Якорь

Октябрь подходил к концу, и Хогвартс готовился к Хэллоуину. Тыквы размером с кресло выстроились вдоль стен Большого зала, летучие мыши порхали под зачарованным потолком, отражавшим хмурое октябрьское небо, и воздух пах корицей и печёными яблоками. Гарри, сидя за столом Слизерина, вдыхал этот запах и думал о том, что Хэллоуин в Хогвартсе не похож ни на что, что он видел у Дурслей. Там Хэллоуин означал, что Дадли наряжался в дорогой костюм и уходил собирать сладости, а Гарри сидел в чулане и слушал, как за дверью смеются гости. Утром он нашёл на тумбочке у кровати цветок. Засушенную белую лилию, придавленную маленьким гладким камнем, чтобы не унесло сквозняком. Гарри повертел её в пальцах. Лепестки были тонкие, как папиросная бумага, и почти ничего не весили. Он узнал этот цветок — Петуния выращивала такие в дальнем углу сада, подальше от чужих глаз, и называла их траурными. Однажды, когда Гарри пропалывал клумбу, она сказала: «Не трогай лилии, они для памяти». Он тогда не понял, для какой памяти, но на всякий случай обходил их стороной. Теперь он держал лилию в руке и думал, откуда она взялась. Домовые эльфы? Может быть. Но цветок был засушен так аккуратно, с такой бережностью, словно его готовили для гербария. Гарри положил лилию обратно на тумбочку, и она осталась лежать там, белая и хрупкая, как напоминание о чём-то, чего он пока не понимал. Драко Малфой, сидевший через несколько человек за завтраком, громко рассказывал Крэббу и Гойлу о хэллоуинском бале в Малфой-мэноре. — Живой оркестр, — вещал он, — и фейерверки над садом, и гости со всей Европы. Отец говорит, что в этом году приедет сам министр. — А Поттер, небось, вообще Хэллоуин не праздновал, — хмыкнул Крэбб. — У магглов же нет нормальных праздников. Гойл заржал. Гарри ничего не ответил, только намазал тост джемом и продолжал жевать, глядя в тарелку. Мысль о том, что Крэбб в чём-то прав — Дурсли действительно никогда не брали его на Хэллоуин, — кольнула его, но он не показал виду. Когда всю жизнь сидишь в чулане, странно ожидать, что кто-то позовёт тебя на праздник. Урок заклинаний в тот день вёл профессор Флитвик, и Гарри с облегчением погрузился в работу. Они учили заклинание левитации, и перо, которое нужно было поднять в воздух, никак не хотело слушаться — оно дёргалось, крутилось и падало обратно на стол, и Гарри начинал злиться, хотя и старался не показывать этого. У Невилла Лонгботтома дела шли ещё хуже: он так отчаянно взмахнул палочкой, что перо вспыхнуло и осыпалось пеплом. Невилл замер с открытым ртом, а по классу прокатился смех — не злой, скорее удивлённый. Флитвик, не теряя добродушия, затушил пепел одним движением и сказал: — Мистер Лонгботтом, вы слишком усердствуете. Магия — это не мускулы, это дыхание. Попробуйте ещё раз, только мягче. Невилл покраснел до корней волос, но попробовал снова, и на этот раз перо неуверенно поднялось на пару дюймов. Гарри поймал его взгляд и улыбнулся — без слов, просто чтобы поддержать. Невилл моргнул и улыбнулся в ответ, смущённо, но с облегчением, как человек, который думал, что всё испортил, а оказалось — не всё. После урока они вместе вышли в коридор. Невилл порылся в кармане и достал помятую коробочку. — Бабушка прислала тыквенную помадку, — сказал он. — Хочешь? Гарри взял одну — она была липкая, сладкая и пахла корицей, совсем как Большой зал. Он откусил половину и прикрыл глаза от удовольствия. — Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Это лучше, чем пирог. — Бабушка говорит, что я должен делиться, — сказал Невилл, и его круглое лицо осветилось гордостью. — Она говорит, что жадность — это первый шаг к тому, чтобы стать тёмным магом. Гарри фыркнул: — Тогда Драко Малфой уже на полпути. Невилл засмеялся — тоненько, неуверенно, как человек, который не привык смеяться над шутками, но очень хочет научиться. Гарри вдруг подумал, что это первый раз, когда ему удалось кого-то рассмешить — не считая Дадли, над которым он иногда смеялся втихомолку, но это было другое. Хэллоуинский пир начался в семь вечера. Большой зал сиял: тысячи свечей плавали в воздухе, тыквы скалились вырезанными ртами, а живые летучие мыши носились под потолком, вызывая визг первокурсниц. Гарри сидел с краю стола, жевал тыквенный пирог и смотрел, как другие веселятся. Ему было хорошо — тепло, вкусно, шумно, — но где-то на донышке сознания лежала тихая грусть, которую он не мог выгнать. Он думал о родителях. О том, что они умерли в такой же вечер, одиннадцать лет назад. Он не знал подробностей — никто никогда ему их не рассказывал, — но знал дату: тётя Петуния однажды обмолвилась, что они погибли в Хэллоуин, и он запомнил навсегда. Странно было сидеть на празднике и думать о смерти. Но он сидел и думал, и пирог был вкусный, и от этого было ещё страннее. Он так задумался, что не сразу заметил суматоху. Двери Большого зала распахнулись, и профессор Квиррелл вбежал, размахивая руками и крича: — Тролль! Тролль в подземельях! Я хотел предупредить... Он замер, побледнел и рухнул на пол без сознания. Зал взорвался криками. Кто-то завизжал, кто-то вскочил, опрокинув кубок с тыквенным соком, и Гарри увидел, как первокурсница за соседним столом вцепилась в руку подруги и зажмурилась. Дамблдор поднялся и хлопнул в ладоши, и грохот был такой, что все мгновенно замолчали. — Старостам развести студентов по гостиным, — спокойно произнёс он, и голос его перекрыл шум. — Слизеринцев — на четвёртый этаж, в класс трансфигурации. Профессора — со мной. Слизеринцев повели вверх, прочь из подземелий. Гарри шёл в середине группы, прислушиваясь к шагам и голосам, и сердце его колотилось быстро и гулко. Он заметил, что Снейп исчез — был за преподавательским столом во время объявления, а теперь его не было среди профессоров, уходящих с Дамблдором. Гарри оглянулся, но спрашивать ни у кого не стал. Мало ли куда мог пойти декан. Может, проверяет подземелья. Может, ищет тролля. Он отвлёкся на Драко, который вполголоса говорил Крэббу: «Отец говорил, что в Хогвартсе тролли — это обычное дело, но я думал, он шутил», — и тут лестница под ногами дрогнула и начала поворачиваться. Гарри не успел соскочить. Лестница ушла в сторону, унося его в другой коридор, и когда он обернулся, старосты уже не было видно. Он остался один. В коридоре было темно, только редкие факелы отбрасывали дрожащие тени на каменные стены. Гарри прижался спиной к холодному камню и замер. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его можно услышать за милю. Дыхание сбилось. Где-то далеко, но с каждой секундой ближе, раздавались тяжёлые шаги, от которых дрожал пол, и низкое утробное рычание. Тролль. Гарри вжался в нишу между двумя колоннами и затих. И тут он услышал плач. Звук доносился из женского туалета — тихие, сдавленные всхлипывания. Гарри колебался ровно секунду, а потом толкнул дверь. В дальнем углу, сжавшись в комок на каменном полу, сидела девочка с копной каштановых волос. Она подняла на Гарри заплаканные глаза, и он узнал её — Гермиона Грейнджер, гриффиндорка, которая на уроках всегда тянула руку и отвечала на все вопросы, да так, что даже Снейп иногда замолкал на полуслове. — Что ты здесь делаешь? — выпалил Гарри шёпотом. — Там тролль! В замке тролль! Гермиона уставилась на него, и её лицо побелело. — Какой тролль? — прошептала она. — Огромный, — сказал Гарри, округляя глаза, — Серый. Воняет. Рычит. Нам надо уходить. Он протянул ей руку. Гермиона посмотрела на его ладонь, потом на него и вдруг вцепилась в неё мёртвой хваткой. Пальцы у неё были холодные и дрожали, и Гарри рывком поднял её на ноги. Они выбежали в коридор и замерли. В конце прохода, у поворота, стоял тролль. Огромный, серый, с крошечной головой и длинными руками, свисавшими до пола. Он ворочал дубиной и оглядывался, будто искал, что бы разбить. Вонь ударила в нос — смесь грязных носков, тухлого мяса и ещё чего-то. Гермиона вскрикнула и прижалась к стене. Гарри выхватил палочку. Он понятия не имел, что с ней делать, но палочка в руке давала ощущение, что он не совсем беспомощен. Тролль повернулся. Маленькие глазки остановились на них. Он издал низкий горловой звук и шагнул вперёд. Пол дрогнул. Гарри не закричал. Он просто стоял, выставив палочку перед собой, и чувствовал, как Гермиона дрожит рядом, и мысль билась в голове одна-единственная: «Только не сейчас. Только не сейчас. Я ещё даже не...» В дальнем конце коридора, в глубокой тени у поворота, что-то дрогнуло — край чёрной мантии, бледная рука, сжимающая палочку. Но Гарри не заметил этого, смотрел на тролля. — Мистер Поттер, мисс Грейнджер, — раздался голос за спиной, спокойный, как вода в озере, — отойдите, пожалуйста, в сторону. Гарри обернулся. Позади них стоял Дамблдор. Гарри замер. Он видел директора каждый день за преподавательским столом, но вот так, в пустом коридоре, в двух шагах от себя — никогда. Дамблдор оказался выше, чем он думал, и борода у него была длиннее, и глаза — светло-голубые, яркие, как небо после дождя, — смотрели на Гарри с таким спокойствием, что колотящееся сердце вдруг замедлилось. От директора исходило тепло — не магическое, а обычное, человеческое, как от камина, у которого греешь замёрзшие руки. Гарри вдруг понял, почему все в школе говорят о Дамблдоре с придыханием. Директор взмахнул палочкой, и тролль замер, окутанный голубоватым сиянием, а потом медленно, как подкошенное дерево, рухнул на пол. Грохот разнёсся по коридору, и наступила тишина. Тень в конце коридора исчезла так же бесшумно, как появилась. Дамблдор бросил короткий взгляд туда, где она только что была, но ничего не сказал. Гермиона всё ещё дрожала, но пальцы её уже не впивались Гарри в руку, а просто держались. Гарри опустил палочку. — Тролль обезврежен, — сказал Дамблдор, поворачиваясь к ним. — Идёмте, я провожу вас. Они пошли по коридору. Директор шагал не спеша, заложив руки за спину, словно тролли в замке были для него делом привычным. Гарри семенил рядом, чувствуя себя маленьким и взъерошенным, и думал: «Вот он какой. Дамблдор. Тот самый Дамблдор». Он столько раз видел его имя на шоколадных лягушках — «Альбус Дамблдор, победитель Гриндельвальда, кавалер ордена Мерлина первой степени», — что теперь, оказавшись рядом с живым человеком, не мог поверить, что это происходит на самом деле. Гермиона, кажется, думала о том же — она смотрела на директора во все глаза и молчала, что для неё было, наверное, впервые в жизни. — Я знал вашу мать, мистер Поттер, — сказал вдруг Дамблдор, и Гарри споткнулся на ровном месте. — Лили Эванс была одной из самых одарённых учениц, которых я когда-либо учил. Гарри открыл рот, но Дамблдор продолжал, и голос его звучал мягко, как будто он разговаривал не с первокурсником, а со старым другом: — И ваш отец, Джеймс... Он был несносным мальчишкой в первые годы, но вырос в достойного человека. Вы на них похожи, мистер Поттер. У вас глаза вашей матери. Гарри почувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел сказать «спасибо», но слова застряли. Он просто кивнул, надеясь, что директор поймёт. — Профессор Снейп... — выдавил он наконец, сам не зная, зачем спрашивает. Дамблдор покосился на него поверх очков-половинок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку: — Профессор Снейп знал вашу мать. Они были... знакомы. Поэтому он и присматривает за вами. Не самым очевидным образом, но у него есть на то причины. Когда-нибудь вы их узнаете, но не сегодня. Гермиона переводила взгляд с Дамблдора на Гарри и обратно, и Гарри видел, что она запоминает каждое слово. Он не знал, хорошо это или плохо. Они подошли к развилке. Дамблдор остановился и повернулся к Гермионе: — Мисс Грейнджер, дальше вы дойдёте сами. Гриффиндорская башня в безопасности. Гермиона кивнула, потом повернулась к Гарри. Она всё ещё была бледной, но глаза у неё были сухие и внимательные. — Спасибо, — сказала она. — За то, что зашёл в туалет. Ты мог пройти мимо. — Ну, я не прошёл, — сказал Гарри, пожимая плечами. Ему вдруг стало неловко. — Ты бы тоже зашла. Наверное. Если бы услышала. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом — оценивающим, изучающим, — и вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была неожиданная: широкая, открытая, совсем не такая, как на уроках, где она улыбалась только правильным ответам. — Ты не такой, как я думала, — сказала она. — Какой? — спросил Гарри. — Я думала, слизеринцы не помогают, — просто сказала она. — Я ошибалась. Она развернулась и пошла по коридору к гриффиндорской башне, и Гарри смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Дамблдор проводил его до двери в гостиную Слизерина. У двери он остановился и положил руку Гарри на плечо — легко, по-отечески. — Спокойной ночи, мистер Поттер. И счастливого Хэллоуина. — Спокойной ночи, профессор, — прошептал Гарри. Дверь открылась, и он шагнул внутрь. После пира, когда все разошлись по спальням и гостиная опустела, Гарри не смог усидеть на месте. Слова Дамблдора крутились в голове: «Знал вашу мать. Присматривает за вами». Что это значило? Почему тогда Снейп смотрел на него так холодно? Или не холодно? Гарри запутался. Ему нужно было подышать. Он накинул мантию и вышел из гостиной. Никто его не остановил — студенты праздновали, старосты были заняты, — и он пробрался по коридорам к выходу во внутренний двор. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий озером и прелыми листьями. Луна висела низко, круглая и жёлтая, как тыква из Большого зала, и отражалась в чёрной воде. На дальнем берегу, у самой кромки Запретного леса, кто-то стоял. Фигура была высокой, закутанной в тёмный плащ. Она не двигалась. Гарри не мог разглядеть лица — слишком далеко, слишком темно, — но ему показалось, что фигура смотрит прямо на него. У него перехватило дыхание. Это был не страх — или не совсем страх. Это было чувство, похожее на то, когда стоишь на краю обрыва и понимаешь, что можешь упасть, но почему-то не падаешь. Фигура стояла минуту, другую. Потом отступила в тень леса и исчезла, растворилась, словно её и не было. Гарри выдохнул. Пар от дыхания поднялся в холодный воздух. Он постоял ещё немного, глядя на пустой берег, и пошёл обратно. Когда он вернулся в спальню, все уже спали. Полог его кровати был задёрнут неплотно — оставлена щель, через которую падал зеленоватый свет озера. Гарри разделся, забрался под одеяло и уже собирался закрыть глаза, когда заметил на подушке что-то, чего там не было раньше. Засушенная веточка шалфея. Листья были серебристо-зелёные, узкие, и от них исходил слабый, сухой аромат немного пряный, немного горьковатый. Гарри узнал его сразу. Петуния сажала шалфей вдоль садовой дорожки и однажды, подрезая кусты, сказала вслух: «Шалфей — это мудрость. Не то что некоторые». Гарри тогда подумал, что «некоторые» — это, наверное, дядя Вернон, но на всякий случай запомнил. Он повертел веточку в пальцах. Шалфей. Мудрость. Какой в этом смысл? Зачем кому-то приносить ему шалфей? Он вспомнил утреннюю лилию, оставшуюся на тумбочке. Лилия — траурный цветок. Шалфей — мудрость. Два подарка за один день, и оба что-то означают. Но что? И от кого они? Он положил шалфей на тумбочку рядом с лилией. Два цветка лежали рядом — белый и серебристо-зелёный, — и Гарри смотрел на них, пока веки не начали тяжелеть. Он не знал, что они означают. Но он знал, что они означают что-то. Когда-нибудь он разберётся. Он уснул, и ему снилось что-то хорошее — что-то, чего он не мог вспомнить утром, но от чего осталось ощущение тепла. Вода за окном колыхалась, и по потолку бежали зеленоватые тени.