Презумпция невиновности

      Даниэль продолжала бежать. Ноги несли ее вперед, не разбирая дороги, а легкие горели огнем — каждый вдох давался с трудом, обжигая горло ледяным воздухом. Она давно пробежала свое общежитие, даже не заметив этого — знакомый фасад мелькнул где-то сбоку и остался позади, а она все бежала, гонимая одним лишь животным, первобытным страхом. Мимо мелькали редкие прохожие — темные силуэты, которые провожали ее удивленными взглядами, — но девушка не останавливалась, не просила о помощи, не могла. Ей было страшно. Страшно до дрожи в коленях, до тошноты, подступающей к горлу, до звона в ушах.       Осознание того, что только что оказалась рядом с человеком, который долгие месяцы слал ей письма, — тот самый псих, что называл ее «миледи» с этой больной, извращенной нежностью, — а затем пропал, заставив почти поверить, что кошмар закончился, и снова объявился, чтобы убить Чейза, накатывало на нее волнами, одна страшнее другой. Этот человек был здесь. Прямо сейчас. Он шептал ей в темноте, следил за ней, знал, где она. И, возможно, все еще шел за ней по пятам. От этой мысли ей становилось невыносимо дурно — хотелось кричать, звать на помощь, но горло сдавило спазмом, и из него вырывались лишь рваные, сиплые всхлипы.       Девушка вылетела на проезжую часть, не глядя по сторонам, и перебежала дорогу прямо перед машиной. Автомобиль — старый темно-синий седан, — резко затормозил, взвизгнув шинами по укатанному снегу, и громко, протяжно просигналил. Звук клаксона резанул по ушам, выдернув ее из оцепенения бега ровно на секунду, но она уже неслась дальше.        И в этот момент Даниэль столкнулась с кем-то. Удар был сильным, неожиданным — она налетела на твердую мужскую грудь, и ноги тут же потеряли опору. Даниэль упала на землю, больно ударившись копчиком о замерзший асфальт, и инстинктивно выставила руки вперед. Ладони проехались по шершавому льду, сдирая кожу, и острая, жгучая боль пронзила их до самого запястья. Она болезненно прошипела сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы — уже не от страха, а от этой внезапной, отрезвляющей боли, — и медленно подняла глаза.       Перед ней стоял Чонгук. Он возвышался над ней, широкоплечий, запыхавшийся, и смотрел сверху вниз с таким искренним, неподдельным удивлением, что на какую-то долю секунды Даниэль забыла о преследователе. Его темные волосы были растрепаны ветром, шарф сбился набок, а в глазах — глубоких, цвета горького шоколада, — плескалась смесь изумления и беспокойства. Чон быстро, без лишних слов, наклонился и помог ей подняться — его руки, сильные и теплые, обхватили ее за локти и рывком поставили на ноги. От этого прикосновения по телу Даниэль пробежала дрожь — но теперь не от холода, а от чего-то другого.       — Ты чего? — выдохнул Чон, все еще удерживая ее за плечи, словно боялся, что она снова упадет. Его голос звучал строго, но в этой строгости сквозила тревога. — Смотреть ведь нужно, куда бежишь. Ты могла попасть под машину! Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло? Ты вылетела прямо перед седаном, я думал, у меня сердце остановится!       — А ты чего не смотришь? — фыркнула Хейз, пытаясь стряхнуть снег со своих джинсов, но руки дрожали так сильно, что выходило плохо. Девушка знала, что огрызается несправедливо, что он не виноват, но страх все еще пульсировал в висках, требуя выхода, и Чонгук попался под руку первым. — Прости... я просто…       Она запнулась, не зная, как объяснить. Как рассказать о письмах, о шепоте, о человеке, который называл ее «миледи» и убил Чейза. Слова застревали в горле, а ладони — содранные, саднящие, с прилипшими крупинками льда и грязи — горели огнем.       — Что-то случилось? — Чонгук нахмурился, и его голос стал серьезнее. Он все еще держал ее за плечи, и от этого якоря — теплого, надежного, живого — ей вдруг захотелось разрыдаться прямо здесь, посреди улицы. — Ты от кого так бежала?       Он усмехнулся, но усмешка вышла не веселой, а скорее обеспокоенной, и его глаза внимательно всматривались в лицо девушки, выискивая ответ. Даниэль открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался лишь прерывистый, судорожный вздох. Она оглянулась через плечо — туда, откуда прибежала. Улица была пуста. Только снег, только фонари, только их две тени на тротуаре. Но Хейз знала: где-то там, в темноте, все еще прячется он.        — Чонгук... — прошептала девушка, чувствуя, как голос срывается, — там... там кто-то был. В переулке. Он назвал меня... он говорил со мной. И я… Она не закончила. Ее плечи затряслись, и Чонгук, не говоря ни слова, притянул ее к себе, укрывая от ветра и от страха, который все еще витал в морозном воздухе.       — Эй, все хорошо, слышишь? — прошептал Чон, и его голос прозвучал так мягко, так успокаивающе, как она никогда раньше не слышала. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, и его ладони, все еще лежащие на плечах, были теплыми и надежными — единственным якорем в этом безумном, перевернувшемся с ног на голову мире. — Давай я тебя провожу до общежития. Ты вся дрожишь. Тебе нужно в тепло, нужно выпить что-то горячее. И ты мне все расскажешь, идет? Все, что случилось. Я не буду давить, обещаю. Просто... ты не должна быть одна. Не сейчас.       Чон говорил тихо, размеренно, словно успокаивал испуганного зверька, и каждый звук его голоса отдавался в груди Даниэль странным, трепетным эхом. Она подняла на него глаза — мокрые от выступивших слез, расширенные от пережитого ужаса, — и вдруг почувствовала, как внутри что-то ломается. Не с треском, не с грохотом, а тихо, беззвучно. Та самая стена, которую она возводила весь день, — стена из сдержанности, из спокойствия, из «я справлюсь сама», — рухнула в одно мгновение, погребенная под лавиной страха, усталости и этого проклятого шепота, который все еще звенел в ушах. «Моя дорогая миледи...»       — Нет... нет, я не хочу туда... — зашептала она, и голос сорвался, превратившись в жалкий, дрожащий всхлип. Она мотнула головой — раз, другой, — и почувствовала, как по щекам побежали горячие, обжигающие слезы. — Мне... мне страшно. Он был там. В переулке. Он говорил со мной. Он знает, где я живу. Он подбросил письмо. Я не могу туда вернуться. Не могу. Пожалуйста…       Она не закончила. Да и не могла — рыдания, которые сдерживала весь день, наконец прорвались наружу, и слова утонули в них, превратившись в бессвязный шепот. Хейз подалась вперед, инстинктивно, не думая о том, как это выглядит, не заботясь о приличиях, и уткнулась лицом в грудь Чонгука. Его куртка была холодной снаружи, пахла морозом и чем-то древесным, но под ней — под этой чертовой кожей — было тепло. Живое, настоящее тепло, которое так отчаянно искала весь этот бесконечный, кошмарный день.       Слезы катились по щекам, впитывались в ткань его куртки, а плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она чувствовала, как парень на мгновение замер — растерянный, не ожидавший такого порыва, — а потом его руки осторожно, почти невесомо легли ей на спину, притягивая ближе. Он не говорил ни слова. Просто обнимал, позволяя выплакаться, позволяя выпустить наружу весь тот ужас, который копился в ней с самого утра — с того самого момента, как женский крик разорвал тишину вечеринки. И в этом молчании, в этом простом, безыскусном объятии, было больше поддержки, чем в тысяче слов.       Даниэль плакала и чувствовала, как тепло его тела постепенно прогоняет ледяной холод, поселившийся у нее внутри. Она все еще боялась. Все еще слышала этот шепот. Но теперь, в кольце его рук, страх уже не был всепоглощающим. Теперь он был просто страхом. С которым возможно сможет справиться.       – Если не хочешь в общежитие, поехали ко мне, – предложил Чонгук, и его голос прозвучал просто, даже буднично, но в глазах, все еще смотревших на нее с тревогой, читалось что-то гораздо более глубокое. – Я живу недалеко, в родительском доме. Там сейчас никого нет. И там точно никто тебя не найдет. Ты сможешь отдохнуть, прийти в себя...       Даниэль на мгновение замерла. Предложение было таким заманчивым, таким спасительным, что она почти согласилась. Но тут внутри нее что-то оборвалось — холодное, отрезвляющее осознание, которое заставило кровь замереть в жилах. Куда бы она ни пошла, у кого бы ни оказалась дома — тот, кто следит за ней, тот, кто называет ее «миледи» с этой жуткой, собственнической лаской, — навредит и другим. Он уже доказал, что способен на это. Он убил Чейза просто за то, что тот сидел рядом с ней. Просто за то, что она с ним разговаривала. А что он сделает с Чонгуком, если узнает, что она была у него дома? Что она позволила ему обнять себя посреди улицы? Что он привез ее к себе? От этой мысли к горлу подступила тошнота, а сердце сжалось в ледяной комок. Хейз не могла подвергать его опасности. Не могла. Только не его.       – Нет... лучше в общежитие, – резко ответила Хейз, и голос прозвучал гораздо тверже, чем ожидала. Но тут же, словно испугавшись собственной резкости, подняла на него глаза — все еще влажные, полные страха — и тихо, почти умоляюще добавила: – Ты ведь... побудешь со мной? Я знаю, это выглядит странно. Мы разговаривали с тобой только вчера на вечеринке, и у тебя, наверное, были свои планы на вечер, и вообще я не имею права просить тебя об этом, но я... я просто…       – Все в порядке, – перебил ее Чон, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он смотрел на нее взглядом — темным, глубоким, в котором сейчас не было ни насмешки, ни вызова, а только твердая, спокойная уверенность, — и Даниэль вдруг почувствовала, как внутри что-то немного расслабилось. – Пошли скорее. Ты замерзла, и у тебя руки дрожат. Остальное расскажешь по дороге.       Хейз кивнула и пошла следом за парнем. Он не взял ее за руку, не обнял снова — просто шел рядом, на полшага впереди, прикрывая от ветра, и этого было достаточно. Они подошли к его машине  черному «Форду», который стоял у тротуара, припорошенный снегом, — и Чонгук открыл ей пассажирскую дверь. Жест был простым, но в нем было столько неожиданной заботы, что Даниэль на мгновение растерялась. Она опустилась на переднее пассажирское сиденье — мягкое, чуть продавленное, пахнущее кожей и едва уловимым ароматом его одеколона, тем самым, древесным, с нотками сандала, который она запомнила еще со вчерашней вечеринки. В салоне было тепло и это тепло окутало, словно мягкое одеяло.       Чонгук обошел машину, сел за руль, и двигатель заурчал, пробуждаясь к жизни. Салон осветился мягким, янтарным светом приборной панели, который выхватил из темноты его лицо — сосредоточенное, но спокойное. Он бросил на нее короткий взгляд, проверяя, пристегнулась ли она, и тронулся с места. Машина плавно покатилась по заснеженным улицам, и Даниэль, сама того не замечая, начала понемногу отогреваться — и телом, и душой.       – Ты живешь не в общежитии, как я поняла? – спросила она, нарушая тишину, которая повисла в салоне.        – Да, живу в родительском доме, – улыбнулся парень, не отрывая взгляда от дороги. Снег за окном снова начал падать — редкий, ленивый, — и свет уличных фонарей скользил по его лицу, создавая причудливую игру теней. – Они уехали пару лет назад. Отцу предложили выгодный контракт в Чикаго, так что теперь они далеко. Дом остался на мне. Сначала было непривычно — слишком тихо, слишком пусто. А теперь даже нравится. Никто не мешает возиться в гараже с мотоциклом, хоть до утра. И по ночному шоссе можно гонять, когда не спится.       – Вот как, – прошептала девушка, глядя на мелькающие за окном огни.        Она вдруг представила его одного в большом пустом доме: как он спускается в гараж, зажигает тусклую лампу над верстаком и возится со своим мотоциклом до глубокой ночи, пока за окном падает снег. Представила, как он сидит на корточках у открытого двигателя, перепачканный машинным маслом, сосредоточенный и немного отстраненный от всего мира. И от этой картины – такого простого, такого личного образа – у нее почему-то защемило сердце. Может быть, оттого, что она тоже знала, что такое одиночество в четырех стенах. Может быть, оттого, что в этом образе было что-то до боли родное.       – А ты чего в общежитии? – спросил Чон, бросив на нее короткий, внимательный взгляд. – У тебя ведь, наверное, тоже есть семья. Родители. Дом. Почему ты не живешь с ними?       Даниэль почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Этот вопрос был невинным, простым, и он не мог знать, на какое минное поле ступил. Но она не стала уходить от ответа. После всего, что случилось, после того, как он бросился за ней, после того, как держал ее, пока она плакала, — он заслуживал правды.       – Три года назад мой дом, который оставили мне родители, сгорел дотла, – начала она, и голос стал глуше, тише, словно слова выходили откуда-то из самой глубины души. – Год я ютилась у Ёнджуна — ты знаешь, он мой друг детства, его семья всегда была мне как родная. А потом, как началась учеба, переехала в общежитие. Так было проще. Ближе к корпусам. И... не нужно было никому мешать.       – А родители восстанавливать дом не стали? – поинтересовался Чонгук, и в его голосе прозвучала та осторожность, которая бывает, когда человек чувствует, что приближается к чему-то болезненному, но еще не понимает, насколько.       Даниэль замолчала. Тишина в салоне вдруг стала густой, вязкой, и ей показалось, что даже двигатель заурчал тише, словно прислушиваясь. Она смотрела на свои руки — на содранные ладони, на которых уже начала запекаться кровь, — и собиралась с духом.       – Они сгорели в том самом доме, – ответила Хейз наконец, и каждое слово далось ей с трудом, будто выталкивала их сквозь силу. Губы сами собой поджались, а пальцы вцепились в край куртки. – Тогда в наш дом ворвались грабители. Они думали, что никого нет — мы жили на отшибе, на старой ферме, которую еще мой дед построил. Но родители в тот вечер остались дома. Отца и маму они привязали к стульям в подвале, а сами забирали все ценное, что было: антиквариат, который отец собирал всю жизнь, мамины украшения, даже старые часы прабабушки. И когда все обчистили, решили сжечь дом. Естественно, начали они с подвала.       Голос дрогнул, и она замолчала, глядя куда-то сквозь запотевшее окно, в снежную пелену. Слезы снова подступили к глазам, но на этот раз она не стала их сдерживать — они просто тихо катились по щекам, оставляя блестящие дорожки.       – Я тогда была в нашей антикварной лавке, – продолжила она почти шепотом. – Закрывала смену, пересчитывала выручку, думала о том, что куплю маме ее любимые эклеры по дороге домой. И когда я вернулась домой... – голос сорвался, и девушка не смогла продолжить. Только покачала головой, зажмурившись, отгоняя образ, который до сих пор преследовал в ночных кошмарах: черный остов дома на фоне зимнего неба, запах гари, вой пожарных сирен.       Чонгук молчал. Но его руки, сжимавшие руль, побелели в костяшках, а на скулах заходили желваки.        – Так это была твоя семья, – прошептал он наконец, и в его голосе прозвучало не просто сочувствие — что-то более глубокое, почти боль. Чон вспомнил. Вспомнил ту историю, которую показывали по новостям три года назад: сгоревший дом на окраине Клэрмонта, двое погибших, арест преступников. Тогда весь город говорил об этом. – Я видел этот репортаж. Господи, Даниэль... прости. Мне не следовало поднимать эту тему. Я не знал. Не должен был спрашивать.       – Ты не мог знать, – помотала она головой и даже попыталась улыбнуться — слабо, уголками губ, чтобы успокоить его. – Это не твоя вина. Это просто... жизнь.       Она вытерла слезы рукавом куртки и глубоко вздохнула, пытаясь вернуть самообладание.       – Это дело расследовал детектив Мин, – добавила Хейз, и в голосе прозвучала странная смесь горечи и благодарности. – Ему быстро удалось арестовать тех грабителей. Нашли по отпечаткам, по записям с камер, по показаниям свидетелей. Он лично вел допрос. И на суде он настоял на пожизненном заключении без права на условно-досрочное освобождение. За это я ему благодарна — по гроб жизни благодарна. Потому что прокурор хотел дать им всего пятнадцать лет колонии строгого режима. Представляешь? Пятнадцать лет — за две жизни. За сожженный дом.        Она замолчала, и в салоне снова повисла тишина — но теперь она была не напряженной, а скорее задумчивой, наполненной общим пониманием. Чонгук ничего не сказал. А просто протянул руку и накрыл ее ладонь своей — без слов, без лишних жестов, просто чтобы она знала: он рядом и  никуда не уйдет. Наконец они доехали до здания общежития. Черный «Форд» мягко затормозил у заснеженного тротуара, и дворники еще раз лениво махнули по стеклу, смахивая последние снежинки. Чонгук заглушил двигатель, и в наступившей тишине вдруг стало слышно, как потрескивает остывающий мотор и как где-то вдалеке, на соседней улице, завывает ветер. Он вынул ключи из замка зажигания — металл тихо звякнул, — и они вышли из машины одновременно, словно по безмолвной команде. Холодный воздух тут же обнял Даниэль за плечи, но теперь он не казался таким пугающим. Может быть, потому что рядом шел Чонгук — его высокая фигура, его размеренные шаги, его спокойное присутствие, которое действовало на нее, как лекарство.       Они направились ко входу. Снег мягко хрустел под подошвами, и этот звук — такой обычный, такой земной — странным образом успокаивал. Чонгук поднялся на крыльцо первым и открыл тяжелую дверь, пропуская Хейз вперед. Она скользнула мимо него, на мгновение оказавшись совсем близко — так близко, что уловила знакомый древесный аромат его одеколона, смешанный с морозной свежестью. В холле было тихо и пусто, только лампа дневного света мерно гудела под потолком. Миссис Грейсон на месте не было — ее кресло пустовало, а на столе сиротливо лежал недовязанный шарф и брошенный клубок пряжи. Даниэль облегченно выдохнула. Если бы комендантша была здесь, пришлось бы объяснять, почему в такой поздний час она возвращается с молодым человеком, почему у нее красные глаза и дрожащие руки. А у нее не было сил ни на какие объяснения.       Они поднялись на второй этаж, затем на третий. Лестница была пустынной и гулкой, шаги эхом разносились по пролетам, и Даниэль то и дело оглядывалась через плечо — старая привычка, которая вернулась сегодня с новой силой. Но Чонгук шел позади, почти вплотную, и это давало странное, почти забытое чувство защищенности. Наконец они прошли прямо по коридору и остановились у ее двери. Даниэль достала ключи из кармана — пальцы все еще дрожали, и ей потребовалось несколько попыток, чтобы попасть в замочную скважину. Металл звякнул, замок поддался, и дверь со знакомым скрипом отворилась.       Они вошли. Даниэль тут же заперла комнату на два замка — сначала верхний, потом нижний, — и только после этого позволила себе выдохнуть. Чонгук тем временем огляделся. Его взгляд скользнул по старому, продавленному креслу, по стопке учебников на столе, по кружке с недопитым чаем на подоконнике, по тусклому свету торшера, который отбрасывал на стены длинные, причудливые тени. И, конечно, по полу, где все еще лежали письма.       — Миленько, — усмехнулся парень, но его усмешка тут же погасла, когда он перевел взгляд на разбросанные конверты. — А разбросанные письма — часть интерьера?       — Если бы, — вздохнула девушка, и в этом вздохе смешались усталость, страх и какая-то горькая ирония.        Она присела на корточки и стала собирать письма с пола. Чон, не говоря ни слова, последовал ее примеру. Когда все письма были собраны, Даниэль села на кровать — старая пружина жалобно скрипнула под ней. Она протянула всю стопку Чонгуку. Руки дрожали, но голос, когда она заговорила, был на удивление ровным.       — Прочитай, — сказала она.       Чонгук с подозрением глянул на нее — в его темных глазах мелькнула тревога пополам с непониманием, — и присел рядом. Кровать прогнулась под его весом, и Даниэль вдруг остро ощутила, как близко он сейчас сидит. Он открыл первое письмо, пробежал глазами по строчкам. Второе. Третье. Его брови медленно сходились к переносице, а желваки на скулах заиграли — сначала едва заметно, потом все отчетливее.        — Эти письма я получаю с октября прошлого года, — призналась Хейз тихо, глядя не на него, а на свои содранные ладони, которые покоились на коленях. — Я не знаю, кто это. Не знаю, что ему нужно. Сначала думала, что просто кто-то так оригинально решил пошутить надо мной. Ну, знаешь, студенческий юмор. Глупый, но безобидный. Но когда писем стало больше... когда он начал описывать, во что я была одета в тот или иной день, где сидела, с кем разговаривала... мне стало не по себе. А потом это внезапно прекратилось. И я почти убедила себя, что все закончилось. Но ошибалась. — Она замолчала и протянула ему последнее письмо. — А сегодня я получила это. Когда вернулась из университета. Оно лежало прямо здесь, под дверью.       Чонгук взял письмо. Развернул. И тут же напрягся — так, что Даниэль увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих листок.       — Это шутка? — спросил Чон, но по его голосу было ясно: он уже знает ответ.       — Хотелось бы, — вздохнула Даниэль и потерла лицо ладонями. И тут же пожалела об этом: содранная кожа отозвалась жгучей, пульсирующей болью, и она тихо зашипела сквозь зубы. Из глаз невольно брызнули слезы — уже не от страха, а от этой внезапной, острой вспышки.       — Где у тебя аптечка? — спросил Чонгук мгновенно, откладывая письма в сторону. Его голос стал тверже, в нем появились командные нотки, которые не терпели возражений.       — В нижнем ящике туалетного столика, — ответила Даниэль, все еще морщась от боли.       Парень кивнул и поднялся с кровати. Он не бросился к столику сломя голову — он двигался спокойно, уверенно, но в каждом его жесте читалась решимость. Подойдя к столику, отодвинул ящик и достал белый пластиковый контейнер с красным крестом на крышке — старый, видавший виды, но явно не раз использованный и открыл его. Внутри аккуратными рядами лежали бинты, пластыри, перекись водорода в коричневом пузырьке и ватные диски. Он взял все необходимое и вернулся обратно к ней.       Сел рядом — ближе, чем раньше. Даниэль почувствовала тепло его тела, исходящее даже сквозь одежду. Он осторожно, почти невесомо, взял ее правую ладонь в свою. Его пальцы были теплыми и шершавыми — пальцы человека, который привык работать руками, — и от этого прикосновения по коже Хейз пробежала дрожь. Совсем не та, что от холода. Он смочил ватный диск перекисью и, прежде чем прикоснуться к ране, тихо сказал:       — Будет немного щипать. Потерпи.       И начал обрабатывать. Перекись зашипела на коже, запузырилась белой пеной, и Даниэль дернулась, но Чонгук удержал ее ладонь — мягко, но настойчиво. Он дул на ранку, остужая жжение, и от этого простого, почти детского жеста у девушки защипало в носу.       — Ты как? — спросил он, не поднимая глаз.       — Нормально, — прошептала она. — Спасибо.       Чон ловко, явно не в первый раз, перевязал правую ладонь бинтом — не слишком туго, но достаточно, чтобы защитить рану, — и принялся за левую. Даниэль смотрела на его склоненную голову, на то, как свет от торшера падает на его темные волосы, на то, как сосредоточенно сдвинуты его брови, и вдруг почувствовала, как внутри, под слоями страха и боли, разливается нечто тёплое: благодарность или нежность – Даниэль не знала ответа. Но это чувство было сильнее любого страха.       Когда обе ладони были перевязаны, Чонгук отложил бинты и снова взял письма. Его лицо было мрачным, но решительным.       — Теперь рассказывай все, — сказал парень, и его голос не допускал возражений.        – Как и сказала, я получала эти письма с октября прошлого года, – начала Даниэль, и голос звучал глухо, надтреснуто, словно каждое слово приходилось вытягивать откуда-то из самой глубины души. Она по-прежнему смотрела на свои забинтованные ладони, которые теперь покоились на коленях, и ей казалось, что эти белые полоски бинта — единственное, что сейчас удерживает от того, чтобы не рассыпаться на куски. – Они казались безобидными. Честное слово. Ну, подумаешь — кто-то пишет странные письма, называет «миледи», говорит, что я прекрасна, когда сижу у окна. Думала, это просто чья-то дурацкая шутка. Может быть, неудачная попытка ухаживания. Может быть, розыгрыш. До сегодняшнего дня.       Хейз замолчала, и в комнате повисла тишина — такая густая, что было слышно, как потрескивает старый торшер у изголовья кровати и как снег тихо шуршит за окном. Даниэль сглотнула, чувствуя, как в горле снова встает предательский ком, и продолжила:       – Когда я получила последнее... мне стало не по себе. Не так, как раньше. Раньше было просто неприятно. А сегодня — страшно. По-настоящему страшно. Потому что в этом письме он сказал, что смерть Чейза на моей совести. Понимаешь? На моей. Будто это я виновата в том, что какой-то псих решил... – Она не закончила, зажмурилась, пытаясь справиться с накатывающей волной эмоций. – Я не знаю, насколько правда то, что именно этот некто убил Чейза. Может быть, это просто совпадение. Может быть, он просто воспользовался трагедией, чтобы запугать меня сильнее. Но если нет... если это действительно он...       Даниэль замолчала, и Чонгук увидел, как ее плечи начали дрожать.       – И после этого я просто ушла из комнаты, – продолжила Хейз почти шепотом. – Мне было страшно. Очень страшно. Он знает, где я живу. Знает, с кем я общаюсь. Знает, во что я одета, где я сижу на лекциях, когда возвращаюсь домой. Видит абсолютно все. Каждый мой шаг. Каждый мой взгляд. И по этой причине... – голос сорвался, и она наконец подняла глаза на Чонгука. В них стояли слезы, но она не позволяла им пролиться, – ...я не захотела идти обратно в общежитие. Но и пойти к тебе тоже не могла. Это бы выдало твое место жительства. А я... я не могу допустить, чтобы пострадал кто-то еще.  Последние слова она произнесла почти беззвучно, но в тишине комнаты они прозвучали оглушительно громко. Чонгук молчал, но его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, сейчас было искажено сложной смесью эмоций: гневом — на того, кто посмел напугать, болью — за нее, за все, что ей пришлось пережить, и чем-то еще, более глубоким, что сам, кажется, еще не до конца осознавал.       – Почему не обратилась в полицию? – спросил Чон наконец, и его голос прозвучал ниже обычного, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него в моменты крайнего напряжения. Парень чуть наклонился к ней, пытаясь заглянуть в глаза, но она снова опустила взгляд на свои ладони. – Даниэль, ты понимаешь, что это настоящий сталкер? Влюбленный псих, который не остановится ни перед чем. Ты же будущий агент ФБР — ты должна знать, как действовать в таких ситуациях. Почему ты молчала?       – Если бы обратилась раньше... – прошептала Хейз, и голос дрогнул так сильно, что слова почти утонули в подступающих рыданиях. Она подняла руки и закрыла лицо ладонями, но тут же отдернула их — перевязанные, они напомнили о себе тупой, ноющей болью. Но боль физическая была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь изнутри. – Чейз бы не пострадал. Он был бы жив, сидел бы сейчас на своих семинарах, слушал бы лекции, помогал бы людям на горячей линии. А вместо этого он лежит в морге, и все потому, что я... потому что  побоялась поднять шум. Господи... – из  груди вырвался звук, похожий на сдавленный всхлип. – Это из-за меня пострадал ни в чем не виновный человек. Он просто сидел рядом. Просто говорил со мной. Просто улыбнулся. И за это его убили.       – Эй, бунтарка, все хорошо, – мягко проговорил Чонгук, и его голос прозвучал так близко, так тепло, что Даниэль вздрогнула. Он положил руку на ее плечо и от этого простого жеста внутри нее что-то надломилось. Не сломалось окончательно, а именно надломилось — та самая стена из самообвинений, которую возводила последние часы, дала трещину. – Ты не могла знать, что этот ублюдок перейдет черту. Никто не мог. Ты не экстрасенс, Даниэль. Ты не гадалка. Ты просто человек, который пытался справиться с ситуацией в одиночку. И это не твоя вина. Слышишь? – Он чуть сжал ее плечо, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Его глаза, темные и глубокие, смотрели на нее с такой непоколебимой уверенностью, что у девушки перехватило дыхание. – Не нужно винить себя. Чейз бы не хотел этого. Тот, кто это сделал, — вот кто виноват. И мы найдем его. Обещаю.       – Но теперь и ты... под угрозой, – прошептала Даниэль, и голос прозвучал так тихо, что Чонгуку пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать. Она подняла на него глаза — огромные, влажные, полные такого искреннего, разрывающего душу отчаяния, что у него внутри все сжалось. – Ты не понимаешь... если он собирается убивать всех, с кем я знакомлюсь, всех, кто оказывается рядом... то ты следующий. Ты уже в опасности просто потому, что сидишь здесь. Потому что обнял меня там, на улице. Потому что привез сюда. Если он видел это — а он наверняка видел, всегда видит, — то ты уже в его списке. И я... я не переживу, если с тобой что-то случится. Не после всего. Не после Чейза. Не после родителей. Я просто не вынесу этого.       Ее плечи задрожали, и она обхватила себя руками, словно пытаясь удержаться от того, чтобы не рассыпаться на тысячу осколков. В комнате было тихо, только старый торшер тихо потрескивал, да снег шуршал за окном, и в этой тишине каждое слово падало тяжело, как камень в воду.       – Завтра же отнесем эти письма детективу Мину, – настроенно сказал Чонгук, и его голос прозвучал так твердо, что Даниэль вздрогнула. Это был не тот       Чонгук, что улыбался ей на кухне и называл бунтаркой. Это был другой — собранный, решительный, готовый действовать. Его глаза горели холодным, стальным стержнем, а челюсть была сжата так, что на скулах проступили желваки. – Он должен знать. Это больше не просто странные письма, Даниэль. Это явная улика, указывающая на убийцу. Тот, кто это писал, знал о смерти Чейза до того, как это стало известно всем. Или... – он на мгновение замолчал, и в его глазах промелькнула тень. – Или он сам это сделал. В любом случае, Мин должен увидеть эти письма. Немедленно.       – Хорошо, – кивнула Хейз, и этот короткий кивок дался ей с огромным трудом. Она чувствовала себя так, будто только что пробежала марафон: тело было ватным, мысли путались, а в груди все еще пульсировал страх. Но в голосе Чонгука было столько уверенности, что девушка не могла не подчиниться. С ним даже самые страшные вещи казались преодолимыми.       Чонгук немного помолчал, обдумывая что-то, а затем задал вопрос, который напрашивался сам собой:       – Кто-то еще знает об этом? О письмах?       – Нет, – Даниэль покачала головой и горько усмехнулась. – Я никому не рассказывала. Даже Ёнджуну. А он мой лучший друг с детства. Он знает обо мне все — про пожар, про родителей, про мои дурацкие страхи. Но это... это держала в себе. Думала, справлюсь сама. Думала, это пройдет. – Она подняла на Чонгука глаза, и в них читалась странная смесь стыда и облегчения. – Ты первый, кто узнал.       Чонгук нахмурился. Он не выглядел польщенным этим признанием — скорее, встревоженным.       – Друзья должны знать, чтобы помочь тебе и не оставлять одну, – проговорил он, и в его голосе не было упрека, только твердая, спокойная уверенность. – Ты должна рассказать им. Ёнджуну. Чимину. Тэхену. Всем, кому доверяешь. Если им тоже что-то угрожает, они должны быть готовы. Этот псих, – Чон кивнул на письма, – он не остановится. И чем больше людей будет знать, тем сложнее ему будет подобраться к тебе незамеченным.       – Да, ты прав, – кивнула Даниэль, и в голосе прозвучало смирение пополам с решимостью. Она знала, что он прав. Знала, что молчание больше не защитит ее. – Я расскажу им. Завтра же. – Хейз замолчала на мгновение, а затем тихо добавила, опуская взгляд на свои забинтованные ладони: – Прости, что и тебя втянула в это. Ты не просил. Мог бы просто пройти мимо. И был бы в безопасности.       – Не переживай за меня, – улыбнулся Чонгук, и его улыбка, вопреки всему, была теплой, почти беззаботной. Он поднял руку и легонько потрепал девушку по голове — жест получился немного неуклюжим, но до странности нежным. Его пальцы на мгновение запутались в ее волосах, и Даниэль замерла, чувствуя, как по коже бегут мурашки. – Я смогу за себя постоять. Забыла? Я же все детство по гаражам пропадал. Драться научился раньше, чем ездить на мотоцикле. Так что если этот псих сунется ко мне — ему же хуже. – Он убрал руку и посмотрел на нее взглядом — темным, глубоким, полным непоколебимой уверенности. – Выше нос, бунтарка. Я обещаю тебе: в обиду этому ублюдку тебя не дам. И друзей твоих — тоже. Мы справимся. Вместе.       Даниэль подняла на него глаза и вдруг почувствовала, как внутри, где-то глубоко под слоями страха и усталости, загорается крошечная, но очень теплая надежда. Он не обещал ей чуда. Не говорил, что все будет легко. Но чон был здесь — сидел рядом, сжимал в руках письма, смотрел на нее так, будто она была самым важным человеком в этом безумном мире. И этого было достаточно.        – Давай приготовлю тебе чай, – улыбнулся парень и встал с кровати. Его движение было легким, почти пружинистым, словно он не провел весь день в бесконечных допросах и разговорах, а только что проснулся полным сил. Но Даниэль заметила, как на мгновение дрогнули его плечи — Чон тоже устал. Просто не показывал этого.       Он подошел к старому электрическому чайнику, стоявшему на тумбочке у окна, и щелкнул кнопкой. Чайник ожил с тихим, утробным гулом, который постепенно нарастал, наполняя комнату обещанием тепла. Затем Чонгук стал осматривать шкафчики — открыл один, второй, третий — в поисках чистых кружек. Но на полках сиротливо стояли лишь тарелка с засохшими крошками от вчерашнего тоста да пустой стакан из-под йогурта. Все кружки были грязными — они скопились на подоконнике и на тумбочке у кровати, со следами чая, кофе. Чонгук хмыкнул, взял две кружки — одну с синей каемкой, другую со сколом на ручке, ту самую, подарок мамы Ёнджуна, — и направился к двери.       – Пойду сполосну их на общей кухне, – предупредил он, обернувшись через плечо. В его голосе не было ни осуждения, ни насмешки — лишь спокойная констатация факта.       – Я с тобой, – резко заявила Хейз и встала с кровати так быстро, что у нее на мгновение закружилась голова.        Мысль о том, чтобы остаться в этой комнате одной, даже на несколько минут, показалась ей невыносимой. Стены, еще недавно бывшие ее убежищем, теперь словно сжимались вокруг нее, а тишина звенела в ушах, напоминая о том шепоте из переулка.  Чонгук посмотрел на нее — внимательно, понимающе — и уголки его губ дрогнули в легкой, теплой улыбке. Он не стал спрашивать, в чем дело. И так все понял.       – Хорошо, тогда захвати всю грязную посуду, – сказал он и открыл дверь. – Устроим ночной рейд на кухню.       Девушка торопливо собрала все, что скопилось за последние дни: две тарелки с засохшими крошками, еще одну кружку с остатками остывшего кофе, пустой стакан. Она прижимала эту шаткую башню из посуды к груди, чувствуя себя немного нелепо, и поспешила за парнем. Они вышли в коридор, и дверь за ними тихо закрылась, отрезав комнату с ее секретами — письмами, все еще лежащими на кровати, — от внешнего мира.       В коридоре было тихо и пусто. Лампы дневного света мерно гудели под потолком, отбрасывая на пол длинные, ровные полосы. Их шаги звучали в этой тишине особенно гулко, и Даниэль то и дело оглядывалась через плечо — старая привычка, которая вернулась сегодня с новой силой. Чонгук шел впереди, и его широкая спина, его уверенная походка были для нее сейчас единственным ориентиром в этом море тревоги.        Коридор привел их к общей кухне — небольшому помещению в конце этажа, где пахло застоявшимся кофе, дешевым стиральным порошком и чем-то сладковатым, напоминающим ваниль. В этот поздний час здесь было пусто и тихо, только холодильник мерно гудел в углу да где-то под потолком лениво жужжала одинокая муха, неизвестно как пережившая декабрь. Свет здесь был резким, холодным — длинные люминесцентные лампы заливали кухню безжизненным белым сиянием, от которого все вокруг казалось немного стерильным, почти больничным.       Чонгук уверенно прошел к раковине, поставил кружки на металлическую поверхность и повернул кран. Вода с шумом ударилась о дно раковины, и он подставил под нее палец, дожидаясь, пока пойдет горячая.       — Стой, — сказал он вдруг, обернувшись к Даниэль, которая уже потянулась за губкой. Его взгляд упал на ее забинтованные ладони, и он покачал головой. — Нет. Даже не думай. У тебя повязки. Хочешь, чтобы раны загноились? Я сам все сделаю. А ты стой рядом и... развлекай меня разговором. Или просто стой.       Даниэль хотела возразить — привычка все делать самой была слишком сильна, — но Чонгук уже забрал губку из-под крана и решительно налил на нее моющее средство. Пена запузырилась в его ладонях, и принялся тереть кружки с таким усердием, будто от этого зависела чья-то жизнь. Девушка прислонилась плечом к стене рядом с раковиной и просто смотрела, как он работает: его длинные пальцы ловко скользили по керамике, смывая следы чая и кофе, а с губки то и дело срывались капли пены, падая в раковину. В этом зрелище было что-то удивительно успокаивающее — смотреть, как кто-то делает для тебя простую, будничную работу просто потому, что ты не можешь сделать сама. Просто потому, что он рядом.       — Знаешь, — сказал Чонгук, не отрываясь от своего занятия, — я, кажется, впервые в жизни мою посуду в общежитии. Обычно просто складываю грязные тарелки в раковину и делаю вид, что их не существует, пока они сами не исчезнут. Магия, не иначе. Но ты, видимо, на меня плохо влияешь. Заставляешь быть ответственным.       Даниэль фыркнула, и этот смешок — легкий, почти невесомый, — стал для нее самой неожиданностью. Она не думала, что вообще способна смеяться сегодня.       — Можешь считать это началом перевоспитания, — усмехнулась она. — Еще пара таких вечеров, и ты начнешь сам заправлять кровать и сортировать носки по цвету.       — О нет, только не носки, — театрально ужаснулся Чонгук, и в глазах на мгновение вспыхнули искорки, которые она видела вчера на кухне. — Сортировка носков — это уже слишком. Я лучше еще раз съезжу за город без связи.       Он быстро домыл оставшиеся кружки и тарелки, которые Даниэль принесла с собой, и аккуратно составил чистую посуду на сушилку. Теперь кружки блестели в холодном свете ламп, и от них больше не пахло застоявшимся чаем — только свежестью и капелькой лимонного моющего средства. Чонгук взял две — ту самую, с синей каемкой, и ту, со сколом на ручке, — и они направились обратно в комнату. Даниэль шла рядом, чувствуя себя немного неловко оттого, что не смогла помочь, но в то же время испытывая тихую, теплую благодарность, которую не решалась выразить словами.       Они вошли в комнату. Чайник уже закипел и отключился с тихим щелчком, выпустив в воздух тонкую струйку пара. Чонгук поставил кружки на стол и потянулся за чайными пакетиками, которые нашел в одном из шкафчиков. Даниэль закрыла дверь и снова заперла на оба замка — теперь это стало ритуалом, — а затем подошла к окну и задернула шторы. Плотная ткань отсекла темный прямоугольник окна и вместе с ним — ощущение, что кто-то может смотреть на нее с улицы.       — Ну вот, — сказал Чонгук, протягивая ей кружку с горячим чаем, — теперь почти как дома. Горячий чай, чистая посуда, никаких сталкеров за дверью. По крайней мере, в ближайшие несколько часов. Пей. И постарайся немного расслабиться. У тебя был длинный день. Самый длинный день в году, я бы сказал.       Даниэль приняла кружку обеими забинтованными ладонями — держать было немного неудобно, но тепло, исходящее от керамики, просачивалось даже сквозь бинты. Она сделала глоток. Чай был обжигающе горячим, но именно это ей и нужно было. Девушка закрыла глаза и почувствовала, как тепло разливается по всему телу — от горла вниз, к самому солнечному сплетению. И впервые за весь день это тепло не было смешано со страхом.        – Спасибо, – улыбнулась Хейз, и улыбка, пусть и слабая, была самой искренней за весь этот бесконечный день. Она обхватила кружку обеими забинтованными ладонями, чувствуя, как тепло просачивается сквозь бинты и согревает пальцы. – Я не знаю даже, как отблагодарить тебя. Ты столько для меня сделал, хотя мы знакомы всего ничего. Обнимал, когда я была в истерике, привез сюда, обработал раны, выслушал про письма, теперь еще и чай... Я, честно говоря, не привыкла, чтобы кто-то так... заботился.       – Постираешь мои грязные вещи, уберешься в доме – и считай, квиты, – подмигнул Чон, и в его глазах заплясали озорные искорки, которые она видела вчера на кухне. Он явно пытался ее подбодрить, и у него получалось.       – Справедливо, – усмехнулась Даниэль, и эта усмешка вышла почти беззаботной. – Только учти: со стиркой у меня особая система. Я сортирую носки по цветам, по длине и по степени изношенности. Ты к такому готов?       – О нет, только не это, – Чонгук картинно закатил глаза, но тут же улыбнулся – тепло, открыто. – Эй, я пошутил. Никакой стирки. Никакой уборки. Ты сможешь отблагодарить меня, просто допив чай. Этого будет достаточно. Правда.       Чон помолчал, и выражение его лица стало чуть более серьезным, хотя в глазах все еще плескалось тепло.       – Сегодня я останусь у тебя, – сказал он, и это прозвучало не как вопрос и не как предложение, а как констатация факта. – Чтобы ты хоть поспать смогла. Знаю, что одной тебе будет страшно, а если этот ублюдок снова объявится... – Чонгук не закончил, но в его голосе прозвучала сталь. – Если ты, конечно, не против. Обещаю, приставать не буду.        – Кресло в твоем распоряжении, – кивнула Хейз, чувствуя, как от его слов внутри разливается странная смесь облегчения и благодарности. Она кивнула в сторону старого продавленного кресла у окна. – Оно раскладывается. Одеялом поделюсь. У меня есть запасное, теплое, с оленями. Правда, оно немного колючее, но греет отлично.       – Эх, – Чонгук театрально вздохнул и прижал руку к груди, изображая глубокую, вселенскую обиду. Его брови трагически сошлись на переносице, а уголки губ предательски подрагивали в попытке сдержать улыбку. – А я-то думал, ты мне предложишь место рядом с тобой. Твоя кровать, между прочим, выглядит очень даже удобной. И вон та подушка справа так и манит. Ты разбиваешь мне сердце, бунтарка. Жестоко и беспощадно.       – Размечтался, – засмеялась Хейз, и этот смех – пусть тихий, пусть еще немного дрожащий – был самым настоящим.        Он вырвался откуда-то из глубины души, прорвавшись сквозь слои страха и усталости, и прозвучал в тишине комнаты удивительно живо, удивительно тепло. Она закатила глаза с таким преувеличенным возмущением, что Чонгук не выдержал и тоже рассмеялся. И на несколько коротких мгновений комната наполнилась этим смехом – легким, свободным, – и все остальное: письма, угрозы, страх – отошло куда-то на задний план. Остались только они двое, горячий чай в кружках и это странное, хрупкое, но такое ценное чувство, что всё будет хорошо. По крайней мере, этой ночью.

***

      Раздался стук в дверь. Сначала тихий, почти робкий — костяшки пальцев едва коснулись дерева, словно стучавший не был до конца уверен, стоит ли тревожить спящих. Но ответа не последовало. Чонгук и Даниэль продолжали спать — он, вытянувшись на раскладном кресле и укрывшись колючим одеялом с оленями, она — свернувшись калачиком на кровати, впервые за долгое время погрузившись в глубокий, спокойный сон без кошмаров. Затем стук повторился — теперь более уверенный, более сильный, настойчивый. Дверь задрожала под ударами, и этот звук эхом разнесся по комнате, выдернув Даниэль из объятий сна. Она вздрогнула и резко приподнялась на кровати. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно, тут же заколотилось в груди — старая привычка просыпаться в тревоге дала о себе знать. В голове еще плавали обрывки сна — что-то теплое, уютное, не имеющее отношения к реальности, — и потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она. Девушка сонно надела тапочки — пушистые, с кроличьими ушами, — и откинула одеяло с ног. Холодный воздух тут же пробрался под пижаму, и она поежилась. Встала с кровати и поплелась к двери, все еще не до конца проснувшаяся, борясь с желанием снова упасть на подушку и забыть обо всем на свете.       — Иду, — протянула Хейз хриплым со сна голосом, который больше походил на ворчание, и открыла оба замка — сначала верхний, потом нижний. Дверь со знакомым скрипом распахнулась.       На пороге стоял Чимин. Сияющий, бодрый, с широкой улыбкой от уха до уха и бумажным пакетом в руках, из которого доносился умопомрачительный запах свежей выпечки и корицы. Его щеки раскраснелись от мороза, а на шапке, как всегда, таял снег, превращаясь в крошечные бриллиантовые капли. Он выглядел так, будто не провел вчерашний день на допросах и не переживал за подругу, — воплощение утренней бодрости и хорошего настроения.       — Доброе утро, соня, — широко улыбнулся Чимин, и его голос прозвучал так громко и жизнерадостно, что Даниэль поморщилась.       — Ты чего в такую рань? — сонно возмутилась Даниэль, кутаясь в рукава пижамы и пытаясь проморгаться. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а мысли ворочались медленно, как сонные мухи. — Я же просила не раньше обеда. Дай угадаю — еще и восьми нет?       — Рань? — Чимин усмехнулся и демонстративно постучал пальцем по циферблату своих наручных часов. — Время — обед уже. Час дня, между прочим. Я, вообще-то, как джентльмен, ждал до последнего. Думал, ты сама проснешься. Но мое терпение лопнуло, и я решил, что хватит с тебя спать.       — Чего? — девушка словно проснулась окончательно, и глаза расширились. Она резко обернулась и кинула взгляд на настенные часы, что висели над столом.       Стрелки действительно показывали начало второго. — Кошмар какой. Давно я так не спала. Обычно я встаю в семь, даже по выходным. Чувствую себя так, будто проспала целую вечность.       — А я теперь понимаю почему, — тихо хихикнул Пак, и в его глазах заплясали чертики. Он чуть наклонился вбок, заглядывая за плечо подруги, и его улыбка стала еще шире — если такое вообще было возможно.       — Ты о чем? — не понимала Хейз и, нахмурившись, обернулась, проследив за его взглядом.       И только тут она вспомнила. В кресле, укрытый колючим одеялом с оленями, мирно спал Чонгук. Его темные волосы были взъерошены, одна рука свесилась с подлокотника, а на лице застыло то самое безмятежное выражение, которое бывает только у глубоко спящих людей. Чон даже не пошевелился от звука голосов. Даниэль почувствовала, как краска заливает щеки — густая, предательская, от которой невозможно спрятаться.       — Это не то, что ты подумал! — резко сказала Хейз, машинально почесав затылок — жест, который всегда выдавал смущение. — Он просто... остался, потому что... вчера кое-что случилось, и мне было страшно одной, и чонгук предложил побыть со мной, и я согласилась, но ничего такого не было, он спал в кресле, а я на кровати, и…       — Да ну? — ухмыльнулся Чимин, и в его голосе прозвучало столько ехидства, что Даниэль захотелось провалиться сквозь землю. Он прошел в комнату, по-хозяйски поставил пакет с выпечкой на стол и, скрестив руки на груди, обернулся к подруге. — Чонгук. Ночью. В твоей комнате. Спит в кресле. Укрытый одеялом. А ты говоришь — «не то, что я подумал». Знаешь, Дани, я, конечно, не детектив, но улики говорят сами за себя.       Он сделал паузу и добавил с теплой, братской усмешкой, от которой у Даниэль всегда становилось чуть легче на душе:       — Расслабься. Я верю тебе. Но история, судя по всему, интересная. И ты мне ее расскажешь. За завтраком. Вернее, за обедом. Я принес круассаны. И корицу. И еще какие-то булочки, которые пахнут так, что я едва не съел их по дороге.       – Чонгук, – позвала его Хейз, подходя к креслу. Она наклонилась над спящим парнем и легонько коснулась его плеча. – Подъем. Чимин пришел. И принес круассаны.       Чонгук даже не пошевелился. Только зарылся лицом глубже в подушку и натянул одеяло до самого подбородка. Его волосы, растрепанные после сна, торчали в разные стороны, а на щеке алел след от складки подушки.       – Бунтарка, еще пять минут, – сонно промямлил он, не открывая глаз, и его голос прозвучал так по-детски беззащитно, что Даниэль на мгновение замерла. Он назвал ее «бунтаркой» даже во сне. Даже не проснувшись. От этого осознания по телу пробежала теплая, едва уловимая дрожь, и она поспешно отдернула руку.       – Дружище, вставай, – посмеялся Пак и, не церемонясь, похлопал друга по плечу – с тем самым энтузиазмом, который был свойственен ему даже в обеденное время. – Хватит притворяться спящим красавцем. Тут такое дело – я пришел, а ты спишь. В кресле. В комнате Даниэль. По-моему, нам есть что обсудить. Чонгук тут же раскрыл глаза – резко, мгновенно, как человек, которого внезапно выдернули из сна. Его взгляд, еще затуманенный дремой, сфокусировался на Чимине, и в нем промелькнула целая гамма эмоций: удивление, растерянность и легкая, едва заметная паника. Он моргнул раз, другой, словно пытаясь убедиться, что ему не снится эта картина: Чимин, стоящий посреди комнаты с широкой ухмылкой на лице, и Даниэль, смущенно переминающаяся с ноги на ногу в своих пушистых тапочках.       – А ты чего тут забыл? – удивился Чон, приподнимаясь на локтях. Одеяло сползло с его плеча, и он машинально потер заспанные глаза кулаком. Голос звучал хрипло, и в нем смешались остатки сна и искреннее недоумение.       – К тебе тот же вопрос, – засмеялся Пак и скрестил руки на груди, всем своим видом изображая строгого родителя, заставшего детей за шалостью. – Я-то, в отличие от некоторых, пришел сюда по приглашению. С круассанами. А ты, я смотрю, устроил тут ночевку. В моем любимом кресле, между прочим. Я на нем всегда сижу, когда прихожу.       Чонгук окончательно проснулся и сел, свесив ноги с кресла. Он бросил быстрый взгляд на Даниэль – в глазах читалась смесь смущения и веселья, – и, кажется, понял, что ситуация выглядит именно так, как выглядит. Но вместо того чтобы оправдываться, он неожиданно широко зевнул и усмехнулся:       – Ну, раз ты принес круассаны, тогда прощаю тебе это бесцеремонное вторжение. Давай сюда свой пакет. Я, между прочим, голодный. И вообще – я герой, который мыл посуду в час ночи, так что имею право на внеочередную булочку.       Даниэль прыснула со смеху, а Чимин, покачав головой, протянул ему пакет с выпечкой. Напряжение, которое на мгновение повисло в воздухе, рассеялось так же быстро, как и появилось. В конце концов, они были друзьями. И что бы ни случилось прошлой ночью – это была их общая история, которую еще предстояло рассказать.       Даниэль с Чонгуком умылись в общей душевой и вернулись обратно в комнату. От холодной воды, которая приятно обожгла лицо и смыла остатки сна, мысли немного прояснились. Чонгук все еще встряхивал мокрой головой, разбрызгивая капли по сторонам, а Даниэль поправляла влажные волосы, заправляя их за уши.       В комнате их уже ждал Чимин. Он по-хозяйски заварил всем чай, расставил кружки на столе и теперь сидел в том самом кресле, где ночевал Чонгук, закинув ногу на ногу и попивая горячий напиток с таким видом, будто он здесь живет уже лет десять. Одеяло с оленями было небрежно сложено и брошено на подлокотник, а сам Пак излучал такое самодовольство, словно только что раскрыл заговор века. При виде вошедших он отсалютовал кружкой и широко, почти торжествующе улыбнулся.       — Ну, я жду подробностей, — усмехнулся Пак, и в его голосе прозвучала знакомая до боли смесь любопытства и братской заботы. — И, пожалуйста, не говорите мне, что вы просто «разговаривали до утра о смысле жизни». Я, конечно, романтик, но не настолько наивный. Даниэль переглянулась с Чонгуком. Тот едва заметно кивнул — молчаливый знак поддержки, — и она глубоко вздохнула, собираясь с духом. Медлить больше было нельзя. Чимин — один из самых близких ее друзей, и имел право знать правду.       — Начну с того, что меня преследует сталкер, — сказала Хейз тихо, но твердо, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду. — Он с прошлого года слал мне записки с признаниями. Сначала это казалось безобидным, почти романтичным. «Ты прекрасна, когда сидишь у окна, миледи». «Я смотрю на тебя каждый вечер, миледи». Кто-то неуклюже пытался ухаживать, думала я. А вчера  получила это.       Она протянула другу последнюю записку — ту самую, где упоминался Чейз. Ее пальцы, все еще забинтованные после вчерашнего падения, слегка дрожали, но голос оставался ровным.       Чимин с любопытством взглянул на текст, и на его лице все еще играла легкая усмешка — он явно ожидал чего-то вроде любовного послания или, может быть, дурацкой шутки. Но по мере того как его глаза скользили по строчкам, веселье исчезало с его лица, как снег под весенним солнцем. Сначала исчезла улыбка — просто сползла с губ, оставив после себя недоумение. Затем брови медленно сошлись к переносице, а на лбу прорезалась глубокая морщина. Когда же он дошел до последней строки — «Запомни раз и навсегда — я не хочу тебя ни с кем делить», — его лицо застыло, превратившись в маску из напряженных мышц и потемневших глаз. Он поднял взгляд на Даниэль, и в этом взгляде девушка прочитала не просто тревогу — самый настоящий, неподдельный ужас.       — Шутка такая? — не понимал Пак, и его голос прозвучал глухо, недоверчиво. Он надеялся, что это розыгрыш. Что сейчас Даниэль рассмеется и скажет: «Попался!», а Чонгук одобрительно хлопнет его по плечу. Но лица друзей оставались серьезными.       — Поверь, реакция Чонгука была такая же, — тихо сказала Хейз. — Но это не шутки. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и почувствовала, как Чонгук чуть подался вперед, словно готовый поддержать в любую секунду. — Вчера, когда мы с тобой созванивались, я сидела в парке. Помнишь? Ты еще спросил, можно ли прийти, а я сказала, что хочу побыть одна. После нашего разговора я решила отправиться обратно в общежитие. Шла через переулок — там, за старым книжным, — и вдруг услышала шепот.       Хейз замолчала, и по спине снова пробежал холодок — тот самый, что она ощутила вчера в темном переулке. Воспоминание было слишком свежим, слишком ярким.       — Он назвал меня «миледи», — продолжила она почти шепотом. — Говорил, что соскучился. И прочая ерунда, от которой волосы на затылке встают дыбом. Я огляделась — никого. Вообще никого. Только тени и снег. И этот голос... он был повсюду. — Она сглотнула. — Я не на шутку перепугалась и просто побежала куда глаза глядят. Не помню, как долго бежала. Помню только, что чуть не попала под машину, а потом столкнулась с Чонгуком. И... — она бросила короткий взгляд на парня, который все это время стоял рядом, прислонившись плечом к стене. — Вот почему он остался у меня. Я боялась возвращаться одна. Боялась, что этот псих снова появится. Боялась каждого шороха, каждой тени. А Чонгук... просто не оставил меня.       В комнате повисла тишина. Чимин смотрел на подругу, и его лицо менялось — от недоверия к гневу, от гнева к решимости. Он медленно положил письмо на стол и провел ладонью по волосам, взъерошив их так, что они встали дыбом.       — Ты хочешь сказать, — произнес Пак медленно, и его голос стал ниже, жестче. — Что какой-то псих преследует тебя больше года, а позавчера он, возможно, убил Чейза, а затем попытался напасть на тебя? И ты молчала все это время?       — Я думала, это просто дурацкая шутка, — прошептала Даниэль, опуская взгляд. — Думала, справлюсь сама. А теперь Чейз мертв, и я не знаю, кто следующий. Может быть, ты. Может быть, Чонгук. Может быть, Ёнджун. Этот псих пишет, что не хочет меня ни с кем делить. Понимаешь? Ни с кем.       Чимин выдохнул и откинулся на спинку кресла. Его руки сжались в кулаки, и Даниэль увидела, как побелели костяшки его пальцев.       — Значит так, — сказал Пак, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая появлялась у него только в моменты крайней решимости. — Завтракаем, одеваемся и идем к детективу Мину. Все втроем. Хватит играть в молчанку. Этот ублюдок ответит за все. За Чейза. За письма. За страх в твоих глазах, который я вижу прямо сейчас. И если понадобится, я лично буду охранять тебя днем и ночью, пока его не поймают.       – Нужно предупредить и Ёнджуна с Тэхеном, – вздохнул Чонгук и присел на край кровати. Старые пружины жалобно скрипнули под его весом, и он уперся локтями в колени, опустив голову. В его позе читалась усталость, но не та, что бывает после бессонной ночи, а другая – глубокая, внутренняя, какая приходит, когда осознаешь всю серьезность происходящего. Он потер переносицу и продолжил: – Им тоже этот псих может угрожать. Тэхен был последним, кто разговаривал с Чейзом перед смертью. А Ёнджун... он друг детства Даниэль. Если сталкер следит за ней достаточно долго, он знает о нем. И обо всех, кто ей дорог.       – Ты понимаешь, что одной в комнате больше оставаться нельзя? – обеспокоенность в глазах Чимина нарастала все больше, заполняя их тем тревожным блеском, который Даниэль видела у него лишь пару раз за все время их дружбы. Он подался вперед в кресле, сжимая кружку с чаем так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его обычная беззаботность исчезла без следа, уступив место напряженной, почти лихорадочной сосредоточенности. – Этот придурок знает, где ты живешь. Он подбросил письмо прямо под твою дверь. Он мог стоять в этом самом коридоре, пока нас здесь не было. Он следит за тобой, Даниэль. Каждый день. Каждую минуту. И если вчера осмелился заговорить с тобой в переулке, то кто знает, на что решится завтра?       – Что ты предлагаешь? – вздохнула Даниэль и присела за стол, машинально проводя забинтованной ладонью по столешнице. – Переехать? Да этот тип найдет меня где угодно. Хоть в другом общежитии, хоть в другом городе, хоть на другом конце страны. Если он следил за мной больше года... – Хейз не закончила, но все поняли, что она имела в виду. От этого понимания в комнате стало как-то холоднее, словно мороз с улицы пробрался сквозь закрытые окна.       – Мы все будем с тобой рядом, – предложил Пак, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность, которая всегда помогала Даниэль собраться с духом. – Ночевать у тебя по очереди. Я, Чонгук, Ёнджун, Тэхен – составим график, как на дежурстве. Ты не будешь одна ни минуты. В университет – с кем-то из нас, обратно – с кем-то из нас, в столовую – с кем-то из нас. Как в кино про охрану свидетелей, только без скучных костюмов и темных очков.       – Нет, идея плохая, – покачал головой Чонгук, и его голос прозвучал мрачнее, чем раньше. Он поднял взгляд на Чимина, и в его темных глазах читалось что-то, от чего у Даниэль по спине пробежал холодок. – Здесь, в общежитии, он может угрожать Даниэль, даже если ее сосед по этажу просто улыбнется ей. Даже если Субин из соседней комнаты выйдет в коридор и скажет «Доброе утро». Даже если профессор Ким задержится с ней после лекции, чтобы обсудить курсовую.       – И что теперь будем ограничивать в общении с другими? – не понимал Чимин, и в его голосе зазвучало возмущение. Он вскочил с кресла и принялся мерить комнату шагами – его обычная привычка в моменты крайнего волнения. – Это же абсурд. Мы не можем посадить в клетку. Она не птица, не зверек, а человек! Даниэль имеет право разговаривать с кем хочет, ходить куда хочет, дружить с кем хочет.       – Да, ради их безопасности, – кивнул Чон, и его голос не дрогнул. Он смотрел на Чимина спокойно, но в этом спокойствии было что-то пугающее – холодная, расчетливая логика человека, который уже все продумал. – Такие сталкеры – собственники. Они не готовы делить свою жертву ни с кем. Им кажется, что каждый встречный – угроза, каждый, кто приближается, – соперник. Чейз просто сидел с ней рядом. Просто говорил. Просто улыбнулся. И его убили. Понимаешь? Не потому, что он сделал что-то не так. А потому, что просто был рядом. И любой, кто окажется на его месте, – Чон перевел взгляд на Даниэль, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на боль. – Любой, кто приблизится к ней, окажется под ударом.       – Даже преподы, что ли? – возмутился Пак, останавливаясь посреди комнаты и всплескивая руками. Его голос звенел от негодования. – Даже профессор Ким, который старше нас на пятнадцать лет? Это уже паранойя какая-то!       – Поверь, такое тоже может быть, – вздохнул Чонгук, и в его голосе прозвучала такая усталая, горькая уверенность, что Чимин замер на месте. – Я читал о подобных случаях. Сталкеры не различают – друг, преподаватель, случайный прохожий. Для них важен только один человек – их «жертва». И любой, кто встает между ними и объектом их одержимости, – он сжал кулаки, и Даниэль увидела, как напряглись мышцы на его предплечьях. – Становится смертельным врагом. В комнате повисла тишина – тяжелая, гнетущая, полная невысказанных страхов. Даниэль переводила взгляд с Чонгука на Чимина и обратно, и в груди разрасталось странное, горькое чувство. Они спорили о ней так, будто ее здесь не было. Будто превратилась в проблему, которую нужно решить, в уравнение, которое нужно разгадать. Но понимала: они делали это не потому, что не уважали. А потому, что боялись за нее. Боялись так сильно, что готовы были ограничить свободу – лишь бы она осталась жива.       – Значит, мне теперь нельзя ни с кем разговаривать? – тихо спросила Хейз, и голос прозвучал глухо, почти безжизненно. – Нельзя никому улыбаться? Нельзя ни с кем дружить? Мне что – запереться в этой комнате и ждать, пока детектив Мин его поймает?       Чонгук поднял на нее глаза, и в его взгляде она увидела то, чего не ожидала — не холодную логику, не расчетливую оценку рисков, а искреннюю, почти отчаянную мольбу. Его глаза, обычно такие спокойные и уверенные, сейчас горели тревогой, и в их глубине плескалось что-то, что он, кажется, сам до конца не понимал. Страх. Не за себя — за нее.       — Круг общения придется ограничить, бунтарка, — взволнованно проговорил Чон, и его голос дрогнул на прозвище, которое еще вчера звучало как шутка, а сегодня — почти как заклинание. Он подался вперед, упираясь локтями в колени, и его пальцы нервно переплелись в замок. — Ты ведь понимаешь, что они могут попасться под его горячую руку? Любой, кто окажется рядом с тобой, — Чимин, Ёнджун, Тэхен, даже тот парень из соседней комнаты, — любой из них может стать следующей мишенью. Этот псих уже дал понять, что убьет каждого, с кем ты заговоришь. Он не шутит. Чейз — тому доказательство.       Он замолчал на мгновение, и Даниэль увидела, как на его скулах заходили желваки — он явно боролся с собственными эмоциями, пытаясь сохранить холодный рассудок, которым славился.       — Это ради тебя самой, — продолжил он тише, почти шепотом, и в этом было столько боли, что у Даниэль защемило сердце. — Я знаю, это несправедливо. Знаю, что ты не должна страдать из-за какого-то больного ублюдка. Но пока мы не найдем его... пока он на свободе... мы должны играть по его правилам. Или притворяться, что играем. Ради твоей безопасности. Ради безопасности тех, кто тебе дорог.       Парень смотрел на нее, и в этом взгляде читалось то, что он не решался сказать вслух: Чон боялся. Боялся потерять ее. Боялся, что однажды не успеет, не окажется рядом, не сможет защитить. И от этого осознания у Даниэль перехватило дыхание.       — Хорошо, — кивнула Хейз, и этот кивок дался ей с огромным трудом. Она чувствовала, как внутри что-то сжимается — то ли страх, то ли смирение, то ли благодарность за то, что кто-то готов пройти через этот кошмар вместе с ней. — Вы правы... я не должна подставлять других. Чейз уже поплатился за то, что просто был рядом. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще пострадал. Но и вас... — Даниэль перевела взгляд с Чонгука на Чимина и обратно, и в глазах блеснули слезы, — вас я тоже не должна подставлять. А вы здесь. Со мной. В опасности.       — О, дорогуша, — Чимин шагнул к ней и присел на корточки рядом со стулом, заглядывая в лицо снизу вверх. Его глаза, обычно искрящиеся смехом, сейчас были серьезными, но в них все еще горел теплый, упрямый стержень. — Ты от нас теперь не избавишься. Мы — твоя личная армия. Маленькая, но очень наглая. И мы будем рядом, нравится тебе это или нет. Поняла?       Он поднялся и повернулся к Чонгуку, мгновенно переключаясь в режим планирования:       — Кстати, об армии. Чонгук, у тебя большой дом? Ты говорил две комнаты свободные имеются?       — Ну так, две спальни пустуют, — ответил Чон, и в его глазах мелькнуло понимание. Он сразу уловил, к чему клонит друг. — Родители уехали, а я мотаюсь по всему дому, как неприкаянный. Можно хоть целый этаж занять.       — Тебе нужно ее приютить, — без обиняков заявил Чимин, и это прозвучало не как предложение, а как констатация факта. — Здесь, в общежитии, она как на ладони. Каждый знает, где комната. Каждый может подбросить письмо под дверь. А у тебя — частный дом, окна во двор, двери на замках. И ты рядом. Идеальный вариант.       — Без проблем, — пожал плечами Чонгук так, будто речь шла о том, чтобы одолжить учебник до понедельника. Но в его глазах Даниэль заметила что-то еще — облегчение, надежду. Он хотел этого. Хотел, чтобы она была в безопасности. Хотел быть тем, кто эту безопасность обеспечит.       — Но тогда он узнает твой адрес, — задумался Чимин, и его брови снова сошлись к переносице. Пак опять принялся мерить комнату шагами, и его тапочки тихо шаркали по полу. — Если он следит за Даниэль, он увидит, куда она переехала. И тогда твой дом станет мишенью. А если она будет жить у тебя, он решит, что вы…       — Если он видел меня рядом с Чонгуком, то узнает и его адрес, просто проследит, — вздохнула Даниэль, и в голосе прозвучала горькая обреченность. — Он видел нас вместе на вечеринке. Видел, как Чонгук подошел ко мне на кухне. Видел, как мы разговаривали. Для него Чонгук — уже враг. Уже соперник. Так что, перееду я к нему или нет, — она подняла глаза на Чонгука, и в взгляде читалась смесь вины и благодарности, — он уже под прицелом. Просто потому, что помог мне.       — Тоже верно, — кивнул Чимин, останавливаясь. Он потер подбородок, что-то прикидывая в уме, а затем решительно хлопнул в ладоши. — Ладно, тогда план такой: едим круассаны, пока они теплые, одеваемся и идем к детективу Мину. Сдаем ему письма. Рассказываем все. А потом — переезжаем. Я помогу собрать вещи. Чонгук выделит комнату. И начнем нашу маленькую операцию. Возражения есть?       Даниэль перевела взгляд с Чимина на Чонгука — двух парней, которые в одночасье стали ее защитниками, опорой, личной гвардией. Один — шумный, смешливый, с вечно растрепанными волосами и круассанами в бумажном пакете. Другой — молчаливый, собранный, с темными глазами, в которых горела непоколебимая решимость. Они были такими разными. Но оба — здесь. Ради нее.       — Возражений нет, — тихо ответила Хейз, и в голосе впервые за это утро прозвучало нечто похожее на надежду. — Спасибо вам. Обоим. За то, что не бросили.       — Бунтарка, — Чонгук чуть улыбнулся уголками губ, и голос прозвучал теплее, чем раньше. — Мы же уже это проходили. Я обещал, что не дам тебя в обиду. А свои обещания я выполняю.       — А я свои круассаны, — добавил Чимин, подхватывая бумажный пакет со стола. — Так что давайте есть. А то остынут, и моя жертва будет напрасной.

***

      Машина Чонгука остановилась напротив участка шерифа. Старое двухэтажное здание из красного кирпича выглядело сурово и неприступно, а вывеска над входом, припорошенная снегом, тускло поблескивала в сером дневном свете. Дворники сделали последний взмах и замерли, оставив на лобовом стекле две идеальные дуги, за которыми простирался мир, изменившийся до неузнаваемости за какие-то сутки. Двигатель затих, и в салоне вдруг стало очень тихо — только снег мягко шуршал, падая на крышу, да где-то вдалеке завывала полицейская сирена.       Даниэль сидела на пассажирском сиденье, сжимая в забинтованных ладонях пакет с письмами. Бумага чуть слышно шуршала при каждом движении, и этот звук казался ей сейчас самым громким в мире. Она посмотрела на Чонгука — он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой, но его пальцы были напряжены, а на скулах играли желваки. Затем перевела взгляд на заднее сиденье, где Чимин, непривычно серьезный, подался вперед и положил руку ей на плечо. Они оба решительно кивнули ей — без слов, но с такой поддержкой, что у нее перехватило дыхание. «Мы с тобой», — говорили их глаза.       — Ну что, бунтарка, — тихо сказал Чонгук, и его голос прозвучал мягко, но с той самой стальной ноткой, которая выдавала его собственное волнение. — Готова?       — Нет, — честно призналась Даниэль, и губы дрогнули в слабой, нервной улыбке. — Но выбора у меня все равно нет.       — Вот и правильно, — хмыкнул Чимин, легонько сжимая плечо. — Герои не те, кто не боится. Герои — те, кто боится, но все равно делает. Пошли. Они вышли из машины одновременно. Холодный воздух ударил в лицо, и Даниэль инстинктивно прижала пакет с письмами к груди, словно он мог защитить от того, что ждало внутри. Чонгук обошел машину и встал справа от нее, Чимин — слева, и в этом простом, почти неосознанном построении было что-то до странности трогательное. Два стража. Два защитника. Два человека, которые за одни сутки стали ей ближе, чем кто-либо за последние годы.       Они прошли к главному входу, и их шаги гулко отдавались от обледенелого асфальта. Тяжелая дверь, обитая металлом, поддалась с глухим скрипом, и они вошли внутрь. В участке пахло так, как пахнут все полицейские участки мира — затхлым кофе, бумажной пылью и едва уловимым, но неизменным запахом дешевого дезинфицирующего средства. Свет здесь был резким, люминесцентным, безжалостно высвечивающим каждую трещинку на стенах и каждую тень под глазами усталых офицеров. Где-то звонил телефон, где-то трещала полицейская рация, и этот белый шум, этот гул чужой, незнакомой жизни вдруг показался Даниэль почти успокаивающим. Здесь, в участке, действовали законы. Здесь был порядок. И, возможно, здесь ей смогут помочь.       Они подошли к дежурному — пожилому мужчине с седыми усами и усталым, но добрым взглядом, который сидел за высокой стойкой и что-то сосредоточенно печатал на клавиатуре. Увидев троих студентов, он оторвался от монитора и вопросительно поднял бровь.       — Добрый день, — сказала Даниэль, и голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все дрожало. — Где мы можем встретиться с детективом Мином? У нас к нему срочное дело.        Дежурный окинул внимательным взглядом, задержавшись на забинтованных ладонях, на пакете, который она прижимала к груди, на двух парнях, что стояли по бокам с таким видом, будто сопровождали важного свидетеля. Что-то в этой картине, видимо, подсказало ему, что это не обычный визит.       — Он в своем кабинете, справа за углом, — объяснил он, указывая рукой в глубь коридора. — Сразу увидите табличку. Детектив Мин Юнги. Но предупреждаю: он сегодня с утра не в духе. Слишком много работы.       — Спасибо, — поблагодарила его Хейз, и губы чуть дрогнули в подобии улыбки. — Мы рискнем.       Ребята направились к кабинету детектива Мина. Коридор был длинным, с высокими потолками и рядом одинаковых дверей, и их шаги эхом разносились под сводами, смешиваясь с приглушенным гулом голосов и стрекотом факсов. Даниэль шла, и каждый шаг давался ей с трудом — не физическим, а моральным. Она собиралась рассказать детективу. Все, о чем молчала больше года. Все, что могло стоить жизни Чейзу. И от этой мысли ей было одновременно и страшно, и легко — как будто наконец сбрасывала с плеч невидимый, но чудовищно тяжелый груз.       Наконец они остановились у двери, на которой висела простая металлическая табличка: «Детектив Мин Юнги». Чонгук бросил на Даниэль короткий, ободряющий взгляд и едва заметно кивнул. Чимин легонько подтолкнул её локтем.       — Давай, бунтарка, — прошептал он. — Мы рядом.       Даниэль глубоко вздохнула, прижала пакет с письмами к груди и постучала. Костяшки пальцев трижды ударили по дереву, и этот звук эхом отозвался в тишине коридора, словно барабанная дробь перед решающим сражением. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони под бинтами вспотели. Чонгук и Чимин остались за ее спиной, и девушка чувствовала их присутствие каждой клеточкой тела — безмолвную, но несокрушимую поддержку.       — Входите, — раздался голос по ту сторону двери. Низкий, спокойный, с ленивой хрипотцой, которую она запомнила еще со вчерашнего допроса. Девушка повернула ручку, открыла дверь и вошла внутрь. Парни остались стоять в коридоре — она попросила их подождать снаружи. Этот разговор должен был состояться один на один. Кабинет встретил все тем же полумраком, что и в последний раз, когда была в участке: плотные жалюзи на окнах были наполовину прикрыты, пропуская лишь узкие полоски серого дневного света, которые ложились на пол ровными, параллельными линиями. Пахло кофе — горьковатым, перестоявшим, — и старой бумагой, и еще чем-то едва уловимым, похожим на сандал. Наверное, одеколон детектива.       Детектив Мин сидел за своим столом, заваленным папками и отчетами, и что-то сосредоточенно писал. При звуке открывшейся двери он поднял голову, и его глаза — цепкие, внимательные, — на мгновение расширились от удивления. Он явно не ожидал увидеть ее снова так скоро. Его ручка замерла на полуслове, оставив на бумаге маленькую кляксу.       — Мисс Хейз, — произнес Юнги, и в его голосе прозвучало не столько раздражение, сколько искреннее недоумение. Он откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула под его весом. — Какими судьбами? Если вы по поводу вчерашнего допроса, то я, кажется, уже все сказал. Если по поводу анализов — они еще не готовы. Если…       Он не договорил. Даниэль подошла к его столу — каждый шаг отдавался в тишине кабинета гулким эхом, — и без лишних слов положила пакет прямо перед его носом. Бумага громко шурхнула, нарушив тишину, и этот звук прозвучал почти вызывающе.       — Прошу, взгляните, — сказала Хейз, и голос прозвучал тверже, чем сама ожидала. Она опустилась на стул напротив детектива, и забинтованные ладони легли на колени. — Это важные улики, которые могут указывать на убийцу Чейза.       Детектив Мин перевел взгляд с нее на пакет и обратно. На его лице промелькнула тень сомнения — возможно, подумал, что студентка пересмотрела детективных сериалов и теперь играет в расследование. Но что-то в ее глазах: серьезное, темное, полное боли заставило его отбросить скепсис. Детектив не колеблясь заглянул в пакет и вытащил содержимое. Письма. Белые конверты без марок, без обратного адреса. Он открывал записки одну за другой — быстро, профессионально, пробегая глазами по строчкам, — и его лицо постепенно мрачнело. Сначала — легкое недоумение. Затем — настороженность. А когда он добрался до последней, той самой, где упоминался Чейз, — его брови резко сошлись к переносице, образовав глубокую складку на лбу. Он вчитывался в текст, и желваки на его скулах заходили ходуном.       — «Смерть Чейза на твоей совести», — прочитал Юнги вслух, и его голос прозвучал глухо, как раскат грома. Он поднял глаза на Даниэль, и в этом взгляде она увидела не просто профессиональный интерес — а мрачную, сосредоточенную ярость. — Кто еще знает об этих письмах?       — Только те, кто сейчас за дверью, — честно ответила она. — Чонгук и Чимин. И теперь вы. Даниэль сделала глубокий вдох и начала рассказывать. Слова полились из нее — тихо, но уверенно, словно она долго репетировала эту речь, но на самом деле просто дала выход тому, что копилось внутри больше года.       — Этот сталкер посылал мне письма с октября прошлого года. Сначала они казались безобидными. Почти романтичными. «Ты прекрасна, когда сидишь у окна, миледи». «Я смотрю на тебя каждый вечер». Я думала, это чья-то глупая шутка. Думала, справлюсь сама. Но вчера... — Хейз сглотнула, и в горле встал предательский ком. Пальцы машинально сжались, и бинты на ладонях натянулись, напоминая о вчерашнем падении. — Вчера я получила это. Последнее письмо. И ночью, когда я возвращалась из парка в общежитие, я услышала его шепот. В темном переулке. Он назвал меня «миледи». Сказал, что соскучился. Что ни с кем меня не поделит. А когда я огляделась — никого не было. Только тени и снег. И этот голос... — девушка подняла глаза на детектива, и в них стояли слезы, которые она изо всех сил сдерживала. — Он был совершенно мне не знаком. Я не знаю, кто это. Но этот человек убил Чейза. И не остановится. В кабинете повисла тишина. Где-то за стеной звонил телефон, где-то хлопнула дверь, но здесь, внутри, время словно замерло. Детектив Мин смотрел на нее долгим, изучающим взглядом, и Даниэль видела, как в его голове уже крутятся шестеренки — он анализировал, сопоставлял, выстраивал цепочки.       — Почему вы не обратились в полицию раньше? — спросил он наконец, и его голос прозвучал сухо, но без осуждения.       — Потому что боялась, — честно призналась Хейз. — Боялась, что мне не поверят, что поднимут на смех, что этот псих узнает и... сделает что-то еще. А теперь из-за моего страха погиб человек. — Она опустила голову, и плечи дрогнули. — Я знаю, что совершила ошибку. Но я хочу все исправить. Помогите мне. Пожалуйста.       – Ты большая молодец, что рассказала мне об этом, – кивнул детектив Мин.       Юнги отложил последнее письмо в сторону — осторожно, почти бережно, словно оно было сделано из тончайшего стекла, — и сцепил пальцы в замок перед собой. Его лицо, обычно бесстрастное и непроницаемое, сейчас выдавало внутреннее напряжение: желваки на скулах ходили ходуном, а в глазах плескался холодный, расчетливый гнев. Он перевел взгляд на Даниэль, и та почувствовала, как по спине пробежал холодок — этот человек не просто слушал. Он уже просчитывал следующие шаги.       — Теперь мне кое-что становится понятным, — произнес Юнги медленно, и его низкий голос заполнил каждый уголок кабинета. — Вы спрашивали, почему Чейз. Почему именно он. — Он постучал пальцем по последнему письму, и этот ритмичный звук отозвался в тишине, как метроном, отсчитывающий секунды до приговора. — Я думал, что это убийство было спланированным, но без очевидного мотива. Ограбление? Нет, ничего не пропало. Месть? Нет, у парня не было врагов. Случайная жертва? Возможно. Но теперь... Он замолчал, подбирая слова, и его взгляд стал жестче.       — Ваш сталкер — классический тип «собственника». Он не просто одержим вами, мисс Хейз. Он считает вас своей собственностью. Своей вещью. И любое взаимодействие — любое, даже самое незначительное, — с другими мужчинами он воспринимает как угрозу. Как предательство. Как измену. — детектив Мин подался вперед, и свет настольной лампы упал на его лицо, сделав тени под глазами глубже. — Чейз Скотт имел несчастье оказаться рядом с вами в неподходящий момент. Он сидел с вами на одном диване, говорил с вами, улыбнулся вам. Для нормального человека это просто вежливость. Для сталкера — это объявление войны. Вот почему он умер.       Даниэль слушала, не дыша, и каждое слово детектива падало в нее, как раскаленный свинец. Ее пальцы, сжимавшие подлокотники стула, побелели. Чейз умер не из-за чего-то серьезного. Не из-за какой-то ошибки. Он умер просто потому, что сел рядом с ней. Просто потому, что улыбнулся.       — Если вы правы, — тихо сказала Хейз, и голос дрогнул от осознания. — То получается, что каждый, кто ко мне приближается...       — Становится потенциальной мишенью, — закончил за нее Мин, и в его голосе не было ни капли сочувствия — только сухая, профессиональная констатация факта. — Именно поэтому мы должны действовать быстро. Пока ваш «поклонник» не выбрал следующую жертву.       В кабинете повисла пауза. Где-то за стеной звонил телефон, где-то хлопнула дверь, но здесь, внутри, было тихо, как перед грозой. Даниэль опустила взгляд на свои забинтованные ладони — белые полоски бинта, испачканные чернилами от писем, — и вдруг почувствовала, как внутри, под слоями страха и вины, начинает разгораться нечто еще: упрямство, решимость, злость. Она не будет сидеть сложа руки. Х       Девушка подняла глаза на детектива, и голос, только что дрожавший, зазвучал на удивление твердо:       — Может, удастся сделать засаду, чтобы поймать его как можно скорее? — спросила она, и сама удивилась тому, насколько спокойно это прозвучало. — Я стану приманкой. Выведу его на себя. Если он следит за мной, если видит каждый мой шаг, мы можем использовать это против него. Я пойду куда-нибудь одна — в парк, в тот же переулок, где он говорил со мной вчера, — а вы будете ждать. И когда он появится...       — Нет, — резко перебил Мин, и его голос прозвучал как удар хлыста. Он нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Это слишком опасно. Вы не агент ФБР, мисс Хейз. Вы — студентка. И вы понятия не имеете, на что способен этот человек. Если он почувствует ловушку...       — Я уже однажды испугалась, — перебила его Даниэль, и голос зазвенел от непролитых слез и непреклонной решимости. — Я испугалась, когда получила первое письмо. Испугалась, когда получила второе. И из-за этого страха погиб человек. Больше не хочу бояться, хочу действовать. Пожалуйста, — она смотрела на него, и в глазах стояла мольба, которую он видел у сотен жертв, но редко — у тех, кто готов был идти до конца. — Дайте мне шанс все исправить.       Мин долго смотрел на нее, и в его взгляде читалась борьба — профессиональный скептицизм против чего-то, что не испытывал уже давно: уважения.       — Мне нужно подумать, — сказал Юнги наконец, и его голос прозвучал тише, чем раньше. Он откинулся на спинку стула и провел ладонью по лицу — усталый жест человека, который слишком много работает и слишком мало спит. — Нужно придумать, как обыграть это так, чтобы не выглядело подставой для него. Если ваш сталкер достаточно умен — а он, судя по письмам, не глуп, — он может ожидать, что вы придете ко мне. Может знать, что вы расскажете об этих письмах. Может следить за участком. И если он увидит, как полиция готовит засаду...       — Значит, засаду нужно готовить так, чтобы он не увидел, — тихо сказала Даниэль. Мин посмотрел на нее — и в его глазах, на самом дне, промелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Вы действительно хотите стать агентом ФБР, мисс Хейз? — спросил он, и в его голосе прозвучала слабая, едва заметная усмешка.       — Больше всего на свете, — ответила она.       — Тогда слушайте меня внимательно. Я разработаю план. Но вы должны пообещать мне, что будете следовать ему до последней буквы. Никакой самодеятельности. Никакого геройства. И если я скажу «отмена операции» — вы немедленно уходите. Договорились? Даниэль кивнула, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее — но теперь не от страха. От предвкушения. От надежды.       — Договорились, — сказала она.       Детектив Мин еще раз перебрал письма, разложил их на столе в хронологическом порядке — от самого первого, полученного в октябре, до последнего, вчерашнего, — и сделал пометку в своём блокноте. Затем он поднял глаза на Даниэль и, чуть помедлив, сказал:       — Пока вы здесь, давайте уточним еще кое-что. Вы говорили, что голос в переулке был вам совершенно не знаком. Это точно? Вы не заметили никаких особых примет? Акцента, дефекта речи, манеры растягивать слова? Может быть, он использовал какие-то специфические выражения, кроме этого дурацкого «миледи»?       Даниэль задумалась, пытаясь восстановить в памяти тот момент. Это было трудно — страх размывал воспоминания, превращая их в смазанную картину, — но она заставила себя вернуться в тот переулок. Темный, холодный, с шепотом, который доносился отовсюду.       — Голос был... низкий, — медленно проговорила Хейз, хмуря брови. — Но не слишком. Скорее, вкрадчивый. Он словно обволакивал, понимаете? Не кричал, не угрожал напрямую — именно это и было самым жутким. Он говорил так, будто имел на меня все права. Будто мы были знакомы всю жизнь. И еще... — она замялась, — он присвистывал на шипящих. Совсем чуть-чуть, но я заметила. Когда он сказал «я так соскучился», звук «с» был немного растянутым, свистящим. Мин быстро записал это в блокнот.       — Хорошо. Это уже кое-что. Возможно, легкий дефект речи, возможно — просто особенность произношения. В любом случае, это сужает круг. — Он отложил ручку и посмотрел на Даниэль, от которого ей всегда становилось не по себе: оценивающим, но не враждебным. — Я свяжусь с вами, как только разработаю конкретный план. Возможно, уже сегодня вечером. А пока — никакой самодеятельности. Вы меня поняли, мисс Хейз?       — Поняла, — кивнула она, поднимаясь со стула. Ноги немного затекли от долгого сидения, и она машинально потерла колено.       — И еще кое-что, — Мин задержал у двери. — Те двое, что ждут в коридоре. Они знают о письмах?       — Да. Чонгук и Чимин. Они помогли мне вчера. Чонгук ночевал в моей комнате — в кресле, — на всякий случай.       — Значит, они уже в деле, — хмыкнул детектив, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Пусть пока остаются с вами. Одной вам сейчас действительно лучше не быть. Но предупредите их: если увидят что-то подозрительное — не геройствовать. Сразу звонить мне. И вам, мисс Хейз, я настоятельно рекомендую на время переехать из общежития. Этот человек знает ваш адрес. Значит, ваша комната больше не является безопасным местом.       — Мы уже думали об этом, — призналась Даниэль. — Чонгук предложил пожить у него. У него частный дом, родители уехали. Мин на мгновение задумался, что-то прикидывая в уме.       — Неплохой вариант, — кивнул он. — Но адрес этого дома сталкер тоже может узнать, если проследит за вами. Так что будьте предельно осторожны. Меняйте маршруты. Не ходите в одно и то же время одними и теми же улицами. И никаких темных переулков. — Он чуть усмехнулся, но усмешка вышла сухой. — Да, и постарайтесь хотя бы пару дней не ввязываться в неприятности. Дайте мне время.       — Я постараюсь, — пообещала Даниэль и, бросив последний взгляд на письма, которые теперь лежали на столе детектива как главные улики, вышла из кабинета.       В коридоре тут же окружили Чимин и Чонгук. Оба явно извелись от ожидания: Пак нервно расхаживал взад-вперед, а Чон стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Увидев Даниэль, они одновременно шагнули к ней.       — Ну что? — выпалил Чимин, вглядываясь в лицо так, будто надеялся прочитать ответ раньше, чем она его произнесет. — Что он сказал? Он поверил?       — Поверил, — кивнула Хейз, и сама услышала в своем голосе облегчение. — Он считает, что это сталкер-собственник. Чейз стал жертвой просто потому, что сидел рядом со мной. Просто потому, что улыбнулся. — Она сглотнула ком в горле. — Детектив Мин сказал, что разработает план. Засаду. С моим участием.       — С твоим участием? — переспросил Чонгук, и его голос зазвучал ниже, жестче. Он отлепился от стены и шагнул ближе, и Даниэль увидела, как на его скулах заходили желваки. — В смысле, ты будешь приманкой? Ты с ума сошла?       — Это был мой план, — спокойно ответила она, встречая его взгляд. — Я сама предложила.       — Даниэль! — возмутился Чимин, и его руки взметнулись в воздух в жесте крайнего негодования. — Ты вообще думаешь, что делаешь? Этот псих убил человека! А ты хочешь выйти к нему одна? Да он тебя...       — Поэтому Мин и будет рядом, — перебила Хейз, и голос, только что мягкий, зазвенел сталью. — Поэтому вы будете рядом. Поэтому мы все спланируем. Я больше не хочу прятаться. Хватит. Если этот человек думает, что я его собственность, — пусть попробует забрать меня. Но в этот раз он будет иметь дело не с испуганной девушкой, а с полицией, с друзьями и со мной.       В коридоре повисла тишина. Чонгук долго смотрел на нее — и в его взгляде увидела целую бурю эмоций: страх, гнев, восхищение и что-то еще, невысказанное, что он прятал глубоко внутри. Затем медленно кивнул.       — Ладно, бунтарка, — сказал Чон, и в голосе прозвучала смесь тепла и обреченности, которую она уже начинала узнавать. — Если ты решила — я с тобой. Но обещай мне, что не будешь делать глупостей.       — Обещаю, — сказала она.       — И мне обещай! — подхватил Чимин, все еще хмурый, но уже менее воинственный. — И вообще, мы все вместе будем участвовать в этом плане. Никаких «я сама». Ты часть команды, бунтарка. А команда не бросает своих.       Даниэль перевела взгляд с одного на другого и почувствовала, как глаза снова наполняются слезами — но теперь не от страха. От благодарности. От того, что у нее есть эти двое. От того, что она не одна.       — Кстати, — добавила Даниэль, вытирая глаза тыльной стороной забинтованной ладони, — детектив Мин рекомендовал мне переехать. Так что, Чонгук, твое предложение насчет свободной комнаты все еще в силе?       Чонгук чуть улыбнулся — впервые за все утро — и кивнул.       — В силе, бунтарка. Всегда в силе. Поехали собирать твои вещи. А по дороге расскажете, что еще сказал детектив. Хочу знать каждую деталь этого плана — особенно ту часть, где ты становишься приманкой. Я должен быть готов.       — Мы должны быть готовы, — поправил его Чимин. — И не только мы. Ёнджун и Тэхен тоже должны знать. Я им позвоню.       Они направились к выходу из участка, и Даниэль, оглянувшись через плечо, бросила последний взгляд на дверь кабинета детектива Мина. За ней, на столе, лежали письма. И где-то там, за стенами участка, по заснеженным улицам Клэрмонта, ходил человек, который называл себя ее единственным. Который считал своей. Который убил Чейза. И который, возможно, уже знал, что она была у детектива. Знал, что готовит ловушку. Знал и ждал.

***

      Погрузив последний пакет с вещами, Чонгук закрыл багажник. Крышка багажника глухо хлопнула, и этот звук эхом разнесся по тихой парковке, словно поставил точку в одной главе жизни и начал новую. Даниэль поставила свою спортивную сумку на заднее сиденье — та была старой, потертой, с выцветшим логотипом университетского спортзала, — и обернулась к Чимину. Холодный ветер тут же растрепал волосы, бросив прядь на лицо, и она машинально заправила за ухо.       — Ты позвонил Тэхену? — спросила Хейз, кутаясь в шарф.       — Да, — ответил Пак, и в его голосе прозвучала деловая собранность, которая появлялась у него только в критические моменты. — Сказал, что подождёт Ёнджуна и они вместе приедут к дому Чонгука. Тэхен, кажется, даже не удивился. Сказал что-то вроде «я так и знал, что этим кончится». А Ёнджун просто молча кивнул в трубку. Ты же знаешь его — он немногословен, когда волнуется.       — Хорошо, — кивнула Даниэль, чувствуя, как внутри разливается тепло от мысли, что скоро все они будут вместе.        — Эй, Даниэль! — окликнула ее девушка, спускаясь по лестнице общежития. Голос был звонким, пронзительным, и разнесся по всей парковке, заставив нескольких прохожих обернуться.       Ребята обернулись в ее сторону, и Хейз тут же узнала — это была знакомая с факультета искусств, Хейзер. Высокая, стройная, с идеально уложенными светлыми волосами и неизменным макияжем, который выглядел безупречно даже в промозглый декабрьский день. Она была из тех девушек, которые всегда знают все обо всех, и Даниэль внутренне напряглась.       — Привет, Хейзер, — улыбнулась она, но улыбка вышла натянутой, почти механической. Чимин и Чонгук переглянулись за ее спиной.       — Ты уезжаешь? — спросила Хейзер, остановившись напротив нее. Глаза — светло-карие, с длинными наращенными ресницами, — скользнули по сумкам в машине, по Чонгуку, который стоял у багажника, по Чимину, прислонившемуся к дверце. Она явно уже складывала в голове какую-то историю, и Даниэль физически ощущала, как крутятся шестеренки любопытства.       — Да, просто решила переехать, — неловко ответила Даниэль, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. Она не хотела вдаваться в подробности.        — Ого, далеко? — удивилась Хейзер, и брови — идеально выщипанные, изогнутые дугой, — поползли вверх. Она чуть наклонила голову набок, и этот жест был до того наигранным, что у Даниэль свело скулы.       — Нет, здесь неподалеку, в двух кварталах, — ответила она уклончиво, надеясь, что этого будет достаточно.        Хейзер не нужно было знать адрес. Ей вообще не нужно было знать ничего. Эта девушка слишком любила распускать слухи и болтать лишнего, превращая каждую новость в раздутое до небес происшествие. Даниэль помнила, как в прошлом семестре Хейзер разнесла по всему кампусу историю о том, что профессор Ли якобы встречается со студенткой, — история оказалась выдумкой, но репутация профессора пострадала.       Хейзер кинула взгляд на Чонгука и Чимина — медленный, оценивающий, скользнувший по фигурам парней с той особой женской цепкостью, которая не упускает ни одной детали. Чонгук стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на нее с откровенной неприязнью. Чимин скрестил руки на груди и поджал губы. Оба явно понимали, с кем имеют дело.       — Решила съехаться с парнем? — ухмыльнулась Хейзер, и в голосе прозвучала сальная, липкая интонация, которая бывает у людей, живущих чужими драмами. Она перевела взгляд с Даниэль на Чонгука и обратно, и губы растянулись в многозначительной усмешке. — Быстро у вас все закрутилось. На вечеринке только познакомились, а уже…       — А тебе какое дело? — фыркнул Чонгук и встал рядом с Даниэль. Это движение было быстрым, решительным — он буквально шагнул вперед, заслоняя собой, и его плечо оказалось прямо перед ней, как щит. Его голос прозвучал резко, с той самой холодной сталью, которая появлялась у него в моменты гнева. — Чтобы слухи ходить распускать? У тебя что, своей жизни нет, что ты лезешь в чужую?       — Прости? — усмехнулась Хейзер, и усмешка вышла натянутой. Она явно не привыкла, чтобы с ней разговаривали в таком тоне. Ее щеки чуть порозовели — то ли от мороза, то ли от смущения, — но быстро взяла себя в руки и вздернула подбородок.       — Да все знают, что ты болтаешь лишнего, вырывая все из контекста, — закатил глаза Чон, и в этом жесте было столько презрения, что Даниэль на мгновение даже пожалела Хейзер. Почти. — Помнишь ту историю с профессором Ли? Или с той первокурсницей, которая якобы была беременна? Это все твоих рук дело. И что? Не хватает новых сплетен, чтобы пообщаться с людьми? Приходится выдумывать драмы там, где их нет.       — Ты слишком груб, — заигрывая протянула Хейзер, и голос стал ниже, интимнее. Она чуть склонила голову и посмотрела на Чонгука из-под ресниц — тот самый взгляд, который, вероятно, работал на половине парней кампуса. Но не на нем.       Чонгук выгнул одну бровь, с презрением смотря на Хейзер. Его глаза стали почти черными, а на губах заиграла усмешка — холодная, как зимний ветер. Он не сказал больше ни слова, но в этом молчании было столько уничтожающего безразличия, что любая попытка заигрывания разбивалась об него, как волна о скалу. Чимин за его спиной тихо хмыкнул и покачал головой.       — Мне просто интересно стало, почему вдруг Даниэль, спустя два года, съезжает из общежития. — Она хмыкнула, и этот звук был пропитан фальшивым недоумением. — К тому же вечно крутится в компании парней. Ни одной подруги. Только эти... — она небрежно кивнула в сторону Чонгука и Чимина. — И еще парочка таких же. Странно, не находите?       Даниэль почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло — горячо, остро, как спичка, чиркнувшая о коробок. Она устала быть вежливой с этой девушкой. Устала делать вид, что ее колкости не задевают. Устала молчать.       — Может, потому что они не ведут себя так, как ты? — нахмурилась Хейз и шагнула вперед, сокращая расстояние между ними. Голос зазвучал ниже, тверже, и в нем прорезалась сталь, которую она обычно прятала за вежливыми улыбками. — И если бы ты действительно знала меня хорошо, то видела бы и с другими девчонками — получше, чем ты. И поверь, на них парни смотрят влюбленно, а на тебя — как на тело, которым можно воспользоваться на одну ночь, — фыркнула она, и слова упали в морозный воздух, как осколки льда.       На секунду повисла тишина. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь. Чимин за спиной Даниэль тихо присвистнул. Чонгук молчал, но она чувствовала его присутствие — теплое, надежное, — и это придавало ей сил.       — Оу, — Хейзер растянула губы в улыбке, но улыбка эта была натянутой, неестественной, как маска, которая вот-вот треснет. Глаза сузились, и в них мелькнуло что-то хищное. — Не знала, что ты обо мне такого мнения.       — Да потому что я вела себя вежливо рядом с тобой, — Даниэль смотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда, и чувствовала, как внутри, под слоями усталости и страха последних дней, просыпается что-то древнее, почти забытое — чувство собственного достоинства, которое слишком долго подавляла. — А стоило бы сразу показать тебе твое место. Ты быстро заводишь общение лишь по причине сплетен. Рассказываешь небылицы, и люди тебе верят, а когда оказывается, что это ложь, тут же уходят от тебя.       Она скрестила руки на груди, и забинтованные ладони легли на локти. Ветер трепал волосы, но не замечала холода — внутри горел огонь.       — Научись заводить друзей не только с помощью своего длинного языка и не через постель, — закончила Хейз, и в голосе прозвучала едва заметная усмешка — не злая, а скорее усталая, как у человека, который наконец сказал то, что должен был сказать давным-давно.       Хейзер замерла. Ее лицо, только что хранившее выражение снисходительного превосходства, на мгновение дрогнуло — Даниэль увидела, как расширились зрачки, как побледнели щеки. На долю секунды под маской сплетницы и интриганки промелькнуло что-то совсем другое — растерянность, обида. Но она быстро взяла себя в руки. Ее губы сжались в тонкую линию, а глаза — те самые, с наращенными ресницами, — полыхнули холодной яростью.       — Ну-ну, — процедила Хейзер, и голос прозвучал совсем не так, как раньше, — без кокетства, без притворства. — Посмотрим, как ты запоешь, когда твой «друг» окажется тем, кого ищет полиция. — Она кинула многозначительный взгляд на Чонгука и, не дожидаясь ответа, резко развернулась и зашагала обратно к общежитию.       Даниэль стояла и смотрела ей вслед. Сердце колотилось быстро, отдаваясь в висках, а ладони под бинтами слегка дрожали — не от страха, а от адреналина, который все еще бурлил в крови. Она не привыкла так разговаривать. Это было непривычно, почти пугающе — но в то же время освобождающе.       — Ничего себе, — тихо выдохнул Чимин за спиной. — Дани, это было... я даже слов не подберу. Ты ее просто уничтожила. Я думал, лед под ней треснет.       — Она это заслужила, — коротко бросил Чонгук, и в его голосе не было осуждения — только твердая, непоколебимая уверенность. Он все еще стоял рядом, и       Даниэль чувствовала, как от него исходит тепло. — Давно надо было.       — Поехали отсюда, — сказала она тихо, глядя на закрывшуюся за Хейзер дверь общежития. — Не хочу больше здесь находиться.       Она села в машину, и холодный ветер наконец перестал трепать волосы. В салоне было тепло и тихо, и этот контраст с внешним миром — с его ветром, снегом и чужим любопытством — казался почти райским. Чонгук сел за руль, а Чимин устроился на заднем сиденье, и машина мягко тронулась с места, оставляя позади общежитие, Хейзер и старую жизнь. 

***

      Машина Чонгука свернула с главной дороги на подъездную аллею, обсаженную старыми дубами, чьи голые ветви сейчас были покрыты пушистым снегом, и плавно заехала на территорию дома. Автоматические ворота, кованые, с изящным узором из металлических завитков, бесшумно отъехали в сторону, пропуская их, и так же бесшумно закрылись за спиной. Этот звук — негромкий механический гул, завершившийся мягким щелчком, — подействовал на Даниэль странно успокаивающе. Словно вместе с воротами за ее спиной закрылась дверь в старую жизнь, полную страха и одиночества.       Дом Чонгука был построенным в классическом стиле, который никогда не выходит из моды. Два этажа из светлого кирпича, большие окна, в которых отражалось серое декабрьское небо, и широкое крыльцо с коваными перилами. Вдоль дорожки, ведущей к дому, горели невысокие фонари на столбах — их теплый, золотистый свет разгонял зимние сумерки и делал все вокруг похожим на рождественскую открытку. В обычный день Даниэль, наверное, засмотрелась бы на эту красоту. Но сегодня она просто отметила про себя: здесь безопасно. Здесь высокий забор. Здесь камеры над воротами.       Чонгук заехал прямо в гараж, пристроенный к дому, и припарковался рядом со своим мотоциклом — черным, блестящим, с хромированными деталями, который стоял у дальней стены, накрытый прозрачным чехлом. Дверь гаража за ними автоматически закрылась — плавно, с тихим механическим гулом, который эхом прокатился по бетонному полу и затих где-то в углах, среди стеллажей с инструментами. Парень заглушил мотор, и тишина, наступившая после этого, была почти осязаемой — густой, уютной, пахнущей бензином, машинным маслом и чем-то еще, едва уловимым, похожим на запах старой кожи от сиденья мотоцикла.       Чонгук вышел из машины первым — легко, пружинисто, как человек, который наконец вернулся домой после долгого дня. За ним следом выбрался Чимин, тут же потянувшийся и громко зевнувший.       — Ну и денек, — протянул он, разминая затекшие плечи. — Я, кажется, постарел лет на пять.       Даниэль вышла последней. Она на мгновение замерла, оглядывая гараж — просторный, чистый, с аккуратно разложенными инструментами на верстаке и старым календарем с мотоциклами на стене. В углу стоял еще один мотоциклетный шлем — запасной, — и губы чуть дрогнули в слабой улыбке. Вот где Чонгук проводил свои бессонные ночи. Не в пустом доме, где слишком тихо, а здесь — среди металла и бензина, перебирая двигатель и слушая, как завывает ветер за дверью.       — Добро пожаловать в мою скромную крепость, — негромко сказал Чонгук и кивнул в сторону двери, ведущей внутрь дома. — Там теплее. И там есть горячий чай. И, кажется, даже печенье, если Чимин еще не съел все запасы в прошлый раз.       — Эй! — возмутился Пак. — Я вообще-то на диете! Уже целых два дня.       Чонгук только хмыкнул, и в этом коротком звуке было столько привычной, наигранной невозмутимости, что Даниэль тихо пустила усмешку — первую за долгое время, легкую, почти невесомую, как снежинка, но все же настоящую. Чимин, поймав эту усмешку, одобрительно подмигнул ей, и на душе у нее вдруг стало чуточку теплее.       Ребята начали разгружать вещи и затаскивать все в дом. Чонгук открыл дверь, ведущую из гаража прямо в просторную прихожую, и они принялись за работу. Два чемодана — один старый, кожаный, доставшийся Даниэль еще от матери, с потертыми уголками и медными застежками, которые когда-то сияли, а теперь покрылись благородной патиной, и второй поменьше, спортивный, с яркой биркой авиакомпании, оставшейся с единственного в ее жизни перелета. Три пакета — бумажные, из университетского книжного, набитые одеждой, книгами и всякими мелочами, которые она собирала годами: старая кружка с отколотым краем, фотография родителей в рамке, потрепанный томик криминалистической энциклопедии с загнутыми уголками страниц. И одна спортивная сумка — выцветшая, с логотипом университета, в которой лежало самое ценное.       Чимин тащил самый тяжелый чемодан и нарочито пыхтел, изображая непосильную ношу, хотя Даниэль прекрасно знала, что он мог бы поднять его одной левой — в прошлом семестре он на спор унес с парковки целый мотороллер. Чонгук нес пакеты и сумку, а сама Даниэль — второй чемодан, поменьше. Она старалась держать его аккуратно, чтобы не нагружать забинтованные ладони, но все равно чувствовала, как ручка впивается в бинты.       Вещей было не так много, но они были самыми ценными. Не в денежном смысле — денег у нее было немного. А в том, что каждая вещь хранила воспоминания. Мамина кружка. Отцовский ремень, который она носила на удачу перед экзаменами. Старая книга сказок, которую ей читали в детстве, пока не сгорел дом. Все это уместилось в несколько сумок, и от осознания, как мало осталось от прошлой жизни, у Даниэль на мгновение сжалось сердце. Но тут же напомнила себе: сейчас главное — будущее. И эти люди рядом — Чонгук, который предоставил ей убежище, и Чимин, который тащит чемодан с таким видом, будто это величайшая честь в его жизни, — и есть настоящее. И, возможно, ее будущее.       — Ну что, бунтарка, — Чонгук опустил пакеты на пол в прихожей и обернулся к ней. В свете теплых ламп его лицо казалось мягче, чем на улице, и в глазах плясали отблески. — Добро пожаловать домой.       Это слово отозвалось в ней неожиданной волной тепла. Она не чувствовала себя «дома» с тех пор, как сгорел родительский дом. Но сейчас, стоя в этой светлой прихожей с высокими потолками и запахом дерева, вдруг подумала, что, возможно, это место действительно может стать для нее чем-то большим, чем временное убежище.       — Спасибо, — тихо поблагодарила Хейз, и в этом слове было гораздо больше, чем простая благодарность за помощь с чемоданами. — Спасибо вам обоим.       – Потом благодарить будешь, — махнул рукой Чимин, и в этом жесте было столько наигранной небрежности, что Даниэль невольно улыбнулась. — А пока — куда ставить чемоданы? Надеюсь, у тебя найдется комната с видом на закат и личным дворецким?       – Для тебя нет, – прищурился Чон, даже не оборачиваясь. Он уже взял два пакета и спортивную сумку и направился к лестнице, и его голос звучал совершенно невозмутимо, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.       – Жестокий, – театрально обиженно процедил Пак и прижал свободную руку к груди, изображая смертельную рану. Его лицо исказилось в гримасе вселенской скорби, но глаза продолжали искриться смехом. – Променял меня, на ту которую знаешь всего ничего. Как не стыдно, Чон Чонгук? Мы же с тобой столько пережили вместе! Бессонные ночи над конспектами, совместные обеды в столовой, тот случай с пожарной сигнализацией...       – Поверь, Чимин, ты для него незаменим, – улыбнулась Хейз, и голос прозвучал так тепло и искренне, что Пак на мгновение даже забыл о своей театральной обиде.       – Я прямо сейчас готов выставить его за дверь, – буркнул Чонгук, уже начав подниматься по лестнице. Его шаги гулко отдавались на деревянных ступенях, и в голосе не было ни капли сочувствия к страданиям друга.       – Вот попроси у меня еще что-нибудь! – возмутился Пак и, подхватив чемодан, двинулся следом.        – Кстати, сходи-ка за пивом, – попросил его Чон, не оборачиваясь, и в его голосе проскользнула та самая ленивая усмешка, которую Даниэль уже начинала узнавать.       Чимин замер на полпути. Медленно повернулся к Даниэль, которая все еще стояла в прихожей, и в его глазах читалось столько искреннего, неподдельного возмущения, что она не выдержала.       – Не, ну ты видела эту наглость? – удивленно проговорил он, указывая свободной рукой в сторону лестницы, где уже скрылся Чонгук. – Я ему – лучший друг, поддержка, опора, а он мне – «сходи за пивом»? Ни «пожалуйста», ни «спасибо», ни «дорогой Чимин, не мог бы ты...»       Даниэль засмеялась. Смех вырвался неожиданно — легкий, серебристый, — и прозвенел в тишине дома так, будто здесь наконец стало чуточку светлее. Она и сама не ожидала, что способна смеяться после всего, что случилось. Но эти двое, с их бесконечными перепалками и наигранными обидами, делали невозможное: они возвращали к жизни.       – Ладно, пойду отнесу вещи, – все еще посмеиваясь, сказала Хейз и поднялась следом за Чонгуком. Лестница мягко поскрипывала под ногами, а из-за поворота доносился голос Чонгука:       – И захвати чипсы! – крикнул он сверху. – В кладовке, слева от холодильника!       – Ты невыносим! – донесся снизу вопль Чимина, в котором смешались смех и искреннее возмущение.       Даниэль поднялась на второй этаж и увидела, как Чонгук, уже успевший поставить ее вещи у двери в гостевую спальню, обернулся к ней. На его губах играла едва заметная улыбка, которую впервые увидела на кухне во время вечеринки.       – Сюда, – сказал он и кивнул на дверь. – Твоя комната. Располагайся..       Даниэль шагнула внутрь и замерла на пороге. Комната оказалась совсем не такой, как ожидала. Она представляла себе нечто стерильное, безликое — стандартную гостевую спальню, какие бывают в домах, куда редко заходят гости. Но это помещение было совсем другим.       Спальня была просторной и светлой, с высоким потолком и широким окном, которое выходило на задний двор. Сейчас, в сумерках, за стеклом виднелись заснеженные ветви старого дуба, подсвеченные мягким золотистым светом фонарей, и этот пейзаж был похож на живописное полотно в раме. Тяжелые шторы цвета слоновой кости были раздвинуты, пропуская в комнату последние отблески уходящего дня, и на полу лежали длинные, чуть дрожащие тени.       Кровать была большой, застеленной серым пледом с крупной вязкой — таким мягким на вид, что Даниэль тут же захотелось зарыться в него с головой. Подушек было много: большие, маленькие, квадратные и продолговатые, и все они были аккуратно взбиты, словно в дорогом отеле. У изголовья стояла небольшая прикроватная тумбочка из светлого дерева, а на ней — лампа с матовым абажуром, который обещал теплый, приглушенный свет по вечерам.       У противоположной стены расположился письменный стол — массивный, дубовый, с потертой столешницей, на которой лежал чистый блокнот и стояла пустая ваза из зеленого стекла. Рядом — удобное кресло с высокой спинкой, обитое темно-зеленым бархатом, и торшер, гнущий свою длинную шею к плечу того, кто захочет почитать перед сном. Даниэль сразу представила, как будет сидеть здесь с учебниками по криминалистике, укутавшись в плед, и эта картина отозвалась в ней тихим, щемящим теплом.       У третьей стены стоял книжный шкаф — высокий, заполненный лишь наполовину. На полках вперемешку стояли старые энциклопедии, пара художественных романов на английском, несколько потрепанных томов по истории мотоциклов, которые, судя по всему, принадлежали Чонгуку, и одинокая фарфоровая статуэтка — девушка с книгой в руках, застывшая в вечном ожидании. Рядом с ней лежала закладка, забытая кем-то много лет назад, и от этого в комнате веяло не заброшенностью, а скорее тихой, уютной историей.       На стене висела большая картина в темной деревянной раме — зимний пейзаж: покрытая снегом деревушка, дым из труб, санный след, уходящий за горизонт. Краски были приглушенными, спокойными, и Даниэль на мгновение залюбовалась ею. Что-то в этой картине — может быть, умиротворяющая простота, — напомнило ей о доме, который она потеряла. Не о том сгоревшем доме на окраине, а о том, более раннем, из самого детства, где по вечерам пахло яблочным пирогом, а за окном точно так же падал снег.       — Там, в шкафу, есть дополнительные одеяла, если замерзнешь, — раздался голос Чонгука за ее спиной. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее. — Ванная дальше по коридору, полотенца там же. Если что-то понадобится — я внизу. Или в гараже.       Даниэль медленно повернулась к нему, все еще не в силах до конца осознать, что это место — реальность, а не сон.       — Это... — девушка запнулась, подбирая слова, но все они казались недостаточно ёмкими. — Это прекрасно. Серьезно. Я не ожидала...       Она не договорила, но Чонгук, кажется, понял. Он кивнул и чуть улыбнулся.       — Располагайся, — сказал Чон и, коротко кивнув, вышел, притворив за собой дверь.       Даниэль осталась одна. Она медленно подошла к кровати и опустилась на край, чувствуя, как мягкий плед прогибается под ней. Потом достала из спортивной сумки мамину шкатулку — пустую, без единого письма, — и поставила на прикроватную тумбочку. Рядом водрузила фотографию родителей. Мама и папа смотрели на нее с пожелтевшего снимка, молодые и счастливые, и она вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы — но на этот раз не горькие, а какие-то очищающие.       — Ну вот, — прошептала она сама себе. — Я дома.       Решив закончить с остальным завтра, Даниэль вышла из комнаты и спустилась вниз. Лестница мягко поскрипывала под ее шагами, и этот звук — мерный, уютный, совсем не похожий на гулкую тишину общежития — странным образом успокаивал. С каждым шагом чувствовала, как напряжение уходящего дня понемногу отпускает плечи, словно дом сам вытягивал из нее страх и усталость, заменяя их чем-то более тёплым.       В прихожей она остановилась и стянула с плеч куртку — ту самую, в которой проходила весь этот бесконечный день. Ткань была все еще влажной от растаявшего снега, а на воротнике поблескивали капельки воды. Она повесила на свободный крючок деревянной вешалки, что стояла у входа, и на мгновение замерла, глядя на ряд чужой верхней одежды. Рядом с ее курткой теперь висела кожаная куртка Чонгука — та самая, в которой он был вчера на вечеринке, — а чуть дальше темно-синее пальто Чимина. Их вещи перемешались на одной вешалке, и в этом было что-то до странности правильное, почти семейное, от чего у нее снова защипало в носу.       — Эй, Даниэль, иди сюда! — раздался голос Чимина откуда-то из кухни, и эхо прокатилось по коридору, отражаясь от высоких потолков. В этом голосе уже не было утренней тревоги — только привычная, почти домашняя беззаботность, от которой у Даниэль вдруг потеплело на душе.        Девушка прошла чуть дальше от прихожей, ведомая светом и голосами, и заглянула в одну из комнат, которая оказалась кухней. На мгновение она замерла на пороге, окидывая взглядом открывшееся перед ней пространство. Кухня была просторной, светлой, с высокими потолками и большим окном, за которым в сгущающихся сумерках мерцали огоньки фонарей вдоль подъездной аллеи. Стены были выкрашены в теплый кремовый оттенок, а вдоль одной из них тянулась длинная столешница из светлого дерева, на которой ровными рядами стояли баночки со специями и кулинарные книги. В центре кухни возвышался островок с встроенной варочной панелью, а над ним висели медные кастрюли, поблескивающие в мягком свете подвесных ламп.       Чонгук стоял, облокотившись о кухонную тумбу, и попивал пиво из банки. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая расслабленные черты, и в этом мягком освещении он казался совсем не таким, как утром — не собранным и напряженным защитником, а просто уставшим парнем, который наконец позволил себе выдохнуть. Его поза была почти ленивой: одна рука держала банку, вторая — засунута в карман джинсов, плечо прислонено к шкафчику. Он повернул голову, когда Даниэль вошла, и уголки его губ чуть дрогнули в намеке на улыбку.       Чимин сидел на высоком барном стуле у островка, закинув ногу на ногу, и держал в руке уже начатую банку пива. Перед ним на столешнице лежала открытая пачка чипсов, и несколько крошек уже рассыпались по деревянной поверхности, что явно свидетельствовало о том, что Пак успел похозяйничать. Увидев Даниэль, он широко улыбнулся и потянулся к холодильнику.       — Будешь? — спросил он, протягивая ей запотевшую банку. Холодный металл блеснул в свете ламп, и сбоку скатилась крошечная капелька конденсата.       — Не помешает, — усмехнулась Даниэль и приняла пиво. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — его теплые, ее все еще холодные с улицы, — и девушка почувствовала, как от этого простого прикосновения по телу пробегает легкая, едва уловимая дрожь. Не от холода. От чего-то другого. От ощущения, что она наконец среди своих.       Хейз открыла банку — та отозвалась знакомым шипением, и к горлышку поднялась тонкая струйка пара, — и сделала глоток. Холодная, чуть горьковатая жидкость обожгла горло и потекла вниз, оставляя после себя приятное, расслабляющее тепло. Даниэль прикрыла глаза на секунду, наслаждаясь этим простым, почти забытым удовольствием, а когда открыла, увидела, что Чонгук смотрит на нее. Не пристально, не изучающе — просто смотрит, чуть склонив голову набок, и в его глазах пляшут искорки, значения которых она пока не могла разгадать.       — Ну, за новоселье, — сказал Чимин и поднял свою банку. — За то, чтобы этот дом стал для тебя настоящим убежищем. И за то, чтобы тот псих поскорее оказался за решеткой.       — Поддерживаю, — кивнул Чон и поднял банку. В его голосе прозвучала спокойная, уверенная теплота, которая действовала на Даниэль лучше любых успокоительных. Он чуть отлепился от тумбы и выпрямился, и теперь они стояли втроем полукругом у кухонного островка — трое друзей, которых судьба свела при самых странных обстоятельствах, но которые теперь, казалось, не смогли бы и дня прожить друг без друга.       — И за вас, — улыбнулась Хейз и подняла свою банку.        Голос дрогнул лишь самую малость, но в улыбке не было и тени притворства — только искренняя, глубокая благодарность, которую она не могла выразить словами, но надеялась, что они почувствуют ее в этом простом жесте. Ребята чокнулись — три алюминиевые банки встретились с глухим, мягким звоном, который эхом разнесся по тихой кухне. От удара на края выползла белая пена, и несколько капель упали на столешницу, поблескивая в свете ламп, как крошечные бриллианты. Чимин тут же слизал пену с края своей банки и довольно прищурился, а Чонгук сделал глоток, не сводя с Даниэль темных глаз, в которых плясали отблески подвесных светильников.       Они сделали по паре глотков, и тишина, наступившая после, была не неловкой, а уютной, наполненной — как бывает, когда слова уже не нужны, когда все главное уже сказано. Даниэль почувствовала, как холодное пиво приятно обжигает горло и спускается вниз, к самому солнечному сплетению, а вместе с ним по телу разливается спокойствие — непривычное, почти забытое, но такое желанное. Завтра будет новый день. Но сегодня — всего на несколько часов — позволила себе просто стоять на этой кухне, пить пиво из банки и чувствовать себя в безопасности. Чонгук опустил банку на столешницу и едва заметно улыбнулся ей редкой, тихой улыбкой, которая говорила больше любых слов, — и Даниэль вдруг осознала, что, возможно, этот дом, эта кухня, эти люди станут для нее тем, чего она не ожидала обрести: семьей.       Раздался стук в дверь — три размеренных удара, которые эхом прокатились по дому. Чонгук выпрямился.       — Пойду открою, видимо, ребята приехали, — сказал он и, оттолкнувшись от тумбы, направился в прихожую. Его шаги гулко отдавались на деревянном полу, а тень скользнула по стене и исчезла за поворотом.       Даниэль сделала еще пару глотков пива, чувствуя, как холодная жидкость приятно скользит по горлу, и перевела взгляд на Чимина. Тот все еще сидел на барном стуле, лениво покручивая банку в пальцах. Между ними повисла уютная, почти домашняя тишина, и Даниэль вдруг поймала себя на мысли, что знает о Чимине почти все — его любимый цвет, его страх перед экзаменами, его привычку петь в душе, — но почти ничего не знает о том, как он подружился с Чоном.       — А как вы, кстати, познакомились с Чонгуком? — спросила она, и в голосе прозвучал неподдельный, живой интерес. — До вечеринки Софии ты почти не упоминал про него. Я даже не знала, что вы настолько близки.       — Довольно интересная история, — усмехнулся Пак, и его глаза заблестели озорным огоньком, который всегда появлялся, когда он собирался рассказать что-то, что выставляло его в неловком, но смешном свете.        Пак отставил банку в сторону и чуть подался вперед, словно собирался поделиться великой тайной. — Мы с ним знакомы еще до университета. Где-то пять лет назад, если не больше. Тогда Чонгук только сдал на права и начал гонять на своем мотоцикле — том самом, что сейчас стоит в гараже. Ну и я, естественно, тоже только-только получил корочку и чувствовал себя королем дорог.       Он сделал паузу, театрально вздохнул и развел руками.       — И вот одним весенним днем, солнышко, птички поют, я еду на отцовской машине, гордый как павлин, и тут — бац! Пробка. Я решил перестроиться в соседний ряд, посмотрел в зеркало, вроде никого, а Чонгук как раз попал в слепую зону. Ну, я его и не увидел. Итог: столкновение. У меня — поцарапанная задняя фара, у него — ни царапины, мотоцикл, зараз, крепкий оказался. Но шуму было! — Чимин рассмеялся и покачал головой, словно все еще не верил в абсурдность той ситуации. — Мы оба выскочили, начали кричать, размахивать руками. Он орал, что я слепой, я орал, что он ездит как самоубийца. Прохожие оборачивались. Настоящий спектакль. А потом мы как-то одновременно замолчали, посмотрели на царапину, на целый мотоцикл и поняли, что полицию вызывать — только время терять. Никто серьезно не пострадал, так зачем усложнять?       — И вы просто... поехали за кофе? — недоверчиво переспросила Даниэль, приподнимая бровь.       — Ага, — хмыкнул Чимин. — Я предложил оплатить кофе в качестве извинения. Чонгук, бурча что-то про «наглых водителей», согласился. Мы просидели в кофейне часа три. Говорили обо всем: о мотоциклах, о музыке, о планах на будущее. И как-то так вышло, что из врагов мы превратились в друзей. С тех пор и не расставались. А через пару лет оба поступили в Клэрмонт, и вот мы здесь.       Даниэль слушала, и на губах расцветала теплая, нежная улыбка. Она представила себе эту картину: два парня, пять лет назад, на пыльной весенней дороге, орут друг на друга, а через пару часов уже смеются над своими же глупостями. В этом было что-то очень правильное. Что-то очень в духе Чимина — превратить аварию в начало дружбы.       — Теперь понятно, почему вы так легко подкалываете друг друга, — сказала она. — У вас это с самого начала так было.       — Именно, — кивнул Чимин и снова взял банку. — Чонгук, конечно, тот еще ворчун, но под этой колючей оболочкой — золотое сердце. Ты, кстати, ему нравишься.       Даниэль чуть не поперхнулась пивом.       — Что?       — В хорошем смысле, — поспешно добавил Чимин и подмигнул ей. — Он не стал бы пускать в свой дом кого попало. А тебя пустил. И ночевать у тебя остался. И с Хейзер так грубо разговаривал, заступившись за тебя. Поверь, это о многом говорит.       Даниэль опустила взгляд на свою банку, чувствуя, как щеки заливаются предательским румянцем. Она не знала, что на это ответить. К счастью, из прихожей донеслись голоса — Ёнджун и Тэхен наконец вошли в дом, — и ей не пришлось ничего говорить.        Тут же на кухню зашел Чонгук, а следом за ним — Ёнджун и Тэхен. С их появлением кухня сразу стала словно меньше и одновременно уютнее: запахло уличным морозом, свежестью, которая все еще держалась на их куртках, и едва уловимым ароматом хвои — кажется, Тэхен где-то прихватил веточку ели, которая теперь торчала у него из кармана. Даниэль подняла глаза и сразу встретилась со взглядом Ёнджуна. Он смотрел на нее с тревогой. Его глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые, сейчас были полны напряжения, а брови сошлись к переносице.       — Ну как ты? — обеспокоенно спросил Чхве и, не дожидаясь ответа, подошел к подруге и обнял ее.        — Уже лучше, — улыбнулась Хейз и обняла друга в ответ. Она похлопала его по спине и чуть отстранилась, заглядывая в глаза. — Правда лучше. Особенно сейчас, когда вы все здесь.       — А теперь рассказывайте, что произошло и почему ты переехала, — сказал Тэхен и, подойдя ближе, приобнял девушку. Его прикосновение было легче, чем у Ёнджуна, но не менее теплым.        От него пахло масляными красками — он, наверное, опять рисовал до поздней ночи, — и этот запах, такой знакомый и родной, напомнил Даниэль о том, сколько всего связывало ее с этими людьми. Тэхен, с его вечной рассеянностью и добрым сердцем. Ёнджун, который помнил ее еще с косичками. Чимин, который всегда заставлял ее смеяться. И Чонгук, который появился в жизни всего пару дней назад, но уже стал кем-то важным.       — История будет захватывающей, так что без пива вам не обойтись, — вздохнул Чонгук и, достав из холодильника две запотевшие банки, протянул каждому по одной. Его голос звучал буднично, но Даниэль заметила, как он бросил на нее короткий, внимательный взгляд — проверял, готова ли она к этому разговору. Хейз едва заметно кивнула в ответ.       — Все настолько плохо? — спросил Ёнджун, открывая банку пива. Характерный щелчок и тихое шипение нарушили тишину, и в воздухе запахло солодом.       — В общем... — Даниэль глубоко вздохнула, оперлась спиной о кухонный островок и начала рассказывать. Голос звучал ровно, но где-то глубоко внутри еще дрожал страх, который она испытала в переулке. — Чуть больше года меня преследует сталкер. В начале слал безобидные письма с признаниями. Ну, знаете, «ты прекрасна, когда сидишь у окна, миледи», «я смотрю на тебя каждый вечер». Я думала, это чья-то глупая шутка. Студенческий юмор. Но с каждыми новыми записками становилось не по себе, ведь он знал, как я была одета, с кем общалась, где была. Абсолютно все. Каждый мой шаг.       Девушка сделала паузу и обвела взглядом лица друзей. Тэхен стоял, прислонившись к дверному косяку, и его лицо становилось все мрачнее. Ёнджун сжимал банку пива так сильно, что побелели костяшки пальцев.       — Затем, с лета, он перестал писать, — продолжила Хейз, и голос чуть дрогнул. — Я уже думала — все. Преследование и глупые шутки прекратились. Почти убедила себя, что это закончилось. До вчерашнего момента. Когда я вернулась после университета, на пороге комнаты увидела белый конверт. Снова письмо. И в нем этот психопат писал... — она сглотнула и закрыла глаза, вспоминая строчки, которые, казалось, выжжены были в памяти, — «Смерть Чейза на твоей совести». Это я помню дословно. И то, что он ни с кем делить меня не собирается. Что я — его. И только его.       — Что за черт, — нахмурился Ёнджун, и голос прозвучал глухо, с той самой сдерживаемой яростью, которую Даниэль видела у него лишь пару раз за всю их дружбу. Он провел ладонью по волосам, взъерошив их еще сильнее. — У тебя эти письма? Дай я посмотрю.       — Нет, мы сегодня отнесли их детективу, — ответила Хейз и благодарно кивнула Чонгуку, который все это время молча стоял рядом. — Так вот. Когда я тебе написала сообщение о том, что пошла гулять, и ушла из комнаты, оставив все как есть... Просто не могла там находиться. Стены давили. Каждый шорох казался угрозой. Я ходила до вечера, сидела в парке, смотрела на детей, которые катались с горок, и пыталась убедить себя, что мир не сошел с ума. Потом, после звонка Чимина, направилась обратно в общежитие. И за переулком, возле старого книжного, я услышала его.       Она замолчала, и в кухне повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник.       — Того самого преследователя, — прошептала Даниэль. — Я его не видела. Только жуткий шепот, который напугал до дрожи в костях. Он говорил, что соскучился. А я стояла и не могла пошевелиться, просто оглядывалась, а вокруг — никого. Только тени и снег. И этот голос был совершенно незнакомым. Я не знаю, кто это. Не знаю, как он выглядит. Но именно этот человек и является убийцей Чейза.        Она замолчала и поднесла банку пива к губам. Руки все еще дрожали, но она сделала глоток, чувствуя, как холодная жидкость возвращает в реальность.       — Я побежала куда глаза глядят, — продолжила Хейз уже тише. — Не помню, как долго бежала. Помню только, что чуть не попала под машину, а потом столкнулась с Чонгуком. И он узнал обо всем первым.       Она подняла глаза на Чона, который все это время стоял рядом, и их взгляды встретились. В его глазах девушка увидела то, что он не говорил вслух: поддержку, тревогу, решимость. И благодарность за то, что она позволила ему быть рядом.       Ёнджун молчал. Его лицо было мрачным, но в глазах горел холодный огонь. Тэхен стоял, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к дверному косяку, и его пальцы нервно постукивали по предплечью — быстрые, рваные движения, которые выдавали его внутреннее напряжение с головой.        — Кошмар, — наконец заговорил Ким, и его голос прозвучал глухо, с несвойственной ему серьезностью, которая появлялась у него только в моменты крайнего потрясения. Он медленно покачал головой, и его темные волосы, обычно небрежно спадающие на глаза, качнулись в такт движению. — Целый год, Дани. Целый год ты держала это в себе. — Он отлепился от косяка и шагнул ближе, и свет подвесных ламп упал на его лицо, высветив глубокую складку между бровей. — Но почему? Почему ты молчала? Мы же друзья. Мы бы помогли. Я бы помог.       В его голосе не было упрека — скорее, искреннее, почти болезненное непонимание. Даниэль опустила взгляд на свою банку пива, на которой уже начал стираться иней от тепла пальцев. Ей было трудно смотреть ему в глаза — не потому, что стыдилась, а потому, что в глазах друга видела боль, которую так долго пыталась скрыть от всех.       — Не хотела создавать лишнюю шумиху вокруг себя, — вздохнула Хейз, и этот вздох вышел таким тяжелым, будто сбрасывала с плеч невидимый груз. — Ты же знаешь, как в кампусе разносятся слухи. Стоило кому-то узнать, и через неделю уже весь университет обсуждал бы «ту самую девицу, которой шлют анонимные письма». А я не хотела быть «той самой». Не хотела, чтобы на меня показывали пальцем. Не хотела жалости.       Она замолчала на мгновение, и в кухне снова стало тихо. Чонгук чуть качнулся вперед, но ничего не сказал — просто остался рядом, безмолвной опорой.       — Я думала, обойдется, — продолжила Хейз, и голос дрогнул. — Ведь эти письма поначалу не предвещали угрозы. Ну, подумаешь — кто-то пишет странные комплименты. Кому от этого плохо? Я убеждала себя, что это просто нелепая шутка, которая рано или поздно закончится. И она закончилась — на несколько месяцев. А потом... — девушка сглотнула и закрыла глаза. — А потом погиб Чейз. И я ужасно жалею, что не рассказала об этом. Вероятно, тогда он остался бы в живых.       Последние слова Даниэль произнесла почти шепотом, и в них было столько боли, что Ёнджун, не выдержав, положил ладонь ей на плечо и легонько сжал. Тэхен, стоявший напротив, опустил руки и шагнул ближе, и его лицо, только что напряженное, вдруг смягчилось.       — Ты не могла знать, — тихо сказал Ким. — Никто не мог.       — Но главное, что детектив Мин в деле, — хмыкнул Чонгук, нарушая затянувшуюся паузу, и сделал глоток пива. Его голос прозвучал нарочито бодро, но Даниэль услышала в нем сталь. — И он обязательно поймает этого ублюдка. А пока Даниэль поживет у меня, для ее же безопасности. Дом большой, места всем хватит. И камеры по периметру, и ворота закрываются автоматически. Сюда просто так не пробраться.       — Да, потому что в общежитии стало небезопасно находиться, — вздохнула Хейз, и пальцы машинально затеребили край этикетки на банке. — Кто угодно мог подбросить письмо под дверь. Кто угодно мог стоять в коридоре и ждать, пока я выйду. А здесь... здесь хотя бы можно спать по ночам. Она на мгновение замолчала, а потом добавила — тише, словно размышляя вслух:       — Но все равно, на следующей неделе начнутся зимние каникулы, так что особого общения с другими ребятами не будет. А это хорошо. Потому что, как мы поняли, сталкер будет причинять вред тем, кто хотя бы улыбнется мне. — Хейз поднесла банку к губам и сделала глоток. — Чейз просто сидел рядом. Просто говорил со мной. И его убили. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще пострадал из-за того, что оказался рядом не в то время и не в том месте.       На кухне снова повисла тишина, но теперь она была не гнетущей, а задумчивой. Ёнджун убрал руку с плеча девушки и потянулся за своей банкой. Тэхен выдохнул и, покачав головой, тоже взял пиво. Чимин, все это время молчавший, вдруг хлопнул ладонью по столешнице.       – Если этот «миледи» сунется — сразу же пожалеет об этом, – гордо заговорил Пак и выпрямился на барном стуле, расправив плечи так, будто был по меньшей мере генералом перед решающим сражением. Его глаза горели неукротимым огнем, который всегда появлялся у него в минуты, когда решал кого-то защищать. – У нас тут целая армия. И одна очень смелая бунтарка. Так что пусть только попробует.       Он поднял банку пива, словно произносил тост за победу, и вид у него был до того гордый, будто он только что лично выиграл битву. Даниэль, стоявшая у островка, невольно улыбнулась — впервые за долгое время не через силу, а искренне, тепло. Но Чонгук, который стоял, облокотившись о тумбу, нахмурился и бросил на друга долгий, выразительный взгляд поверх банки.       – Эй, – проворчал Чон, и в его голосе прорезалась собственническая нотка, которую Даниэль уже начинала узнавать. – Придумай свое прозвище.       – Тебе жалко, что ли? – возмутился Чимин и театрально прижал руку к груди, изображая глубочайшую, вселенскую обиду. Его брови взметнулись вверх, а рот приоткрылся в немом негодовании. – Я вообще-то с ней с первого курса дружу! Имею полное право называть ее бунтаркой! Это наше, можно сказать, историческое прозвище, проверенное временем и сотнями пересдач!       – Да, – хмыкнул Чонгук и отпил еще глоток пива, не сводя с Чимина глаз. Его лицо оставалось почти невозмутимым, но в глазах плясали искорки, которые выдавали его с головой. – Жалко. Это мое прозвище. Я его придумал. На вечеринке. Так что разбирайся со своими историческими прозвищами сам, а это — запатентовано.       Чимин на мгновение замер, не находя слов от такой неслыханной наглости, а потом развернулся к Даниэль, взывая к ее справедливости:       – Нет, ты слышала?! Он его придумал! А я тебя бунтаркой называю уже... уже... – он задумался, подсчитывая в уме. – Ладно, возможно, не называл. Но я бы обязательно назвал, если бы знал, что это так круто звучит!       По кухне прокатился смех. Ёнджун, который до этого сидел мрачнее тучи, не выдержал и хмыкнул, качая головой. Тэхен, прислонившийся к дверному косяку, тихо рассмеялся и поднял банку:       – Предлагаю голосование. Кто за то, чтобы оставить прозвище за Чонгуком?       – Я за! – тут же отозвался Чон.       – А я против! – возмутился Чимин. – Это нечестно! Вы все тут заодно!       – Это называется «демократия», – пожал плечами Ёнджун. – Привыкай.       Даниэль смотрела на них и чувствовала, как внутри, под слоями страха и усталости, расцветает что-то теплое, почти забытое. Смех. Легкость. Ощущение, что она — часть чего-то большего, чем просто группа друзей. Они были ее семьей. И пусть за окнами дома все еще бродил человек, который хотел отнять у нее все это, — здесь и сейчас чувствовала себя в безопасности. Потому что с ней были они. И ради них готова бороться до конца. 

***

      Ближе к полуночи, когда за окном окончательно стемнело и только луна серебрила заснеженные ветви старого дуба, ребята начали разъезжаться. Чимин, уже изрядно сонный, долго не мог найти второй ботинок, который в итоге обнаружился под кухонным островком. Ёнджун, перед уходом, еще раз обнял Даниэль — крепко, по-братски, и что-то тихо сказал ей на ухо, от чего она благодарно кивнула. Тэхен пожал руку Чонгуку и бросил на него понимающий взгляд, который говорил без слов: «Береги ее». Когда входная дверь закрылась за последним гостем, и звук отъезжающей машины стих в морозной ночи, дом погрузился в особенную, уютную тишину, какая бывает только после хороших посиделок.       Чонгук и Даниэль остались вдвоем. Не сговариваясь, они принялись за уборку на кухне — на столешнице высилась гора пустых банок из-под пива, валялась открытая пачка чипсов, и где-то под стулом одиноко белела скомканная салфетка. Девушка взяла тряпку и принялась вытирать столешницу, смахивая крошки и пролитое пиво. Чонгук в это время ополаскивал кружки под краном, и теплая вода приятно согревала его замерзшие пальцы. Закончив с поверхностью, Даниэль скомкала тряпку и, недолго думая, с озорной улыбкой кинула ее в парня. Мокрая ткань шлепнулась Чонгуку прямо в грудь, оставив на темной футболке влажное пятно, и он замер на мгновение с видом человека, который только что получил объявление войны.       — Ах так? — прищурился Чон и, набрав в ладонь воды из-под крана, метко обрызгал девушку. Ледяные капли попали ей на лицо и шею, и она взвизгнула, отскакивая назад. — Получай, бунтарка.       — Это нечестно! — засмеялась Хейз, хватая со стола кухонное полотенце в качестве щита. — У тебя оружие массового поражения, а у меня только жалкая тряпка!       Беззаботный смех разносился по дому, отражаясь от высоких потолков и возвращаясь обратно многократным эхом. В этом смехе не было ни страха, ни тревоги — только чистая, искрящаяся радость, которая прорвалась сквозь все слои напряжения последних дней. Чонгук наступал, продолжая брызгаться, а Даниэль уворачивалась, прикрываясь полотенцем, и оба они были похожи на детей, затеявших веселую битву на заднем дворе. Кухня, еще недавно полная мрачных разговоров, теперь звенела от смеха, и это был лучшим лекарством от всего, что они пережили.       Но в это время за высокими деревьями, что росли вдоль забора, за ними через кухонное окно наблюдала высокая темная фигура. Человек стоял совершенно неподвижно, словно статуя, и только пар от его дыхания едва заметно клубился в морозном воздухе. Капюшон скрывал лицо, оставляя в тени все, кроме горящих глаз — двух темных провалов, в которых плескалась холодная, расчетливая ярость. Он смотрел на то, как девушка смеется, как она улыбается Чонгуку, и его пальцы в черных перчатках медленно сжимались в кулаки.       — Моя миледи решила предать меня, — процедил он, и шепот, сорвавшийся с губ, был полон яда, концентрированной, болезненной обиды, что даже ветер, казалось, на мгновение стих, прислушиваясь. — Нехорошо так поступать. Очень нехорошо. Я ведь говорил тебе — я не хочу тебя ни с кем делить. А ты...не послушалась.       Он смотрел еще несколько секунд, впитывая каждую деталь — ее мокрые от воды волосы, сияющие глаза, улыбку, адресованную не ему, — а затем резко, одним движением, развернулся и растворился в темноте. Только снег хрустнул под его ботинками, и ветка дуба качнулась, осыпав вниз облако снежной пыли. А через мгновение никого уже не было — только тишина, мороз и луна, равнодушно взирающая на все происходящее.       Даниэль, все еще смеясь, смахнула слезинку с глаз, что подступила от смеха,  и перевела дыхание. Сердце колотилось в груди быстро, но не от страха, а от веселья. Она положила тряпку на край раковины, бросила последний взгляд на Чонгука, который все еще стоял с мокрыми рукавами и делал вид, что злится, и подошла к окну. Пальцы привычным движением ухватились за плотную ткань штор, и она задернула их, отсекая кухню от темноты снаружи. Секунда — и окно превратилось в глухую стену цвета слоновой кости. Она не заметила ничего. Не заметила следов на снегу. Не заметила тени, которая только что скрылась за деревьями.        – Ну что, идем спать? – спросила Хейз, повернулась в сторону Чона и облокотилась плечом о дверной косяк. Голос прозвучал мягко, чуть устало, но в нем больше не было той надтреснутой напряженности, что сопровождала весь день. Сейчас это был просто голос девушки, которая провела долгий, тяжелый день и наконец-то может позволить себе отдых.       – Да, – кивнул парень, выкидывая последнюю пустую банку в черный мусорный мешок. Банка глухо звякнула, ударившись о другие, и Чонгук завязал мешок, отставляя его к двери, чтобы завтра вынести. – Только сначала схожу в душ. А то от меня пахнет пивом и чипсами. Не хочу пугать мебель.       – Доброй ночи, – улыбнулась девушка, и в улыбке была целая гамма чувств: благодарность за этот день, за дом, за то, что остался, за то, что не отвернулся, когда узнал правду. Она чуть помедлила, будто хотела сказать что-то еще, но вместо этого просто качнула головой и направилась к лестнице.       – Сладких снов, бунтарка, – негромко отозвался Чонгук, и его голос прозвучал мягче, чем обычно, почти интимно, словно эти слова были предназначены только для нее. Он смотрел ей вслед, пока она поднималась по лестнице, и на его губах играла едва заметная, теплая улыбка, которую, кажется, сам у себя не замечал.       Даниэль поднялась наверх и вошла в свою комнату. Плотно прикрыла за собой дверь, и та закрылась с мягким, уютным щелчком, отрезая от остального дома и оставляя наедине с тишиной. В комнате было тепло — батарея под окном мерно дышала жаром, — и воздух пах деревом и едва уловимым ароматом лаванды от постельного белья. Она подошла к своему чемодану, все еще стоявшему у кровати, и, опустившись на колени, раскрыла его. Внутри, аккуратно сложенные, лежали вещи, которые она собирала утром в спешке, но все равно по привычке сложила ровно — старая армейская выучка отца, который всегда говорил, что порядок в вещах — это порядок в голове.       Она вынула серые пижамные штаны — мягкие, из тонкого трикотажа, успевшие стать любимыми за долгие месяцы в общежитии, — и белую майку на тонких бретельках. Ткань приятно скользнула по пальцам, и Даниэль на мгновение прижала к лицу, вдыхая знакомый запах — запах прежней жизни, комнаты, маленького убежища, которое теперь осталось в прошлом. Быстро переоделась, скинув уличную одежду, которая за день впитала в себя холод, снег и тревогу, и небрежно бросила на кресло. Джинсы, свитер, носки — все полетело в одну кучу, с которой она разберется завтра. Сегодня не было на это сил.       Подошла к кровати и взялась за край серого пледа — мягкого, крупной вязки, который так манил с первого взгляда. Хейз сдернула его с постели, и он с тихим шелестом сполз на пол, приземлившись у изножья мягкой бесформенной кучей. В комнате стало чуть прохладнее, но Даниэль уже ныряла под одеяло — плотное, пуховое, с чистым, хрустящим пододеяльником. Оно приняло с тихим шорохом, обняло со всех сторон, словно говоря: «Ты в безопасности. Ты дома». Она вытянулась на матрасе, чувствуя, как уставшие за день мышцы наконец-то расслабляются, как тяжелеют веки, как мысли, весь день крутившиеся в голове бешеным хороводом, начинают замедляться, успокаиваться, затихать. За окном, сквозь задернутые шторы, едва пробивался лунный свет, а где-то внизу, в ванной, шумела вода — Чонгук принимал душ, и этот отдаленный, привычный звук убаюкивал, как колыбельная. Даниэль закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто уплыть в сон — без страха, без тревоги, с тихим, теплым чувством, что все будет хорошо.