Садисты

Загородный дом семьи Норрисов, в двух часах от города. Дорога петляла между сосен. Ландо вёл машину с идеальной точностью. Рядом на пассажирском сиденье Оскар молчал, глядя в окно. Тишина в салоне была плотной, почти осязаемой. Они не нуждались в словах. Слова вообще были лишними между ними, за годы дружбы они научились говорить паузами и взглядами. Когда они въехали в лес глубже, Ландо тихонечко нажал на тормоз. Дорога впереди упиралась в старые ворота, кованые, высокие. Никто не вышел из машины, открыли ворота автоматическим ключом. Машина въехала на территорию, и ворота за ними закрылись сами. Ландо установил прошлым летом эти ворота. «Безопасность», — объяснил он тогда отцу. Двухэтажный дом из светлого бруса, с огромными окнами. Ландо заглушил двигатель, и лесная тишина накрыла их с головой. Ни ветра. Ни птиц. Только их собственное дыхание и хруст гравия под подошвами. — Разгружаем сначала, — сказал Оскар, открывая багажник. Там лежали две сумки. Одна — с вещами. Другая — чёрная, кожаная, с двумя замками. Оскар взял её сам. Ландо даже не потянулся. — Ты подготовил комнату? — спросил Оскар, пока они шли к крыльцу. — Всё готово. Стол, крепления, свечи. Я купил новые восковые свечи с прополисом. Пахнет мёдом. Оскар остановился у двери, повернулся к нему. В свете луны лицо Ландо уже было не тем улыбчивым стоматологом из крыла больницы, где пациентами были дети, а кем-то другим. Более острым. Более голодным. — Сегодня ты первый, — сказал Оскар. — Как всегда. А завтра… Ландо полез в карман куртки, достал телефон. Открыл переписку с абонентом, сохранённым как «К». — Я уже пригласил. Парнишка. Двадцать лет. Будет в августе. Сказал, что хочет попробовать что-то «жёсткое». Не знает, куда едет. — Предупредил, что нас двое? — Сказал, что будет «интенсивный опыт с двумя доминантами». Оскар усмехнулся. — Он не знает, что один из доминантов на самом деле хочет, чтобы его отпиздили. Ландо не обиделся. Он вообще не обижался на слова Оскара. Обида была для обычных людей, с обычными нервами и обычной психикой. А Ландо был сделан из другого теста. — Я хочу, чтобы сегодня ты взял меня до потери сознания, — сказал Ландо, открывая дверь. — А завтра я хочу смотреть, как ты делаешь это с ним. Стоять рядом. Держать инструменты. — Как в операционной? — Как в операционной, — Ландо вошёл в дом и щёлкнул выключателем. Свет залил прихожую, тёплый, обманчиво уютный. — Только пациенты не под наркозом. Они спустились по деревянной лестнице в подвал, и воздух изменился стал прохладнее, плотнее, с запахом сырости и старого дерева. Ландо включил свет не верхний, а тусклые настенные светильники, которые давали ровно столько света, чтобы видеть контуры, но не детали. Оскар осмотрелся. Стены обшиты чёрной тканью, чтобы не было эха. Узкая кушетка, обитая медицинским дермантином. Над кушеткой крепления для запястий и щиколоток, регулируемые по высоте. На стене напротив зеркало в полный рост. Для жертвы, чтобы видела себя. Стол у дальней стены напоминал операционный. Инструменты разложены по порядку: плётка из кожи мягкая, оставляет только красные полосы без разрывов, хлыст для тех, кто просит сильнее, несколько пар наручников с мягкой обивкой и без. Органайзер с восковыми свечами три цвета: белый, шоколадный, тёмно-красный. Свечи в высоких подсвечниках. Так же различные игрушки. Ландо подошёл к столу, провёл пальцами по инструментам. — Я всё проверил на днях. И сам расставил тут. — Ты всегда был педантичным? — Оскар снял куртку, повесил на спинку стула. Подошёл к Ландо сзади. Положил руки ему на плечи. Тот замер, как кролик перед удавом. — Снимай рубашку, — тихо сказал Оскар прямо в ушко другу. — И джинсы. Ландо подчинился. Быстро, без кокетства. Он разделся до трусов, встал лицом к стене, как обычно. Оскар обошёл его, изучая. — Ты похудел. — Три недели без наших игр — ответил Ландо, не оборачиваясь. — Я плохо сплю. Ем мало. — Это лечится, — Оскар взял со стола первую плеть самую лёгкую, почти игрушечную. Провёл её концом по спине Ландо, от лопаток до поясницы. Тот вздрогнул. — Пожалуйста, — тихо сказал Ландо. — Пожалуйста что? Будь конкретным. — Пожалуйста, начни. И не останавливайся, пока я не упаду. — Ты упадёшь раньше, чем я закончу, — пообещал Оскар. Первый удар был пробным по ягодицам, средней силы. Ландо не вскрикнул, только выдохнул. Второй сильнее, по спине. Третий по бёдрам. Четвёртый снова по спине, теперь плетью потяжелее, и Ландо издал полустон. — Ещё, — сказал он. Оскар работал молча. Это было его главное правило никакой болтовни во время сессии. Только удары. Только реакция тела. Только ритм, который он устанавливал и менял, когда хотел запутать Ландо, заставить его потерять счёт, перестать контролировать дыхание. Через двадцать минут Ландо стоял на коленях. Кожа на его спине и бёдрах была покрыта красными полосами, некоторые уже наливались синевой. Он дышал тяжело, с хрипом. Красные полосы на спине ходили ходуном при каждом вздохе. Синева в углах следов уже начинала расползаться багровыми пятнами. Ландо не двигался. Он ждал. Оскар медленно обошёл его, ступая бесшумно, как хирург в операционной, который уже знает, куда войдёт скальпель, но даёт пациенту последнюю секунду покоя перед первым разрезом. — Повернись, — сказал он. Голос был ровным. Не приказом. Но Ландо не заставил просить дважды. Он перекатился на колени. Его глаза блестели. — Ты знаешь, что дальше, — Оскар расстегнул ремень.(я тут сама очень кринжую, простите) Медленно. Демонстративно. Ландо облизнул губы и не отвёл взгляда. Оскар спустил брюки ровно настолько, чтобы освободить себя. Не торопясь. Ландо потянулся вперёд, но Оскар остановил его жестом: ладонь на макушке, пальцы в кудрях. — Не спеши. Я же не сказал «начинай». Ландо замер. Его дыхание стало чаще. Оскар чувствовал это под пальцами, как бьётся кровь в висках парня. Или ему казалось, что чувствует. Какая разница. — Теперь можешь, — разрешил Оскар. Ландо наклонился. Его рот был горячим — Оскар каждый раз удивлялся этой горячности, несовместимой с холодной улыбкой стоматолога. Ландо работал медленно, втягивая, отпуская, снова втягивая. Глубоко. Без рвотного рефлекса (много лет практики). Он брал ровно настолько глубоко, насколько Оскар позволял, и каждый раз, когда ему хотелось больше, он поднимал глаза, просил взглядом. Оскар смотрел в ответ. И не позволял. — Руки за спину, — приказал он. — Сплети пальцы. Не размыкать. Ландо послушался. Теперь он был полностью беспомощен. Рот занят, руки скованы собственной хваткой, колени на холодном бетоне, спина горит от плети. Оскар посмотрел на него сверху вниз и почувствовал то, ради чего всё это затевалось: абсолютную, чистую власть. Не над телом. Над волей. Над тем, кто выбрал быть здесь сам. — Хорошо, — сказал Оскар. — Очень хорошо. Но будет ещё лучше. Он потянулся к столу, не выходя из рта Ландо. Пальцы нащупали свечу. Зажигалку. Щёлкнуло колёсико, и жёлтый огонёк распустился в полумраке, как маленький цветок. Ландо увидел пламя краем глаза и ускорился. Оскар почувствовал это — напор, глубину, влажный звук, который в любой другой ситуации показался бы неприличным. — Не останавливайся, — велел Оскар. Он наклонил свечу. Первая капля воска упала на спину Ландо там, где красная полоса от плети переходила в здоровую кожу. Граница боли. Ландо дёрнулся, но рот не разомкнул. Только мычание такое низкое, горловое прошло вибрацией по члену Оскара. Вторая капля на центр лопатки. Ландо втянул воздух носом, шумно, и снова углубился. Третья — на поясницу, где кожа тоньше, чувствительнее. Ландо задрожал. Его пальцы, сплетённые за спиной, побелели от напряжения. — Считай мысленно, — сказал Оскар, наклоняя свечу всё ниже. — Каждую каплю. Я потом спрошу, сколько было. Он работал методично, как в операционной: медленно, под разными углами, попадая в самые горячие участки, туда, где кожа уже горела от ударов, туда, где она была ещё нетронутой. Воск стекал по спине Ландо, застывая белыми потеками, накладываясь на красные полосы. Ландо сосал глубоко, ритмично. Он глотал слюну, задыхался, кашлял и снова брал в рот, глубже, ещё глубже. Оскар смотрел на него. На восковые потеки, на дрожащие плечи, на влажные ресницы, на алый рот, который не выпускал его ни на секунду. И чувствовал, как напряжение собирается внизу живота, тугое, горячее, неизбежное. — Я кончаю, — предупредил он. — Глотай. Всё. Ландо зажмурился. Его челюсти сжались, горло заработало. Он действительно глотал, не проливая, даже не давясь. Последние капли воска упали на его спину в тот самый момент, когда Оскар кончил ему в рот и Ландо принял всё. Оскар отступил на шаг. Застегнул брюки. Потушил свечу. Маленькое шипение, тонкая струйка дыма. Ландо остался на коленях. Его рот был приоткрыт, губы блестели. По подбородку текла смесь слюны и того, что он проглотил не до конца. Спина была покрыта белыми застывшими дорожками воска. Он не пытался встать. Не пытался что-то сказать. — Ты считал? — спросил Оскар. — Двадцать три, — прошептал Ландо охрипшим голосом. — Двадцать три капли. — Правильно. — Оскар наклонился, взял его за подбородок, поднял лицо. — Я горжусь тобой. Ландо улыбнулся слабо, краешком губ. И закрыл глаза. Оскар подхватил его аккуратно, чтобы не задеть восковые потеки, и помог подняться. Ландо пошатнулся, упал грудью на Оскара, уткнулся лбом в его плечо. Дышал тяжело, часто, как загнанный зверь, который наконец понял, что охота окончена. — Сессия окончена, мой дорогой друг, — повторил Оскар то, что говорил каждый раз. — Твой, — ели сказал он и потерял сознание. Оскар почувствовал, как тело обмякло, и привычно перехватил его, не дав упасть. Когда Ландо открыл глаза, он лежал на кушетке лицом вниз. Оскар обрабатывал его спину мазью, обходя ожоги от воска — они требовали особого внимания. — Я хочу пить, — прошептал Ландо. — Сейчас. Оскар закончил с мазью, подал бутылку воды. Ландо пил жадно, как ребёнок, проливая на подушку. И улыбался. Всё ещё улыбался. — Я обожаю тебя, — сказал он, закрывая глаза. — Я знаю, — ответил Оскар, убирая бутылку. Ландо не говорил «я люблю тебя». Никогда не говорил. Он знал, что они друзья, партнёры в сек се, и ничего большего не будет. Ландо считал, что Оскар Пиастри не умел любить…