«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Солнце вяло вставало за горизонтом, сменяя луну, озаряя мир своим золотым сиянием. Под пение кокетливых птиц делал последний вздох холодный зимний ветер, уступая место лёгкой весенней прохладе — той самой, что пахнет талым снегом и мокрым асфальтом. На большой кровати кто-то шевельнулся. Немного вяло встав, он потянулся и осмотрел комнату. Повсюду была тишина. Хотя нет, было слышно чьё-то сонное, ласковое и такое родное сопение. Он встрепенул свои, как всегда небрежно стоявшие чёрные кудри, перебирая в голове воспоминания вчерашней ночи. И невольно прослезился. Внезапно в кровати послышалось ещё одно шевеление — такое знакомое. Лев легко поднял одеяло. Под ним, свернувшись клубочком, лежала Тайга. При виде этого на лице Льва невольно нарисовалась ласковая улыбка. Он отодвинул её золотистые кудри и сказал: — Доброе утро, мой свет. Она приоткрыла глаза, увидела его — и улыбнулась. Не смущённо, не робко. А так, как улыбаются только когда просыпаются рядом с тем, кто стал всем. Она потянулась к нему, обхватила за шею и поцеловала — уверенно, нежно, словно делала это каждое утро тысячи лет. Её губы были тёплыми, чуть солоноватыми ото сна, и этот вкус — родной, единственный — разлился по всему телу, прогоняя остатки ночной тяжести. Лев обнял её в ответ, прижимая к себе так, словно боялся, что она может исчезнуть. Но она не исчезала. Она была здесь. Настоящая. Тёплая. Живая. Поцелуй был долгим, неспешным — как первый луч солнца, который не торопится, а нежится, пробуя на вкус новый день. Когда они оторвались друг от друга, Тайга уткнулась лицом ему в грудь, всё ещё не открывая глаз, и прошептала: — Утро… какое оно… — Хорошее? — спросил Лев, запуская пальцы в её волосы. — Хорошее, — она вздохнула, счастливо и беззаботно. — Потому что ты рядом. Лев почувствовал, как внутри что-то сжалось — не от боли, а от нежности, от неверия в то, что этот момент вообще возможен. Он помнил холод крыши, помнил пустоту в груди, помнил, как хотел шагнуть в никуда. А теперь — она. Её дыхание у него на шее. Её пальцы, перебирающие край его футболки. Её запах — такой знакомый, что хотелось вдыхать его вечность. — Тайга, — тихо позвал он. — М-м-м? — Она приоткрыла один глаз, лениво и довольно, как сытая кошка. — Спасибо, что пришла. Она не спросила — куда и когда. Просто крепче обняла его и сказала: — Глупый. Я всегда буду приходить. Куда бы ты ни пошёл. Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, заливая комнату мягким золотистым светом. В этом свете танцевали пылинки, и казалось, что сам воздух поёт. Где-то за окном зашумели первые машины, залаяла собака, мир просыпался, шумный, суетный, равнодушный — но здесь, в этой комнате, в этой постели, времени не существовало. Был только он и она. Два существа, которые нашли друг друга в бесконечной тьме и теперь боялись отпустить. Тайга перевернулась на спину, глядя в потолок. Лев склонился над ней, опираясь на локоть, и смотрел на неё — на её спутанные волосы, на сонные глаза, на лёгкий румянец на щеках. — Что ты видишь? — спросила она, заметив его взгляд. — Свет, — ответил он просто. Она посмотрела на него в ответ — прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде не было и тени смущения. Было то самое — то, что она когда-то прятала за ударами, а теперь носила открыто. — А я вижу тебя, — сказала она. — И это тоже свет. Лев на миг потерял дар речи. Потом наклонился и поцеловал её в лоб, в кончик носа, в уголок губ — лёгко, едва касаясь. — Вставай, — сказал он, наконец отстраняясь. — Я приготовлю завтрак. — Не хочу вставать, — она натянула одеяло до подбородка, сверкнув глазами. — Здесь тепло. А там холодно. — Я согрею, — улыбнулся Лев. — Обещаю. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — как в тот самый первый раз, когда он увернулся от её удара. Только теперь в её глазах не было агрессии. Было доверие. Было тепло. Было что-то, за что он готов был отдать все миры. — Ладно, — она высунула руку из-под одеяла и ткнула его пальцем в щёку. — Но только потому, что ты обещал. Он поймал её руку и поднёс к губам, целуя пальцы — один за другим, медленно, почти торжественно. — Никогда не нарушаю обещаний, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Особенно тебе. Она улыбнулась — светло, открыто, и в этой улыбке было больше признания, чем в любых словах. В комнате пахло утром, свежестью, лёгким ароматом — чем-то цветочным и невесомым. Лев поднялся с кровати, и холодный пол обжёг босые ступни, напоминая, что мир за пределами этой постели всё ещё существует. Но сегодня это не пугало. Сегодня хотелось жить. По-настоящему. Он уже направился к кухне, когда услышал шорох одеяла, а следом — лёгкие шаги босиком по паркету. — Я с тобой, — сказала Тайга, появляясь в проёме двери в футболке, которая была ей велика и болталась, как платье. Она стояла, растрёпанная, сонная, в одежде которая была ей велика — и выглядела так, будто всегда была здесь. Будто эта комната, этот дом, эта жизнь всегда были её домом. Лев смотрел на неё и чувствовал, как слёзы снова подступают к горлу. Но на этот раз они были другими. Не горькими. Не отчаянными. А светлыми, как тот самый луч, что прорезал тьму. — Идём, — сказал он, протягивая руку. Она подошла, вложила свою маленькую ладонь в его, и они вместе пошли на кухню — туда, где пахло кофе и новым днём. Тайга тихо сидела, её лицо было немного нахмуренное, но в нём чувствовалось спокойствие и удовлетворение. Она немного разрумянившись произнесла: — Ну как там еда готова? Лев же сказал: — Имей терпение, моя неугомонная принцесса. Айсака улыбнулась, а он достал сковородку и начал мастерски делать блинчики, предварительно спросив, не желает ли Тайга с апельсином. Тайга кивнула, а после, немного нахмурившись, погрузилась в мысли. Лев, заметив это, спросил: — Что случилось? Тайга же сказала: — Бизнес у чёртова старпера сгорел и он сбежал. Лицо Льва невольно нахмурилось, и он спросил: — Это правда? Тайга немного робко сказала: — Угу. И попросил мою родную мать обо мне позаботиться. Но у неё уже новая семья, к тому же она ждёт ребёнка. Муж у неё высокий такой, поэтому их ребёнок точно будет длинноногим. Я с ним не сравнюсь. Как? Как я смогу прижиться в такой семье? Если бы я была с ними, я бы всё делала невпопад, также как у чёртова старпера дома. Из-за моего присутствия все… — Стой, — Лев мягко, но твёрдо перебил её, отставляя сковороду в сторону. Он подошёл к ней, опустился на корточки перед стулом, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и взял её руки в свои. Её ладони были холодными — не от утренней прохлады, а от страха. — Тайга, посмотри на меня, — сказал он тихо. Она подняла взгляд — в её глазах плескалась такая знакомая ему смесь злости и беспомощности. — Ты слышишь себя? — спросил он. — Ты говоришь о себе так, будто ты — катастрофа, которая случается с людьми. Будто твоё появление ломает семьи, рушит бизнесы, приносит несчастье. Она дёрнулась, хотела выдернуть руки, но он не отпустил. — Это не правда. И ты знаешь, что это не правда. Твой отец разорился не потому, что ты родилась маленькой. Он разорился, потому что не умел вести дела. Он сбежал, потому что трус. Это его выбор, его путь, его ответственность. Ты здесь ни при чём. Она смотрела на него, не моргая, и в её глазах уже не было той ярости, что минуту назад. Только боль, которую он знал так же хорошо, как свою. — Ты говоришь, что их ребёнок будет длинноногим, а ты — нет. И что с того? — Лев чуть сжал её пальцы. — С каких пор длина ног определяет, достоин ли человек любви? Твой отец был высоким — и что? Он сбежал. Китамура высокий — и что? Он не смог разглядеть тебя рядом с собой. А я… — он усмехнулся, — я вообще не эталон. У меня глаза разного цвета, волосы с сединой в восемнадцать лет, и я поломанный внутри так, что самому страшно. Но ты же меня не выгнала. Тайга попыталась что-то сказать, но он покачал головой. — Ты боишься, что если попробуешь быть с ними, то всё испортишь. Но Тайга, ты не можешь испортить что-то, что уже построено без тебя. Ты не обязана вписываться в чужую семью. Ты не обязана становиться удобной, чтобы тебя любили. Он отпустил одну её руку и коснулся её щеки — большим пальцем провёл по скуле, стирая невидимую слезинку. — Ты имеешь право на свою собственную семью. Ту, которую выберешь сама. Где тебя не будут мерить на рост и не будут ждать, что ты оступишься. Где ты будешь просто — Тайгой. Маленькой, вспыльчивой, неуклюжей, невероятно доброй Тайгой, которая умеет любить так, как никто другой. Она всхлипнула, и он притянул её к себе, обнимая. — У тебя есть я, — сказал он в её волосы. — Есть Минори. Есть Такасу и Китамура. Есть люди, которые видят тебя, а не твой рост. Ты не одна. И ты никогда не была виновата в том, что твой отец оказался слаб. Тайга уткнулась лицом ему в плечо, её пальцы вцепились в его футболку. Она не плакала — только тяжело дышала, собирая себя по кусочкам. — И ещё, — Лев отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Когда она позовёт — ты пойдёшь. Не чтобы «вписаться», а чтобы показать ей, какая ты на самом деле. Сильная. Живая. Достойная любви. А если не захочет — это её потеря, не твоя. Потому что я знаю, что такое быть рядом с тобой. И знаешь, что я чувствую? Она молча смотрела на него, боясь дышать. — Счастье, — просто сказал Лев. — Чистое, настоящее. Даже когда ты злишься и кидаешься на меня. Даже когда ты ломаешь мои планы. Даже когда ты плачешь по ночам и думаешь, что я не слышу. Я счастлив, что ты есть. И ты заслуживаешь того же — быть счастливой без оглядки на то, как это выглядит со стороны. Тайга выдохнула — шумно, сбивчиво, как после долгого бега. Потом вдруг ударила его кулаком в плечо, но так, что это был скорее жест отчаяния, чем злости. — Ты… ты всегда знаешь, что сказать? — спросила она хрипло. — Нет, — он поймал её кулак и поцеловал костяшки. — Просто я тебя вижу. Настоящую. И мне не нужно, чтобы ты была кем-то другим. С кухни потянуло запахом горелого. Лев обернулся и чертыхнулся, бросаясь к плите. — Блинчики! — воскликнул он, снимая сковороду. Тайга, всё ещё сидящая на стуле, вдруг рассмеялась — сквозь непролитые слёзы, сквозь боль, которая наконец-то начала отпускать. — Пригорели, да? — спросила она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Слегка, — признал Лев, изучая подгоревший край. — Но ничего, апельсиновый сок и сахарная пудра скроют. — Дурак, — сказала она, вставая и подходя к нему. — Моя вина. Заболтала тебя. — Твоя вина — в другом, — он обернулся, и в его глазах плескалось что-то очень тёплое. — Ты слишком долго молчала об этом. В следующий раз говори сразу. Хорошо? Она кивнула и вдруг, приподнявшись на цыпочки, чмокнула его в щёку. — Хорошо, — сказала она, а потом добавила, пряча улыбку: — А теперь давай сюда эти горелые блины. Я есть хочу. Лев улыбнулся, ставя перед ней тарелку. Блинчики и правда были не идеальными — с золотистой корочкой, подпалиной по краю. Но когда он полил их апельсиновым соком и присыпал сахарной пудрой, они засияли так, будто ничего и не случилось. Тайга откусила кусочек, зажмурилась и сказала: — Вкусно. Даже очень. — Правда? — Лев сел напротив, оперевшись локтями о стол. — Правда, — она открыла глаза и посмотрела на него. — Знаешь… может, я и не впишусь в чужую семью. Но своя у меня уже есть. Он не спросил — какая. Просто смотрел на неё, а в его разноцветных глазах отражался свет утреннего солнца. — Да, — сказал он тихо. — Есть. Они завтракали в тишине, но это была не та тяжёлая тишина, что давит на плечи. А та, что бывает только когда два человека понимают друг друга без слов. За окном шумел город, загудел автобус. А здесь, на маленькой кухне, пахло апельсинами и сахаром. Вдруг раздался звонок — настойчивый, но монотонный. Это звонил Рюдзи. Лев поднял трубку и уже было хотел поздороваться, но из неё донёсся не голос Такасу, а голос незнакомой женщины. Из её слов Лев понял, что она — мать Айсаки и что она ищет её. Лев без иронии и серьёзно сказал: — Ага, хорошо. Он опустил голову и произнёс: — Говорят, вспомнишь человека — и он появится. Тайга по его лицу догадалась, кто звонил, и сказала: — Не надо, я сама… Но вдруг раздался стук в дверь. Лев немного иронично улыбнулся и посмотрел на Айсаку, которая сидела в ожидании. В комнату вошла женщина с тёмно-каштановыми волосами, весь её вид говорил о рассерженности и непонимании. Она спросила: — Ты Лев, да? Спасибо, что до этого момента заботился о ней. Теперь она поедет со мной. Лев развернулся к Тайге, потом посмотрел на её маму, потом опять на Тайгу и сказал ей: — Ну что же, решай. Тайга не отвела взгляд. Она смотрела на мать, и в её глазах смешались боль, надежда, страх — и что-то ещё, чему Лев не мог подобрать названия. Он видел, как она борется с собой, как собирает себя по кусочкам, чтобы не сорваться. — Ты даже не спросила, хочу ли я, — наконец сказала Тайга, и голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Ты просто явилась и решила, что имеешь право меня забирать. Как он. Как все. — Тайга… — начала мать, но та перебила: — Я не закончила. Она встала. Маленькая, великоватой футболке, босиком — но сейчас в ней было столько силы, что Лев на мгновение забыл, как дышать. — Он сбежал. Бросил меня. А ты… ты ушла ещё раньше. У тебя новая семья, новый ребёнок. И ты пришла только сейчас, когда он велел? Не потому, что сама захотела. Не потому, что я тебе нужна. Мать побледнела, но Тайга продолжала: — Я не поеду с тобой, чтобы «наладить отношения». Отношения — это когда две стороны хотят. А я хочу, чтобы ты просто… знала. Что я есть. Что я жива. Что у меня есть своя жизнь. Свои люди. Она обернулась к Льву, и в её взгляде он увидел всё, что она когда-то прятала. Теперь это было открыто. — Если ты хочешь видеть меня — приезжай. Если хочешь поговорить — звони. Но не забирай. Я не вещь. Мать долго молчала. Потом медленно опустилась на стул рядом с дверью. — Ты права, — сказала она тихо. — Я не имею права. Я боялась. Боялась, что ты напомнишь мне о том, что я не смогла удержать. Боялась, что ты… что я снова ошибусь. Но я не хочу терять тебя. Совсем. Тайга сжала кулаки. Лев видел, как дрожат её пальцы. — Я не исчезаю, — сказала она. — Я здесь. Но на моих условиях. Мать подняла голову, и в её глазах блестели слёзы. — Хорошо. На твоих. Тайга кивнула. Потом посмотрела на Льва — и в этом взгляде было всё: и просьба понять, и просьба отпустить, и обещание вернуться. — Я ненадолго, — сказала она ему. — Я просто… хочу попробовать. Чтобы потом не жалеть. Ты же понимаешь? Лев смотрел на неё. Ему хотелось сказать: «Останься». Вцепиться в её руку, как тогда, на крыше, когда она держала его. Но он видел её глаза — те самые, что стали для него светом. И понял: свет не должен гаснуть. Он должен идти своим путём. — Понимаю, — сказал он. — Иди. Я буду здесь. Она шагнула к нему, встала на цыпочки и коснулась губами его щеки — быстро, но так, как целуют только тех, кого боятся потерять. — Я вернусь, — прошептала она. — Я знаю. Она подошла к матери. Взяла её за руку. И они вышли. Дверь закрылась. И в квартире стало пусто. Лев долго сидел на кухне, глядя на остывшие блинчики. Слышал, как за окном завелась машина, как хлопнула дверца, как мотор начал удаляться. Потом наступила тишина. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел на пустой стул напротив. На её тарелку с недоеденным блином. На чашку, из которой она пила апельсиновый сок. «Знаете, — думал он, — я всю жизнь искал свет. Думал, что он где-то далеко, в другом мире, в другой реальности. Думал, что если найду его — всё закончится. Боль. Пустота. Страх. Но сегодня я понял: свет — он не для того, чтобы его держать. Свет — для того, чтобы он был. Даже если он уходит. Даже если оставляет тебя одного. Я не знаю, когда она вернётся. Не знаю, вернётся ли вообще. Но я знаю, что она есть. Где-то там. Живая. Настоящая. И я — тот, кто видел её свет. Кто держал его в руках. Кто целовал её пальцы на рассвете. Этого никто не отнимет. И если она решит, что ей лучше там — я отпущу. Потому что любовь не должна быть клеткой. Она должна быть свободой. Свободой быть собой. Свободой выбирать. Свободой уходить и возвращаться. Я буду ждать. Не как одержимый, который не может жить без своего света. А как человек, который однажды увидел небо и теперь знает, что оно есть. Даже в самую тёмную ночь». Он встал, собрал тарелки, отнёс в раковину. Вода потекла по блинчикам, смывая остатки сахарной пудры. За окном уже наступил день — обычный, серый, городской. Где-то сигналили машины, кто-то кричал, гудели автобусы. Мир жил своей жизнью. Лев подошёл к окну, посмотрел вниз. У подъезда никого не было. Только мокрый асфальт после талого снега. Он улыбнулся. Сам не знаючи чему. Может быть, тому, что она всё-таки ушла. Может быть, тому, что она обещала вернуться. А может быть, просто тому, что он жив и может ждать. «Это и есть свет, — подумал он. — Не когда ты его нашёл. А когда знаешь, что он есть. И готов ждать, сколько нужно». Но что-то в его словах противоречило ему.