«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

На четвёртый день она перестала стучать. Просто сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к его двери, и молчала. Коридор был пустым и холодным — лампочка на площадке снова перегорела, и только свет из окна на лестничной клетке падал на пол бледной полосой. Тайга сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на противоположной стене, где краска чуть облупилась, обнажив серый бетон. Минут двадцать. Иногда — полчаса. Однажды — почти час, пока не начали затекать ноги. Потом вставала — медленно, опираясь на дверь, чувствуя, как занемевшие мышцы отзываются болью, — и уходила, не сказав ни слова. Так прошло четыре дня. Она больше не приносила еду — поняла, что он не возьмёт, — и не оставляла записок. Она просто приходила. Садилась. Ждала. И уходила. Иногда ей казалось, что за дверью кто-то стоит — так же близко, как она, — и они сидят спина к спине через холодный металл. Иногда — что квартира пуста, и он ушёл навсегда. Она не знала, что из этого хуже. Но всё равно приходила. Каждый день. Потому что это было единственное, что она могла делать. Потому что больше она ничего не умела — только ждать и надеяться, что однажды дверь откроется. В день святого Валентина дверь была не заперта. Тайга толкнула её — и та открылась. Внутри полумрак. Шторы задёрнуты так плотно, что непонятно, день сейчас или ночь — только узкая полоска серого света пробивалась в щель между гардинами, рассекая комнату надвое. В нос ударил тяжёлый, спёртый запах. Застоявшаяся еда. Пот. Пыль. И ещё что-то… лекарства? Сладковатый, приторный, почти тошнотворный. — Лев? Тишина. Она сделала несколько шагов внутрь, и половицы скрипнули под её ногами — слишком громко в этой мёртвой тишине. Везде бардак. Разбросанные вещи — свитер на полу, учебники, раскрытые и брошенные, какие-то бумаги, исписанные неровным, сбивающимся почерком. Пустые бутылки с водой — целая батарея у стены, некоторые опрокинуты. Тарелка с нетронутой едой, покрытая сероватой плёнкой, — кажется, рис, но теперь уже не разобрать. И запах — тяжёлый, спёртый, смесь пыли, застоявшегося воздуха и чего-то сладковатого, почти приторного, от чего першило в горле. Она нашла его в углу комнаты. Он сидел на полу, сгорбившись, обхватив колени руками, и его поза была такой же, как у неё там, в коридоре — только он сидел в темноте, а она под светом лампы. В серой футболке, босиком, и ступни были бледными, почти синими от холода. Пепельно-чёрные волосы спутаны, свисали на лицо неопрятными прядями. Под глазами тёмные круги — такие глубокие, что казались синяками. Он выглядел не как человек, который болен, а как человек, который уже почти перестал быть. Он не шевелился. Даже когда она подошла почти вплотную — на расстояние вытянутой руки. Его дыхание было таким тихим, что она не сразу его услышала. — Лев… — голос сорвался, пришлось прокашляться, и звук получился слишком громким, почти чужим. — Лев, это я. Он медленно поднял голову — движение заняло целую вечность, словно каждое мышечное усилие давалось ему с боем. Взгляд… пустой. Словно он смотрел сквозь неё. Или внутрь себя — в ту бездну, которая разверзлась там и теперь пожирала его изнутри. Холодный. Чужой. Разноцветные глаза — один тёмно-красный, другой небесно-голубой — казались стеклянными. Как у куклы. Как у мертвеца. — Ты где был?! — в её голосе прорезалась злость — на него, на себя, на всё сразу. Она чувствовала, как эта злость поднимается из самой глубины, из того места, где последние недели жил только страх. — Я звонила! Стучала! Каждый день! Каждый чёртов день я приходила и сидела под твоей дверью, как… как… Думала, ты… Я чуть с ума не сошла! Он моргнул. Один раз. Медленно, словно даже это движение требовало усилий. — Зачем пришла? — голос безжизненный, ровный. Ни злости, ни удивления, ни вопроса — просто слова, упавшие в тишину, как камни в воду. — Уходи. Она не ушла. Села на корточки напротив, заглядывая в его глаза, пытаясь найти там хоть что-то знакомое — ту искру, тот огонь, который когда-то заставлял её злиться и смеяться одновременно. Ничего. Только пустота. — Ты не выходишь на связь, не появляешься в школе, дверь не открываешь! Я каждый день приходила! Каждый! Думала, ты… — она сглотнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Думала, ты здесь умереть хочешь. — Может, так и есть. — Что? — она не поверила своим ушам. Слова прозвучали так буднично, так обыденно, словно он говорил о погоде. — Уходи, Тайга. Пока можешь. В ней что-то переключилось. Страх сменился гневом — горячим, ослепляющим, тем самым, который всегда был её щитом. Она вскочила на ноги, и кровь прилила к лицу. — Нет! — она встала, и голос её зазвенел, отражаясь от стен. — Я не уйду! Ты не имеешь права так со мной! Я волновалась, я искала тебя, я сидела под твоей дверью, пока ты тут… а ты?! Сидишь тут, в темноте, и гниешь заживо?! Он молчал. Его лицо не изменилось — та же пустая маска. — Посмотри на меня! — закричала она, и голос сорвался на высокой ноте. — Это я, Тайга! Ты что, не помнишь?! Ты нужен мне! Она шагнула к нему, протянула руку, чтобы коснуться плеча — того самого плеча, на котором она когда-то засыпала, которое было её опорой, её защитой. И в этот момент что-то в нём сломалось окончательно. Он дёрнулся так, будто её пальцы жгли его калёным железом. Вскочил — резко, неожиданно, с такой скоростью, что она отшатнулась. Лицо исказилось. Не от злости. От боли. Дикой, нечеловеческой боли, которую он так долго держал внутри, запечатывал, прятал за философией и холодом. Сейчас она прорвалась — и затопила всё. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — заорал он, и его голос, сорванный, хриплый, ударил её сильнее, чем любой кулак. — ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! — Тогда объясни! — она не отступала, хотя в горле стояли слёзы, хотя сердце колотилось где-то в ушах. — Скажи мне! Я всё пойму! — ТЕБЯ ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ! — он трясся. Весь. С головы до ног. Его плечи ходили ходуном, пальцы сжимались и разжимались, словно он не знал, куда деть руки. — УХОДИ! ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! — Нет! Она схватила его за руку. Вцепилась мёртвой хваткой, как тогда, в горах — когда он вытаскивал её из снега, а она думала, что умирает. Её пальцы сжались вокруг его запястья, тонкого, костлявого, и она почувствовала, как быстро бьётся его пульс — слишком быстро, словно сердце пыталось вырваться из груди. — Пока не скажешь — не уйду! Он вырвал руку — резко, почти грубо. Она снова схватила. Её пальцы скользнули по его коже, но она не отпускала, цеплялась, как за последнюю надежду. И тогда он толкнул её. Не рассчитал силу. Или рассчитал — но уже было всё равно. Ладони упёрлись ей в грудь — она почувствовала их холод даже сквозь кофту, — и Тайга отлетела назад, не успев даже вскрикнуть. Её спина ударилась о стену с глухим, тяжёлым стуком, который эхом разнёсся по пустой квартире. Она сползла на пол, и на мгновение в глазах потемнело. Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то вдалеке капает вода. Лев застыл. Смотрел на свои руки — те самые, которые только что упёрлись в неё, — и не узнавал их. Потом перевёл взгляд на неё. Тайга сидела на полу, прижимая ладонь к ушибленному плечу. Она не плакала. Она смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. В них было всё сразу: боль от удара — физическая, острая; неверие, что это сделал он — тот самый человек, который когда-то сказал «я буду рядом»; и страх. Только не за себя. За него. Этот взгляд был страшнее любого крика. Страшнее любой истерики. Потому что в нём было понимание: что-то сломалось в нём. Что-то, что она не могла починить. — Тайга… — его голос сел, превратился в хриплый шёпот. — Я… я не… Он сделал шаг к ней. Протянул руку — помочь встать. Ладонь дрожала. Она дёрнулась назад. Инстинктивно. Вжалась в стену, и её плечи сжались, словно она пыталась стать как можно меньше. Лев отдёрнул руку быстрее, чем она отшатнулась. Словно обжёгся. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как та тьма, что жила в углах. Только его дыхание — рваное, хриплое, — разрывало её. — Лев… — голос Тайги дрожал. — Что с тобой? Кто ты? Он не ответил. Отвернулся. Прошёл в угол комнаты — тот самый, где она нашла его, — сел на пол, обхватил голову руками и начал раскачиваться. Медленно. Ритмично. Вперёд-назад, вперёд-назад. Словно заведённая кукла, у которой сломали пружину. Словно человек, который пытается убаюкать сам себя, потому что больше некому. Тайга смотрела на него. Слёзы наконец потекли по её щекам — горячие, злые, беспомощные. Она не вытирала их. Просто сидела на полу, прижимая ладонь к ушибленному плечу, и смотрела, как он раскачивается. И в какой-то момент страх в её глазах исчез. Осталась только жалость. Бесконечная, выматывающая жалость — та, что приходит, когда видишь, как кто-то, кого ты любишь, разрушает себя, и ты ничего не можешь сделать. Она поняла. Это не он. Это болезнь. Что-то сломалось в нём — и он сам не знает, как это починить. Может быть, даже не хочет. Она с трудом поднялась, держась за стену. Плечо ныло, но это было не важно. Постояла, глядя на его сгорбленную фигуру в углу. Хотела что-то сказать. Не смогла. Слова застряли в горле, как кость. Молча вышла. Прикрыла дверь — осторожно, почти нежно, словно боялась сделать ему больно даже этим. Лев остался один. Его трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь била тело — не от холода, хотя в комнате было холодно. От чего-то другого. От того, что он только что сделал. От того, кем он стал. Он смотрел на свои ладони. Всё ещё чувствовал, как они упёрлись в её тело — в её грудь, туда, где билось сердце. Как она отлетела. Как ударилась о стену. Этот звук — глухой, тяжёлый, окончательный — въелся в уши, не вытравить. Он будет слышать его всегда. Каждый раз, когда закроет глаза. «Я… я её…» Мысль обрывалась. Он не мог додумать её до конца. Потому что если додумать — придётся признать, что это сделал именно он. Своими руками. Человека, который… который был единственным, что имело значение. Который был светом, даже когда он сам этого не понимал. Её лицо стояло перед глазами. Не злое. Не кричащее. Растерянное. Словно она не верила, что он способен на такое. Этот взгляд был хуже пощёчины. Хуже, чем если бы она ударила в ответ — вцепилась бы в него, как умела, била бы кулаками, кричала, царапалась. Тогда он мог бы защищаться. Мог бы ответить. Мог бы хотя бы почувствовать что-то, кроме этого. А так — только её глаза. Только её шёпот: «Кто ты?» В комнате холодно. Или это у него внутри всё замёрзло? Он потёр лицо руками — ладони пахли ею. Тем запахом, который он так любил. Волосы, кожа, что-то цветочное, едва уловимое. И этим же запахом хотелось дышать, и от него же хотелось отмыться до крови, потому что он не имел права теперь даже помнить, как она пахнет. Не имел права думать о том, как она смотрела на него там, на балконе, под луной. Не имел права вспоминать, как она сказала «я люблю тебя» там, в снегу, в бреду, думая, что он не слышит. «Она боится. Меня». «Не подходи. Не смей больше подходить к ней. Ты теперь тот, кто её ударил. Этого не исправить. Ничем. Никакими словами. Никакими извинениями. Ты перешёл черту, за которую нельзя возвращаться». Мыслей не было. Только тошнота подступала к горлу — горькая, жгучая. И пустота — огромная, чёрная, холодная — разъедала изнутри. Быстрее, чем любая «тьма», о которой он так любил философствовать. Та тьма была снаружи. А эта — внутри. И она была настоящей. «Свет… какой, к чёрту, свет…» Прошло три дня. Или четыре. Лев потерял счёт времени. Дни и ночи слились в одно бесконечное серое марево. Он не знал, когда встаёт солнце и когда садится — шторы были задёрнуты так же плотно, и только полоска света на полу то появлялась, то исчезала, отмечая смену суток. Он почти не ел — иногда заставлял себя проглотить кусок хлеба, запивая водой из-под крана, и каждый глоток давался с трудом. Не спал. Сидел в углу и смотрел в стену — на трещину в бетоне, которая напоминала ему другую трещину, в другом потолке, в другой жизни. Иногда проваливался в тяжёлую дурноту — не сон, а чёрную яму, из которой выныривал с криком, зажав рот рукой, чтобы соседи не слышали. Крики были одними и теми же: её имя, её лицо, звук удара о стену — снова и снова, по кругу, без конца. Он перестал отвечать на звонки. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, и он не прикасался к нему. Несколько раз тот вибрировал — долго, настойчиво, — но он не двигался. Просто смотрел на стену и ждал, когда вибрация прекратится. Потом снова наступала тишина. Потом снова вибрация. И снова тишина. Он знал, кто звонит. Знал — и не мог ответить. Потому что если ответит — придётся говорить. А у него не было слов. Только пустота. Тьма в углах стала гуще. Он не замечал её — или замечал, но уже не боялся. Она стала частью комнаты, как мебель, как пыль, как он сам. Иногда ему казалось, что она шевелится — медленно, как вода в застойном пруду. Иногда — что она смотрит на него. Но это было не важно. Ничто не было важно. Тело слабело. Мышцы ныли от неподвижности, суставы скрипели, когда он всё-таки вставал — в туалет или за водой. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Он знал, что нужно есть. Знал, что нужно спать. Знал, что нужно позвонить ей. Но не мог. Словно какая-то невидимая рука держала его за горло и не давала сделать ни шагу. Словно сам воздух стал вязким, как смола. В какой-то момент — он не помнил, когда именно, может быть, на третий день, может, на четвёртый, — он встал. Тело слушалось плохо — ватное, чужое, словно принадлежало кому-то другому. Ноги подкашивались, и ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Он надел куртку поверх футболки — та была мятая, давно не стиранная, — и вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Лифт работал. Он нажал кнопку и стоял, прислонившись к стене, пока кабина ползла вверх. Гул мотора отдавался в висках. Двери открылись. Верхний этаж. Крыша. Холодный ветер ударил в лицо — резкий, обжигающий, — и это было почти приятно. Почти реально. Впервые за эти дни он почувствовал что-то, кроме пустоты. Он не помнил, как прошёл по лестнице. Как поднялся на крышу. Просто оказался там — стоял у края, смотрел вниз, на пустой двор. Высоко. Достаточно, чтобы… Он не закончил мысль. Она была не нужна. Снег на крыше уже растаял, и бетонные плиты были голыми, серыми, покрытыми разводами от луж. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, обжигал кожу. Небо было серым, тяжёлым, без единой звезды — только далёкое зарево города на горизонте. Подходящее. Точно такое же, как он сам. В кармане зазвонил телефон. Он достал его. Экран светился в темноте: «Тайга». Сбросил. Выключил звук. Ветер трепал волосы. Лев смотрел вниз и чувствовал… ничего. Пустоту. Только где-то глубоко, на самом дне, теплилась странная мысль: «Там свет. Тот самый. Который я видел. Он там, в другом мире. Надо только шагнуть…» Он закрыл глаза и начал говорить — тихо, обращаясь к самому себе или к тому, что когда-то было им: — Стоя на этой крыше… что бы ты сказал себе? Что бы ты сказал другим? Признаюсь честно, я не знаю. Знаю лишь, что, похоже, это мой последний путь. Он поднял голову к небу. Серое, тяжёлое, без звёзд. Подходящее. — Прости… — прошептал он в пустоту. Сам не зная, кого просит прощения. Тайгу. Себя. Тот самый свет, в который так долго верил. Он сделал шаг. Ближе к краю. Ветер усилился, словно подталкивая его в спину. И в этот момент дверь за его спиной с грохотом распахнулась. — ЛЕВ! Он обернулся. Тайга стояла в проёме. Растрёпанная, запыхавшаяся — она бежала, она, наверное, услышала что-то в его голосе, когда он не ответил, или просто почувствовала, как чувствовала всегда, когда с ним что-то было не так. В одной тонкой кофте — видимо, выбежала в чём была, даже не накинув пальто. Глаза огромные, мокрые — то ли от ветра, то ли от слёз. Она тяжело дышала, хватаясь за дверной косяк, и её грудь вздымалась и опускалась, словно она пробежала марафон. — Ты… — она не могла говорить, задыхалась. — Ты… зачем? Зачем ты сюда пришёл?! Он молчал. Просто смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на её мокрые глаза, на то, как она дрожит от холода в одной тонкой кофте. Она шагнула к нему. Ещё шаг. Ещё. Подошла почти вплотную — на расстояние вытянутой руки. Ветер трепал её золотистые волосы, и они развевались, как флаг. Она была так близко, что он мог видеть крошечную царапину на её щеке — наверное, задела веткой, когда бежала. — Дурак, — голос срывался. — Идиот… Ты что собрался делать?! Ты понимаешь, что… что… Она не договорила. Слёзы потекли по щекам — горячие, быстрые, — и ветер тут же сдувал их, размазывая по коже. Она смотрела на него — и в её глазах не было злости. Только боль. И страх. И отчаяние. И любовь — та самая, которую она так долго не могла признать даже себе, которую прятала за ударами и криками, за «похотливый пёс» и «глупая Чи». Теперь она была здесь. Открытая. Беззащитная. Настоящая. Лев смотрел на неё. На её мокрые глаза. На то, как ветер треплет её волосы. На то, как она дрожит — от холода, от страха, от всего сразу. На то, как она стоит перед ним — маленькая, хрупкая, — и не отступает. Даже после того, что он сделал. Даже после того, как толкнул её. Она всё равно пришла. Она всегда приходила. И вдруг… «Этот свет». Он не думал. Не анализировал. Не взвешивал «за» и «против», как делал всю свою жизнь. Просто в какой-то момент понял — всем телом, каждой клеткой, каждым нервом, который ещё не умер. Тот свет, который он искал всю жизнь. Который снился ему по ночам. Который манил его в другую реальность, за край этой крыши, за грань этого мира… Он был здесь. В её глазах. Смотрел на него. Плакал. Боялся за него. Любил его — несмотря ни на что. — Тай… га… — его губы шевельнулись, но звук не вышел. Только хрип, только выдох, сорвавшийся в пустоту. В глазах защипало. Он не сразу понял, что это слёзы. Они были горячими — не такими, как ветер, не такими, как холод внутри, — а живыми, настоящими. Когда они потекли по щекам, он даже не пытался их вытирать. Просто позволил им течь — впервые за долгое время. Тело перестало слушаться. Ноги подкосились — мышцы, ослабевшие за дни голода и неподвижности, отказали разом. Он сделал шаг к ней — один, второй. И просто упал бы, рухнул бы лицом в бетон, если бы она не подхватила его. Её руки — маленькие, но сильные — обхватили его за плечи, и она удержала его, хотя сама пошатнулась под его весом. — Лев! Лев! — её голос доносился откуда-то издалека, пробиваясь сквозь шум ветра и крови в ушах. — Что с тобой?! Он смотрел на неё. На её лицо — такое близкое, что он мог сосчитать каждую ресницу. И улыбался. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не маской, не защитой, не иронией. А так, как улыбаются, когда находят то, что искали всю жизнь. — Свет… — прошептал он. — Ты… Сознание выключилось. Тайга не поняла, что произошло. Только что он стоял — бледный, страшный, на самом краю, — и она кричала, бежала, думала, что не успеет. А потом он посмотрел на неё — и что-то изменилось. Что-то в его глазах, которые ещё секунду назад были пустыми, как у мертвеца. Она не поняла, что именно. Но она увидела, как он пошатнулся, как его глаза закатились, как он начал падать. И тогда она закричала. Не ему — в трубку. Такасу. Её пальцы дрожали так, что она едва попала по кнопкам, и когда на том конце ответили, она не могла говорить — только повторяла, снова и снова: «Лев… крыша… скорее… Лев…» Такасу не задавал вопросов. Он просто сказал: «Я сейчас». И повесил трубку. Такасу набрал номер Китамуры первым. Он знал: если кто и сможет организовать помощь быстрее всех, так это президент школьного совета. Гудок. Второй. Третий. Такасу уже хотел сбросить и набрать снова, когда на том конце щёлкнуло. — Такасу? Что-то случилось? — голос Китамуры звучал, как всегда, бодро, но в нём чувствовалась мгновенная собранность. Он умел переключаться мгновенно. — Лев, — выдохнул Такасу. Его собственный голос показался ему чужим. — Он на крыше. Звонила Тайга. Она там, с ним. Кажется, он… Он не договорил. Слова «собрался прыгнуть» застряли в горле. Сказать это вслух означало признать, что это вообще возможно. Что их друг, который когда-то говорил им о свете и тьме, стоит сейчас на краю. В трубке повисла пауза. Такасу слышал, как Китамура втянул воздух — резко, словно перед прыжком в холодную воду. — Где именно? Их дом? Та самая многоэтажка? — Да. Крыша. Я уже выхожу. — Я вызову скорую, — голос Китамуры стал жёстким, командирским. — И обзвоню остальных. Ты — к нему. Беги. — Китамура, — Такасу сам не знал, зачем позвал его. Может быть, чтобы услышать, что всё будет хорошо. Может быть, чтобы не быть одному в этом ужасе. Китамура понял. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже боюсь. Но сейчас не время. Беги, Такасу. Мы всё сделаем. Короткие гудки. Такасу сунул телефон в карман и побежал. А потом начался хаос. Китамура нажимал кнопки одну за другой — пальцы сами находили нужные контакты, хотя перед глазами всё плыло. Он помнил их лица. Всех. Тех, кто должен узнать первыми. Тех, кто имеет право быть там. Минори ответила после первого же гудка — она как раз закончила тренировку и переодевалась в раздевалке. Услышав голос Китамуры, она не стала задавать лишних вопросов — просто сказала: «Я сейчас», — и бросила трубку. Через минуту она уже бежала к станции, даже не переодевшись, в спортивной форме. Её шиповки стучали по асфальту, и прохожие оборачивались ей вслед. Следующим был Харута. Его телефон не отвечал — длинные гудки тянулись бесконечно, и Китамура уже хотел сбросить, когда на том конце что-то грохнуло, а затем послышался заспанный голос: — М-м-м? Китамура? Ты чего? Я тут… это… просто классно дрых. Серьёзно. — Лев на крыше. Похоже, он хочет спрыгнуть. Тишина. Потом шорох — видимо, Харута резко сел и чуть не свалился со стула. Его голос изменился мгновенно — от сонного недоумения не осталось и следа. В нём прорезалась та самая неожиданная серьёзность, которая иногда появлялась у него в самые критические моменты. — Ното, — сказал Харута, и это было не объяснение, а приказ. Он не стал говорить «подожди» или «я сейчас объясню». Просто имя. И Ното понял. Они выскочили из библиотеки, и Харута на бегу засовывал блокнот в карман — тот самый, с «летописью», — потому что даже сейчас, даже в такой момент, он не мог его бросить. Никакой книги в его руках не было — он действительно просто спал, уронив голову на сложенные руки, пока Ното сидел рядом и что-то записывал. Теперь они неслись по коридору, и эхо их шагов разносилось по пустой школе. — Что случилось? — спросил Ното, когда они уже бежали. Его голос был спокойным, почти как всегда. — Лев. Крыша. Хочет спрыгнуть. Ното споткнулся на ровном месте. Харута схватил его за рукав, не давая упасть. Они бежали молча ещё с минуту. Потом Ното вдруг сказал — тихо, почти без интонации: — Я проиграл. Харута не сразу понял, о чём он. А когда понял — замедлил шаг. — Что? — Пари, — Ното смотрел прямо перед собой, и его лицо было бледным. — Я ставил на то, что признания не будет до конца года. До конца учебного года. До выпускного. До… — он осёкся. — А сейчас я понял: я хотел проиграть. Харута молчал. Ното — слова вырывались сами, словно он не мог их остановить: — Если бы он признался, это значило бы, что он жив. Что он может. Что он… — Ното потёр лицо ладонью, и Харута заметил, что его пальцы дрожат. — А теперь, если он прыгнет, никакого признания не будет. Вообще ничего не будет. И моя ставка… какая, к чёрту, разница? Они снова побежали. Харута не говорил ни слова. Ему нечего было сказать. Его собственный блокнот, его собственная «летопись» — всё это вдруг показалось таким глупым. Таким детским. Таким бесполезным. Ното думал о своём. О том, как он дразнил Кихару. О том, как она злилась. О том, как он сам не мог признаться себе в том, что чувствует. О том, что если Лев сейчас умрёт, он, Ното, так и останется человеком, который только записывает чужие истории, но никогда не решается прожить свою. «Может быть, — подумал он, — может быть, ещё не поздно. Может быть, когда всё это закончится…» Он не закончил мысль. Но она осталась с ним — занозой под сердцем, обещанием, которое он дал сам себе. Ами была на съёмках. Когда ей позвонили — кажется, это был Китамура, — она извинилась перед фотографом, сняла с лица профессиональную улыбку и вышла из студии, не сказав ни слова. Через пятнадцать минут она уже сидела в такси, и её идеальный макияж был безнадёжно испорчен — она тёрла глаза, забыв о туши, и на щеках оставались чёрные разводы. Китамура вызвал скорую. Он говорил по телефону чётко, спокойно — называл адрес, объяснял, как проехать. Но когда повесил трубку, его руки дрожали. Он не замечал этого, пока не попытался поправить очки и не промахнулся. Врачи поднялись на крышу через семь минут. Двое мужчин в униформе, с носилками и чемоданчиком. Они увидели Тайгу — она сидела на холодном бетоне, прижимая Льва к груди. Он был без сознания, его лицо было бледным, почти серым, и только слабое дыхание говорило о том, что он ещё жив. Она не плакала — уже не могла. Просто держала его и смотрела перед собой, и её глаза были сухими и красными. Она не хотела отпускать его — даже когда врачи попытались забрать его у неё, она вцепилась в его куртку, и им пришлось мягко, но настойчиво разжать её пальцы. — Мы позаботимся о нём, — сказал один из врачей. — Всё будет хорошо. Она не ответила. Просто смотрела, как его кладут на носилки, как застёгивают ремни, как поднимают и несут вниз по лестнице. Она шла следом — молча, на ватных ногах. Минори, которая уже была там, обняла её за плечи, и Тайга не сопротивлялась. В машине скорой помощи пахло лекарствами и резиной. Лев лежал на носилках, и капельница уже была подключена к его руке — тонкая трубка, по которой в вену медленно тек прозрачный раствор. Врач что-то говорил — про истощение, про обезвоживание, про «состояние стабильное, но нужно наблюдение». Тайга не слышала. Она сидела рядом, держала его за руку — холодную, безвольную, — и не отпускала. В больнице их уже ждали. Все. Харута и Ното стояли у входа, и у Харуты был такой вид, будто он сам сейчас упадёт в обморок. Ното держал его за плечо — кажется, больше для того, чтобы самому не упасть. Китамура разговаривал с медсестрой, его голос был спокойным, но пальцы, сжимавшие очки, побелели. Минори всё ещё была в спортивной форме, и её шиповки оставляли мокрые следы на линолеуме. Ами стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, и её лицо, лишённое обычной маски, было бледным и потерянным. Льва положили в палату. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Капельница мерно пикала, отсчитывая секунды. Врач сказал что-то про «истощение», про «обезвоживание», про «нервный срыв», но Тайга не слушала. Она сидела на стуле рядом с кроватью и смотрела на его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но спокойное. Почти мирное. Как будто он наконец-то перестал бороться. Она держала его за руку. И плакала. Сначала тихо, беззвучно — просто слёзы текли по щекам и капали на белую простыню. Потом громче — с всхлипами, с дрожью в плечах. Она уткнулась лицом в его ладонь и рыдала — горько, отчаянно, как ребёнок, который потерялся в темноте и не может найти дорогу домой. Она плакала о том, что он чуть не сделал. О том, что она чуть не опоздала. О том, что он толкнул её — и о том, что она всё равно пришла. О том, что любит его — так сильно, что самой страшно. Медсестра заглянула в палату, увидела эту картину и тихо прикрыла дверь. Тайга плакала, пока не кончились силы. А потом уснула — прямо там, на стуле, положив голову ему на грудь. Её пальцы всё ещё сжимали его руку. Её дыхание выровнялось, стало спокойным. И впервые за долгое время ей ничего не снилось. Он очнулся от того, что где-то пикает. Пик. Пик. Пик. Ритмично, назойливо. Звук, который он сначала не мог идентифицировать — просто раздражающий шум, ворвавшийся в темноту. Потом запах. Больничный. Лекарства, хлорка, чистые простыни. Запах, который он помнил с детства — когда лежал в больнице один, без родителей, и смотрел в белый потолок. И тепло. Тяжёлое, живое тепло на груди. Он открыл глаза. Белый потолок. Капельница рядом — тонкая трубка тянулась к его руке. И… Тайга. Она лежала на нём. Сверху. Обнимала, уткнувшись лицом ему в грудь. Золотистые волосы рассыпались по его руке, и в тусклом свете больничной лампы они казались почти серебряными. Дышала ровно, глубоко — спала. Её ресницы чуть подрагивали во сне, и на щеках ещё виднелись следы от слёз — бледные дорожки на раскрасневшейся коже. Лев смотрел на неё. Чувствовал тепло её тела сквозь больничную пижаму. Слышал биение её сердца — или своего? Теперь уже не разобрать. Они бились в одном ритме — или ему только казалось. Он поднял руку — медленно, осторожно, чтобы не разбудить. Ту самую руку, которой толкнул её. Которая, как ему казалось, уже никогда не сможет прикоснуться к ней без стыда. Коснулся её волос. Мягкие. Такие же, как тогда. Всегда. Они пахли её шампунем — тот самый запах, который он помнил с самого начала. Она вздрогнула. Подняла голову. Красные глаза, опухшие веки — плакала, пока он был без сознания. Плакала, наверное, долго. Её взгляд был мутным со сна, но через секунду прояснился. — Лев… — выдохнула она. — Я здесь, — сказал он. Голос хриплый, чужой. Но это был его голос. Живой. Тайга всхлипнула. Потом ещё раз. А потом разрыдалась — в голос, уткнувшись ему в грудь, колотя кулаком по кровати. Её удары были слабыми, не больными — просто выход для всего, что накопилось. — Дурак! Идиот! Кретин! — сквозь слёзы. — Зачем?! Зачем ты… я думала… я чуть… Он молчал. Гладил её по голове. И слёзы тоже текли по его щекам — тихо, беззвучно. Но на этот раз они были другими. Не горькими. Не отчаянными. А светлыми — как тот самый луч, что прорезал тьму. В палату заглянула медсестра. Увидела эту картину — Тайгу, колотящую кулаком по кровати, Льва, гладящего её по голове, — улыбнулась и прикрыла дверь обратно. Потом был шум. Голоса в коридоре. Дверь распахнулась, и в палату ввалились все. Китамура — с охапкой мандаринов. Минори — с огромным пакетом, из которого торчали термосы. Такасу — смущённо жмущийся сзади, держа в руках какой-то свёрток. И Ами — с идеальным макияжем, но почему-то тоже с красными глазами, и на щеке у неё был след от туши, который она не успела стереть. — Лев! Ты очнулся! — заорал Харута, проталкиваясь вперёд и чуть не опрокинув стойку с капельницей. — Мы так волновались! Тайга тут чуть дверь не вынесла, когда узнала, где ты! Она бежала так, что я думал — это не человек, а ракета! — Заткнись, — буркнула Тайга, утирая слёзы рукавом. Но в её голосе не было злости — только усталость и облегчение. Ами подошла ближе. Посмотрела на них — на Тайгу, всё ещё сидящую на Льве, на его руку, обнимающую её. Усмехнулась — той самой усмешкой, которая всегда бесила Тайгу. — Ну, наконец-то, — сказала она. — А то я уж думала, вы до пенсии будете ходить вокруг да около. Ещё немного — и я бы сама вас свела. Насильно. — Кавашима! — Тайга вспыхнула, и краска залила её щёки. — Иди ты! Ами картинно развернулась и вышла, бросив через плечо: — Выздоравливай, Лев. А то эта мелкая без тебя совсем одичает. Она без тебя как зверь в клетке — рычит, кусается и отказывается есть. — КАВАШИМА! Такасу и Минори переглянулись и засмеялись — впервые за долгое время легко и искренне. Китамура поставил мандарины на тумбочку и пожал Льву руку: — Рад, что ты в порядке. — Спасибо, — ответил Лев. Все вышли. Остались только Тайга и Лев. Тишина. Слышно только пиканье аппаратуры. Тайга посмотрела на него. В глаза. Долго. Потом наклонилась и поцеловала. Коротко. Робко. Совсем не так, как она умела бить посуду и орать на одноклассников. Её губы были тёплыми и чуть солоноватыми от слёз. Это был не тот поцелуй, который требует ответа. Это был поцелуй, который говорит: «Я здесь. Я никуда не уйду». — Я люблю тебя, — сказала она. Глядя прямо в глаза. — Слышишь? Люблю. Лев смотрел на неё. Слёзы снова потекли по щекам. Он не пытался их скрыть. Не хотел. — Я… я тоже… — голос сорвался. — Тайга… я… Она прижалась к нему — крепко, всем телом, словно хотела стать частью его. — Всё хорошо, — прошептала. — Я здесь. Я никуда не уйду. Лев закрыл глаза. И провалился в сон. Спокойный. Без сновидений. Впервые за очень долгое время. Он сбежал из больницы на следующий день. Снял капельницу, пока медсестра отвернулась — та вышла за новым флаконом физраствора, оставив его одного. Он действовал быстро, почти автоматически: отклеил пластырь, вытащил иглу, прижал ватку к вене. Натянул одежду — её принесла Тайга ещё утром, аккуратно сложив на стуле: чистая футболка, его любимая худи, джинсы. Выходил через чёрный ход — узкий коридор, пахнущий дезинфекцией, лестница, дверь во внутренний двор, где стояли мусорные баки и пахло больничной столовой. Тело ломило. Каждый шаг отдавался болью в спине, в ногах, в висках. Мышцы, ослабевшие за дни неподвижности, протестовали при каждом движении. Но он шёл. Потому что знал: она там. Ждёт. Он должен был увидеть её. Не здесь, не в этой стерильной палате, а там — в их доме. В их мире. Дома её не было. Он обошёл все комнаты — гостиную, кухню, спальню. Пусто. Только лёгкий беспорядок — следы того, что она была здесь, но уже ушла. На столе стояла чашка с недопитым чаем. На спинке стула висело её полотенце. В воздухе ещё чувствовался её запах — тот самый, цветочный, едва уловимый. Лев сел на диван. Посмотрел в окно. Уже вечерело. Солнце клонилось к закату, и небо на западе окрасилось в бледно-розовые тона. И вдруг увидел. На балконе нижней квартиры — её квартиры — развевались на ветру волосы. Тайга стояла там, опершись руками о перила, и смотрела вниз, на улицу. Ждала. Она была в той самой кофте, в которой прибежала на крышу, только теперь поверх неё был накинут старый шерстяной плед. Её плечи были опущены, и в этой позе было столько усталости, столько терпеливого ожидания, что у Льва сжалось сердце. Он смотрел на неё долго. Минуту. Две. Потом встал. Прошёл в свою комнату. Открыл крышку пианино — та скрипнула, как старая дверь. Пальцы легли на клавиши — те самые, которые когда-то казались чужими, а теперь снова стали его. И полилась музыка. Та самая. Лунная соната. Та, с которой всё началось. С которой она впервые пришла к нему ночью, босиком, в халате. С которой он говорил ей о полярной звезде. Он играл с закрытыми глазами. Не думая. Просто чувствуя. Пальцы двигались сами — они помнили каждую ноту, каждый переход, каждый оттенок. Музыка лилась, заполняя комнату, вытесняя тишину, вытесняя тьму, которая так долго здесь жила. Тайга услышала. Вышла на балкон, вглядываясь в темноту. Никого не увидела — только свет в его окне, только музыка, льющаяся сверху. На глаза навернулись слёзы. Она уже хотела уйти — подумала, может быть, показалось, может быть, это ветер, может быть, она просто слишком хочет его услышать… И тут увидела его. Он вышел на балкон. Медленно. Остановился у перил. Луна светила ярко — заливала его серебром, делала почти нереальным. В этом свете его пепельно-чёрные волосы казались седыми, а разноцветные глаза — почти прозрачными. Он был похож на призрака. На того, кто вернулся с того света. — Лев… — выдохнула она. Он поднял голову. Посмотрел на неё — сверху вниз, но этот взгляд не был холодным. Он был тёплым. Живым. И заговорил. — Знаешь… когда-то я увидел свет. Свет, который пронзает тьму. Он ослепил меня. Я не видел смысла. Не видел ничего. Всю жизнь я хотел знать только одно: могу ли я быть… удовлетворён? Могу ли быть уверен? Но больше всего я хотел, чтобы за мной… — Чтобы за тобой кто-то присматривал, — закончила она. Тихо. Чуть слышно. Он кивнул. Сглотнул. — Тайга… всю жизнь я стремился к этому мгновению. Всю жизнь молился ради этой секунды. — Он сделал паузу. Голос дрогнул. — Ты мой свет. Ты моё сердце. Ты моё счастье… Ветер донёс до неё последние слова: — Тайга… я тебя люблю. Она замерла. Слова застряли в горле. А потом вырвались сами — горячие, отчаянные, счастливые: — Лев… Я тоже… Я ТОЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! Небо за её спиной вдруг озарилось. Фейерверки. Кто-то запускал салюты в честь праздника, а может, просто так — город жил своей жизнью. Но в этот момент казалось, что они взрываются только для них. Красные, золотые, зелёные огни расцветали в тёмном небе и отражались в её глазах. Тайга залезла на каменный бортик балкона — не раздумывая, не боясь. И прыгнула. Лев рванул вперёд, перегнулся через перила, поймал её в воздухе — её запястья в его ладонях, — и вытащил, и они оба рухнули на пол его балкона. Она — сверху. Он — снизу. Запыхавшиеся, счастливые, безумные. Её волосы рассыпались по его лицу, и он чувствовал их запах — тот самый, родной. Их лица были совсем близко. Лев смотрел на неё. Она — на него. — Тайга… — прошептал он. Она смутилась. Отвела взгляд. Попыталась встать — но его руки не пускали. — Не бойся, — сказал он тихо. — Я здесь. Всё хорошо. Она поднялась. Потом протянула ему руку. Он встал, опираясь на неё — всё ещё слабый, всё ещё шатающийся. — Тайга, — сказал он. — Как только тебе исполнится восемнадцать… женись на мне. Она замерла. Потом фыркнула — по привычке. — Дурак. Предложения так не делают. В голове у Льва вдруг всплыл образ. Она. Укутанная в одеяло. Маленькая, тёплая, беззащитная, но такая нежная и ласковая. Он вновь почувствовал, что в этот момент занимает чужую роль. Но почему-то понимал: если не увидит этот взгляд — вся его жизнь будет бессмысленна. — Здесь холодно, — сказал он. — Можно заболеть. Может, пройдём домой? Она кивнула. И пошла за ним. В квартире Лев что-то искал в ящиках стола. Тайга сидела на диване, наблюдала. Он открывал один ящик за другим — какие-то бумаги, старые письма, ноты, засохшая ручка. Его движения были нервными, торопливыми. — Ты чего там… Он развернулся. Протянул ей руку. На ладони лежало кольцо. Из пластилина. Кривоватое, нелепое — красное, с вмятинами от пальцев, — но старательно вылепленное. Она сразу узнала его: он сделал это кольцо давно, ещё осенью, в один из тех бессонных ночей, когда мысли путались, а руки сами тянулись к пластилину. — Тайга… — он сглотнул. — Женись на мне. Она посмотрела на кольцо. Потом на него. Потом опустила голову, пряча улыбку. — Вот… — она подняла руку, указательным пальцем ткнула в него. — Надень. Лев взял её ладонь. Осторожно, будто держал хрупкое стекло. Надел кольцо на палец. Оно село идеально — словно всегда было здесь. Тайга отбежала в сторону. Накинула на себя одеяло — словно платье. Встала, расправила плечи. Одеяло волочилось по полу, как шлейф. — А теперь… — начала она. И Лев увидел. Тот самый взгляд. Который искал всю жизнь. Который снился ему ночами. Который называл «светом». Он был здесь. В её глазах. В том, как она стояла — нелепая, смешная, в одеяле, с пластилиновым кольцом на пальце. И смотрела на него. Он вспомнил всё. Свою прошлую жизнь — не ту, которую прожил, а ту, которую должен был прожить. Все сомнения. Всю боль. И всё это — ради этого момента. Ради этого взгляда. Лев улыбнулся. Подошёл к ней. — Знаешь… всю жизнь я хотел сбежать из этого мира. Спрятаться в иллюзии. Быть с тобой… — он запнулся. — Но ты была здесь. Всегда. Всё, чем я живу теперь… принадлежит тебе. Тайга… ты самое любимое… самое нежное существо… во всех мирах. Она смотрела на него. В её глазах блестели слёзы. Они шагнули друг к другу. Поцелуй был долгим. Нежным. Чистым. А за окном всё ещё взрывались салюты, освещая ночное небо. — Спасибо тебе, — сказал Лев, когда они оторвались друг от друга. — Ты единственная, кто смог открыть эту дверь. Тайга моргнула. — Какую дверь? — В моей душе, — он улыбнулся. — Ты распечатала это мрачное табу. Она фыркнула, но в глазах плескалось тепло. — Философ хренов. Лев зевнул. Организм напоминал о себе — больница, побег, адреналин. — Тайга… уже поздно. Завтра не проснёмся. Она вдруг посмотрела на него как-то странно. Тихо сказала: — Если завтра не проснусь… эту последнюю ночь я хотела бы провести только с тобой. Лев нахмурился: — Что за пошлости? — Нет! — она вспыхнула. — Нет тут никаких пошлостей! Не то что ты подумал! Лев улыбнулся. И вдруг почувствовал, как по щекам снова потекли слёзы. Сам не заметил, когда. Тайга подошла к кровати. Села. Похлопала рядом. — Ложись. Он лёг. Она обняла его сзади, прижалась всем телом. — Всё хорошо, — прошептала. — Мой любимый. Он заплакал. В голос. Как ребёнок. — Я так долго… я так долго надеялся на этот момент… Я так сильно хотел… увидеть твой взгляд… — слова перемежались всхлипами. — Неужели это не иллюзия? Неужели я… наконец-то… Она прижала его к груди. — Лев… ты такой большой… а в душе — дитя. Которое хочет материнской ласки, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я так сильно тебя люблю. Он обнял её в ответ. Крепко-крепко. — Тайга… я всегда буду рядом. Всегда буду заботиться о тебе… Ты тоже дитя. Маленькое, невинное счастье… которое я так безумно полюбил. За окном догорали последние салюты. Луна светила в окно, заливая комнату серебром. В этом свете они были похожи на двух детей, которые наконец-то нашли друг друга после долгой-долгой разлуки. Они уснули в обнимку. Два ребёнка, наконец-то нашедшие друг друга. Свет горел в их сердцах. Тот самый. Который уже не нужно было искать в других мирах. Потому что он был здесь. Потому что он всегда был.