать. Ты можешь молчать. Но я буду здесь. Каждый день. Всегда. Она села на пол, прислонившись спиной к двери, и закрыла глаза. Гул пульсировал в такт её сердцу, и в этом ритме было что-то странно успокаивающее. Она думала о том, что сказал Китамура — о том, как Лев верил в него, когда он сам в себя не верил. О том, как Ами тоже приходила к его двери, но никому не сказала. О том, как Минори каждое утро покупает ей пончики, хотя у самой синяки и тренировки до изнеможения. О том, как Такасу готовит ей бэнто каждый день, даже не спрашивая, будет ли она есть. О том, что она не одна. Что они все здесь. Что они все ждут. — Мы все тебя ждём, — прошептала она. — Пожалуйста, просто дай нам знать, что ты жив. Тишина. Только гул. Она просидела так час, а может, больше. Холод от пола поднимался по позвоночнику, заставляя мышцы напрягаться. Ноги затекли, спина онемела от холода, но она не двигалась. Она слушала гул — этот странный, неправильный звук, который был единственным доказательством того, что он ещё там. Потом встала, опершись о стену, и ушла, зная, что завтра снова придёт. И послезавтра. И послепослезавтра. Пока он не откроет. Или пока не случится то, чего она боялась. Дома она включила свет и остановилась посреди комнаты. Пустота квартиры давила на неё, как всегда. Она подошла к столу и увидела анкету, которую оставила вчера. Слово «Теннис» было перечёркнуто так сильно, что бумага почти порвалась. Она взяла ручку и написала под ним: «Ждать». Подумала. Зачеркнула и это. Написала «Верить». Зачеркнула. Написала «Любить». И оставила. Буквы были кривыми, неровными, но это было единственное, что она знала наверняка. Завтра будет новый день. И она снова придёт к его двери. И послезавтра. И послепослезавтра. Пока он не откроет. Или пока не случится то, чего она боялась больше всего. Но сегодня — сегодня она сделала всё, что могла. Она была там. Она говорила с ним. Она верила. И, может быть, этого было достаточно. Может быть, это было всё, что она могла дать. Третий день начался с дождя. Мелкого, противного, который не столько падал с неба, сколько висел в воздухе, оседая на лице и одежде холодной влажной плёнкой. Тайга проснулась от звука капель, барабанящих по карнизу, и несколько минут лежала, глядя в потолок. По стеклу ползли извилистые дорожки, и в комнате было темнее обычного — серый свет едва пробивался сквозь задёрнутые шторы. Тело казалось чужим, тяжёлым, и ей пришлось буквально заставить себя подняться. Она сидела на краю кровати, опустив босые ступни на холодный пол, и смотрела на свои руки — на побелевшие костяшки, на сбитые ногти, на тонкую царапину, оставшуюся после позавчерашнего падения. Она знала, что он не откроет. Знала, что единственным ответом будет тишина и этот странный, нарастающий гул. Но она всё равно оделась и вышла. Подъезд встретил её запахом мокрой шерсти и хлорки — кто-то мыл полы на первом этаже, и грязная вода стекала по ступенькам, оставляя тёмные разводы. Лампочка на площадке третьего этажа всё ещё не горела, и Тайга поднималась почти на ощупь, держась за холодные перила. Металл обжигал пальцы — она снова забыла перчатки. С каждым шагом гул становился громче. Теперь он не просто вибрировал в стенах — он пульсировал, как живой, и эта пульсация отдавалась в висках тупой, ноющей болью. Ей казалось, что весь дом дышит в этом ритме — медленно, тяжело, как раненый зверь. Она остановилась перед дверью и прижала ладонь к металлу. Холод был таким резким, что кожа почти сразу онемела, но она не отдёрнула руку. Сквозь ледяную поверхность она чувствовала вибрацию — глубокую, низкую, почти инфразвуковую. «Я здесь, — прошептала она. — Я всё ещё здесь». Тишина внутри была такой же глубокой, как и вчера, как и позавчера, как и всегда. Только гул — этот странный, неправильный звук — был единственным доказательством того, что он ещё там. Она постояла ещё несколько минут, чувствуя, как холод поднимается от пола через подошвы туфель, и ушла в школу. В школе день начался с того, что Харута, проходя мимо её парты, споткнулся о чью-то сумку. Он летел вперёд, размахивая руками, как ветряная мельница, и чтобы не упасть, схватился за край её стола. Тетради и учебники с грохотом полетели на пол. Её учебник японского, его конспекты, чей-то пенал, который скатился под соседнюю парту, — всё смешалось в одну кучу. — Ай, чёрт! — Харута рухнул на колени и начал судорожно собирать рассыпавшиеся вещи, хватая то одно, то другое. — Прости, Тайга, я случайно! Эта сумка вообще чья? Кто ставит сумку прямо в проходе? Это же опасно! Тут люди ходят! Тут я хожу! — он на секунду поднял голову и, увидев, что Тайга смотрит на него без привычной ярости, замер с её тетрадью в руке. — Эй, ты чего? Ты должна была меня ударить. Ты всегда меня бьёшь. Где удар? Где «Харута, придурок»? Тайга молча наклонилась и подняла свой учебник. — Ничего страшного, — сказала она тихо. Харута вытаращил глаза. Потом схватился за голову и громко зашептал, обернувшись к Ното: — Ното-тян, ты слышал?! Тайга сказала «ничего страшного»! Тайга! Карманный Тигр! Человек, который однажды запустил в меня стулом за то, что я взял её ластик! Она сказала «ничего страшного»! Всё! Конец света! Я умираю! — он прижал руку ко лбу и картинно откинулся назад, чуть не врезавшись в парту позади. — Проверь мой пульс! Я ещё жив? Нет, не проверяй, я сам проверю! Пульса нет! Я мёртв! Я призрак! Ното, стоявший рядом с блокнотом, закатил глаза и поправил очки. — Ты не мёртв, — констатировал он. — И пульс у тебя есть. Но записать это стоит. — Он щёлкнул ручкой. — «Объект Тигр: аномальное поведение. Вербальная агрессия — ноль. Физическая агрессия — ноль. Харута в шоке». — Записывай, записывай! — Харута подскочил на ноги и, совершенно забыв, что только что рассыпал её вещи, вдруг сел на корточки рядом с её партой. — Слушай, Тайга, раз ты сегодня такая… ну, такая… — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — …не убьешь меня, может, тогда в караоке сходим? Мы с Ното идём после школы. В «Большое эхо». Там рамэн подают. Правда, рамэн там так себе. Но караоке — огонь! Я буду петь песни про самураев! Ното будет петь песни про… про что ты там поёшь, Ното? — Про несчастную любовь, — сухо ответил Ното. — Про несчастную любовь! — радостно подхватил Харута, словно это была самая лучшая новость дня. — Представляешь? Мы с Ното — дуэт! Трагический и героический! Как два самурая, которые потеряли всё, но продолжают сражаться! А ты можешь просто поорать! В караоке можно орать, никто не осудит! Я так всегда делаю! Орёшь, орёшь, а потом — раз! — и легче! Тайга смотрела на него. Он сидел на корточках, взъерошенный, с красным носом, и смотрел на неё без своей обычной дурацкой улыбки — но и без жалости. Просто смотрел. Ждал ответа. — Спасибо, — сказала она. — Но я не могу. Не сейчас. Харута кивнул, не споря. Он поднялся, одёрнул пиджак и уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. — Но если передумаешь — мы там! — добавил он громко, на весь класс. — И вообще, Тайга, если тебе нужно, чтобы кто-то рядом посидел и просто… ну, не знаю… побыл рядом, я могу! Я умею сидеть! Ното говорит, что я плохо сижу, но я тренируюсь! Уже целых три дня тренируюсь! Он подмигнул ей — так неуклюже, что это выглядело скорее как тик, — и пошёл к своей парте, размахивая руками и чуть не снеся по дороге чью-то сумку. Ното, идущий следом, что-то записывал в блокнот, бормоча под нос: «Объект Харута: попытка поддержки. Эффективность не определена». Тайга ещё долго смотрела ему вслед. Харута — тот самый Харута, который вечно орёт, спотыкается о сумки и пишет в своём дурацком блокноте всё подряд, — только что предложил ей помощь. Сделал это громко, нелепо, по-харутовски, но от этого только искреннее. Она не пошла в караоке. Но запомнила. Запомнила его «я умею сидеть, я тренируюсь». И от этого воспоминания становилось чуть теплее, чем от любых правильных слов. Уроки шли своим чередом. На английском учитель вызвал её перевести текст с доски. Она встала, посмотрела на предложения, но слова не складывались в смысл. Буквы плыли перед глазами, и она слышала только гул — тот самый, который теперь, казалось, звучал у неё в голове постоянно, даже когда она была далеко от дома. Учитель кашлянул и вызвал другого ученика. Тайга села, чувствуя, как горят щёки. На большой перемене она осталась в классе. Есть не хотелось. Минори подсела к ней и молча положила на парту пакет с печеньем. Тайга взяла одно, просто чтобы подруга не волновалась, и съела, не чувствуя вкуса. Минори ничего не сказала — просто посидела рядом, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Проходя мимо, Ами на секунду задержалась. «Ты всё ещё жива. Уже неплохо», — тихо сказала она и ушла, не дожидаясь ответа. После уроков Тайга задержалась в библиотеке. Китамура сидел за своим обычным столом и что-то писал. Он поднял голову, когда она вошла. — Я слышал, Харута приглашал тебя в караоке, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Он всем рассказал. Говорит, что ты почти согласилась. И что он тренируется сидеть. — Он врёт, — ответила Тайга, но уголки её губ чуть дрогнули. — Конечно, врёт, — согласился Китамура. — Но он старается. Мы все стараемся. Каждый по-своему. Минори таскает тебе пончики, Такасу готовит бэнто, Ами дважды ходила к его двери, я сижу здесь с бумажками и делаю вид, что работаю, а Харута тренируется сидеть. Мы все здесь, Тайга. Мы все ждём. Тайга села за соседний стол и некоторое время просто смотрела в окно. Китамура не нарушал тишину — он просто был рядом. Вечером она снова побежала к его двери. Дождь усилился, и к тому моменту, как она добралась до подъезда, она была мокрой насквозь. Она поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью. Гул стал ещё громче — теперь он вибрировал во всём теле, как низкая басовая нота. — Знаешь, Харута сегодня приглашал меня в караоке, — сказала она вслух. — Сказал, что можно просто поорать. Сказал, что он умеет сидеть и тренируется уже три дня. Харута. Представляешь? Я не пошла. Но он старался. Они все стараются. Минори носит мне еду, Ами ходила к твоей двери, Такасу готовит бэнто, Китамура сидит со мной в библиотеке. Даже Харута. Мы все здесь, Лев. Мы все ждём. Пожалуйста, просто дай нам знать, что ты жив. Тишина. Только гул. Она просидела у двери час, а может, больше. Потом встала и ушла. Дома она включила свет и остановилась посреди комнаты. Пустота давила, но теперь она казалась не такой всепоглощающей. Она подошла к столу и увидела анкету. Слово «Любить» было перечёркнуто, под ним — «Ждать», «Верить». Она взяла ручку и дописала ещё одно: «Быть рядом». Завтра будет новый день. И она снова придёт к его двери. И послезавтра. И послепослезавтра. Пока он не откроет. Или пока не случится то, чего она боялась больше всего. Но сегодня — сегодня она сделала всё, что могла. Она была там. Она говорила с ним. Она слушала. И, может быть, он знал, что она ждёт. Может быть. Она не знала. Но она продолжала верить. Потому что больше ничего не оставалось. За дверью, в темноте квартиры, Лев стоял, прижавшись спиной к стене. Он слышал её шаги — когда она подходила, когда уходила. Каждый день. Каждый чёртов день. Но эти звуки доносились до него словно сквозь толщу воды — далёкие, чужие, нереальные. Тьма была здесь. Она шевелилась в углах — густая, маслянистая, живая. Она двигалась медленно, как смола, заполняя комнату, заползая на стены, обволакивая потолок. Она не говорила — ей не нужны были слова. Она просто была. Она смотрела на него — не глазами, а всей своей массой, — и в этом взгляде не было ни угрозы, ни обещания. Только неизбежность. Холод поднимался по позвоночнику. Пальцы онемели. Сердце билось всё медленнее — тук… тук… тук… — словно засыпало. Тени на стене удлинились и начали двигаться — не в такт свету, а сами по себе, как живые. Одна из них отделилась от стены и медленно поползла по полу к его ногам. Другая растеклась по потолку, свешиваясь вниз тонкими, как паутина, нитями. Он не шевелился. Он стоял у стены и смотрел, как тьма подбирается ближе. Она не спешила. Ей некуда было спешить. Она коснулась его ступни — холодная, влажная, липкая. Медленно поползла вверх по щиколотке, по голени, по колену. Он не чувствовал боли. Только холод. Только тяжесть. Только пустоту, которая становилась всё глубже. Тьма заполняла комнату, как вода заполняет тонущий корабль. Она поднималась всё выше — до пояса, до груди, до горла. И вместе с ней поднималась тишина. Ни звука с улицы, ни шума холодильника, ни стука его собственного сердца. Только тишина. Только тьма. Она обволокла его плечи, его шею, его лицо. И он перестал быть. Не умер — просто перестал. Перестал чувствовать. Перестал думать. Перестал существовать. В комнате, где когда-то играла Лунная соната, где когда-то сидела она, где когда-то был свет, — теперь не было ничего. Только тьма. Только холод. Только бесконечная, бессмысленная пустота.