Презумпция невиновности

      Будильник безжалостно трезвонил уже десять минут. Его назойливая, пронзительная трель ввинчивалась в уши, раз за разом выдергивая Даниэль из глубин сна, но та лишь накрылась одеялом с головой, сворачиваясь калачиком в теплом коконе, не желая вставать. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Пора вставать. Университет, пары, допросы. План детектива Мина». Но тело, впервые за долгое время ощутившее настоящий, глубокий отдых, категорически отказывалось подчиняться. Мышцы были ватными, веки — свинцовыми, а постель — такой мягкой и уютной, что готова была провести в ней весь день. Но когда звонок стал совсем невыносимым — когда мелодия, которую Даниэль поставила на будильник еще в сентябре и с тех пор успела возненавидеть, начала, кажется, проникать прямо в мозг и сдалась. Она высунула руку из-под одеяла, пошарила по прикроватной тумбочке, едва не сбив фотографию родителей, и нащупала телефон. Холодный гаджет неприятно коснулся пальцев, но она все же поднесла его к лицу, прищурилась от яркого света экрана и нажала на кнопку «Отключить». Тишина, наступившая после этого, была почти осязаемой — густой, мягкой, словно весь мир выдохнул вместе с ней.       Даниэль приняла сидячее положение, и одеяло сползло с плеч, открывая доступ утренней прохладе. Она кинула взгляд на окна — за плотными шторами, которые вчера задернула перед сном, было еще темно. В семь утра зимой солнце еще не встает; мир за стеклом оставался погруженным в синие сумерки, и только огоньки фонарей вдоль подъездной аллеи дрожали в морозной дымке. Снег, наверное, все еще шел — или уже перестал, она не могла разглядеть. Но в комнате было тепло и тихо, и от этого контраста с холодной темнотой снаружи становилось особенно уютно.       — Как же хорошо я поспала, — пробормотала Хейз и потянулась, вытягивая руки над головой.        Позвоночник приятно хрустнул, затекшие за ночь мышцы отозвались легкой, сладкой болью, и девушка замерла на мгновение, наслаждаясь этим простым ощущением отдохнувшего тела. Затем убрала одеяло с ног и опустила босые ступни на пол. Дерево было прохладным, но не ледяным — дом хорошо отапливался, — и она нащупала пушистые тапочки, заботливо оставленные у кровати.       Даниэль встала, и мир вокруг наконец-то начал обретать четкость. Вчерашний день — письма, переулок, бегство, разговор с детективом, переезд — все это отодвинулось куда-то на задний план, став частью прошлого. А сегодня было новый день.       Хейз вновь потянулась — на этот раз медленнее, с наслаждением, как кошка, разбуженная после долгого сна. Она вытянула руки над головой, чувствуя, как приятно ноют мышцы спины, как расправляются плечи, затекшие после сна в непривычной позе, как хрустят суставы — мелодичный, почти музыкальный хруст, который всегда говорил ей, что тело просыпается. В общежитии никогда не спала так крепко — там всегда было шумно: то соседи за стеной, то шаги в коридоре, то сирена скорой помощи где-то вдалеке. А здесь была тишина. Настоящая, глубокая, та, что обволакивает, как теплое одеяло, и не отпускает до самого утра. Она опустила руки и направилась к двери. Половицы под ногами, обутыми в пушистые тапочки, мягко поскрипывали, и этот звук — совсем не такой, как гулкое эхо коридоров общежития, — казался ей почти родным. Осторожно дернула ручку, и дверь открылась с тихим, деликатным щелчком.       Даниэль вышла в коридор и на мгновение замерла, оглядываясь. Вчера, когда Чонгук показывал ей комнату, она была слишком взволнована и уставшая, чтобы запоминать планировку. Теперь же, в мягком утреннем полумраке, коридор показался ей еще более уютным, чем накануне. Стены, выкрашенные в теплый светло-серый оттенок, были украшены фотографиями в рамках — семейные снимки, пейзажи, старый снимок мотоцикла, — и вдоль всей стены тянулся длинный ковер с приглушенным геометрическим узором. Где-то внизу тихо гудел холодильник, и этот монотонный, привычный звук странным образом успокаивал.       Даниэль попыталась вспомнить, где находится ванная. Чонгук вчера упоминал что-то про «дальше по коридору», но в какую сторону — налево или направо — она уже забыла. Даниэль нахмурилась и прикусила губу, оглядывая ряд закрытых дверей. За одной из них, вероятно, была спальня Чонгука. За другой — еще одна гостевая. За третьей — возможно, кладовка.       — Ладно, — прошептала она себе под нос, и голос прозвучал чуть хрипло со сна. — Будем исследовать территорию методом научного тыка.       Хейз сделала несколько шагов по коридору, ведомая скорее интуицией, чем памятью, и остановилась у первой двери слева. Та была чуть приоткрыта, и из-за нее не доносилось ни звука. Даниэль осторожно заглянула внутрь и увидела кабинет: письменный стол, заваленный книгами по механике, ноутбук с погасшим экраном и старый кожаный диван. Не то. Она двинулась дальше и наконец заметила дверь с матовым стеклом — верный признак ванной комнаты.       — Вот ты где, — выдохнула девушка с облегчением и, толкнув дверь, вошла внутрь.        Она закрыла за собой дверь ванной и на мгновение прислонилась к ней спиной, переводя дыхание. Тишина здесь была почти абсолютной — только где-то в трубах тихо журчала вода да едва слышно гудел встроенный в потолок вентилятор. Даниэль огляделась: просторная комната, отделанная плиткой теплых кремовых тонов, с большим зеркалом над раковиной и мягким бежевым ковриком под ногами. На полке у зеркала аккуратным рядом стояли флакончики — что-то мужское, сдержанное, без лишних изысков. Пахло лавандовым мылом и едва уловимым, горьковатым ароматом геля для душа — тем самым, что она вчера почувствовала на кухне, когда Чонгук стоял рядом. От этого запаха почему-то становилось спокойнее.       Даниэль подошла к раковине и включила воду. Холодные капли брызнули на пальцы, и она, подставив ладони, дождалась, пока вода станет теплой. Затем взяла с полки свою зубную щетку. Выдавила на щетину полоску мятной пасты и принялась чистить зубы. Движения были медленными, почти медитативными — смотрела в зеркало на свое отражение и едва узнавала ту девушку, что глядела на нее из зазеркалья. Под глазами все еще темнели круги после бессонной ночи накануне, но во взгляде уже не было того затравленного, панического блеска, что преследовал весь вчерашний день.        Мятная свежесть обожгла язык и небо, и она наклонилась над раковиной, чтобы прополоскать рот. Холодная вода приятно коснулась губ, смывая остатки пасты и сна. Даниэль вытерла рот краем полотенца, которое висело на крючке, и еще раз взглянула в зеркало. Волосы, спутанные после сна, торчали в разные стороны, и усмехнулась своему отражению.       — Ну и вид, — прошептала Хейз, приглаживая непослушные пряди ладонью.       Затем подошла к душевой кабине. За прозрачной стеклянной дверцей виднелись аккуратно разложенные флаконы — шампунь, гель для душа. Она потянула ручку на себя и шагнула внутрь. Холодный кафель под босыми ступнями заставил поежиться, но она тут же включила воду, и уже через несколько секунд кабина наполнилась горячим паром. Струи воды ударили по плечам, по спине, по все еще ноющим после сна мышцам, и Даниэль невольно застонала от удовольствия. Вода была почти обжигающе горячей — именно такой, как любила, — и вместе с ней по телу разливалось тепло, проникая, казалось, в каждую клеточку.       Даниэль запрокинула голову, подставляя лицо под тугие струи. Вода стекала по волосам, по лбу, по закрытым векам, и ей казалось, что вместе с мыльной пеной с нее смывается вчерашний страх, напряжение, холод переулка и липкий ужас от писем. Она взяла с полки шампунь — пахнущий кокосом и чем-то цветочным, явно не принадлежавший Чонгуку, — и принялась мыть голову. Пена запузырилась в волосах, и массировала кожу головы медленными, круговыми движениями, чувствуя, как расслабляется каждая мышца, как отпускает где-то в основании черепа тугая, болезненная струна. Аромат кокоса смешался с паром и заполнил всю кабину, и Хейз на мгновение прикрыла глаза, просто наслаждаясь моментом.        Девушка смыла шампунь, нанесла гель для душа — с тем самым горьковатым, мужским ароматом, — и провела мочалкой по плечам, по рукам, по животу, смывая остатки вчерашнего дня. Горячая вода, пар, тишина — все это было так непохоже на ее обычное утро в общежитии, где вечно кто-то стучал в дверь и торопил, где вода то становилась ледяной, то обжигала, где никогда не было времени просто постоять и подумать.       Наконец, выключив воду, отжала волосы и потянулась за полотенцем — большим, пушистым, которое висело на крючке. Завернулась в него, чувствуя, как мягкая ткань приятно касается распаренной кожи, и вышла из кабины. В ванной все еще клубился пар, зеркало запотело, и в этом тумане отражение казалось размытым, призрачным. Она протерла зеркало ладонью, встретилась взглядом с той самой девушкой, что теперь смотрела на нее ясными, отдохнувшими глазами, и улыбнулась.       — Вот теперь гораздо лучше, — прошептала Даниэль.       Она быстро высушила волосы феном, который нашла в ящике под раковиной, причесалась и, все еще завернутая в полотенце, прокралась обратно в свою комнату. В коридоре было тихо — кажется, Чонгук еще не вставал. Даниэль вошла к себе и направилась к чемодану, чтобы выбрать одежду.        Хейз склонилась над чемоданом и, порывшись среди аккуратно сложенных вещей, достала черную приталенную водолазку. Ткань была мягкой, почти невесомой на ощупь, но при этом плотной, облегающей — из тонкого кашемира, который мама подарила ей на последний совместный день рождения. Даниэль на мгновение замерла, сжимая водолазку в ладонях, и в груди что-то болезненно сжалось. Мама. Папа. Тот дом. Та жизнь. Она встряхнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и встряхнула водолазку, расправляя складки.       Рядом легли черные классические брюки — строгие, с идеально отглаженными стрелками, которые сама выводила утюгом в общежитии несколько дней назад. Они сидели на ней безупречно, подчеркивая фигуру, но не стесняя движений. Даниэль провела ладонью по ткани, чувствуя, как та приятно холодит пальцы, и отложила брюки на кровать. Последним достала кожаный ремень — узкий, черный, с серебряной гравировкой на пряжке. Даниэль провела большим пальцем по серебру, чувствуя, как холодный металл нагревается от ее прикосновения.        Быстро оделась: водолазка обняла плечи и руки, мягко облегая фигуру, брюки легли ровно и строго, ремень затянулся на талии с привычным, успокаивающим щелчком пряжки. Даниэль подошла к зеркалу, что висело на внутренней стороне дверцы шкафа, и на мгновение замерла, встретившись взглядом со своим отражением. Взяла расческу с прикроватной тумбы — простую, деревянную, с несколькими отсутствующими зубчиками, — и провела ею по длинным волосам, которые после мытья пахли кокосовым шампунем.       Расческа мягко скользила по прядям, распутывая узелки, оставшиеся после сна, и Даниэль закрыла глаза, наслаждаясь этим простым, монотонным движением. Было что-то успокаивающее в том, как зубчики массировали кожу головы, как волосы послушно ложились под ее рукой. Она расчесывала их медленно, не торопясь, позволяя себе эти несколько минут тишины и покоя. Затем собрала волосы в ладони, подняла их и завязала в высокий хвост — тугой, аккуратный, без единой выбившейся пряди. Резинка привычно обхватила волосы, и хвост качнулся, когда она чуть повернула голову, проверяя результат в зеркале. Этот хвост был коронной прической — строгой, деловой, собранной. Она поправила ворот водолазки, проверила, ровно ли сидит ремень с серебряной пряжкой, и бросила последний взгляд в зеркало. Оттуда на нее смотрела уверенная, собранная девушка — никаких следов вчерашних слез, никакой дрожи в пальцах. Только спокойная, холодная решимость.       Хейз глубоко вздохнула, собираясь с мыслями перед началом нового дня, и вышла из комнаты. Шаги по лестнице были легкими, почти бесшумными — все еще не до конца привыкла к этому дому и не хотела тревожить его хозяина, если он спал. Деревянные ступени мягко поскрипывали под ногами, а с каждым шагом вниз запах свежесваренного кофе становился отчетливее.       Она заглянула на кухню и на мгновение замерла в дверях, не ожидая увидеть то, что предстало перед глазами. Чонгук стоял у кухонного островка в одних спортивных штанах — низко сидящих на бедрах, открывающих подтянутый торс и широкие плечи, — и пил холодную колу прямо из банки. Его волосы были еще влажными после душа, несколько темных прядей прилипли ко лбу, а на коже все еще блестели капельки испарины — видимо, он только что вернулся и еще не успел переодеться. Мышцы на его руках и груди были напряжены после тренировки, и Даниэль поймала себя на том, что невольно засмотрелась на то, как перекатываются сухожилия, когда он подносит банку к губам.       Девушка тут же отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает предательский румянец, и мысленно отругала себя: «Соберись, Хейз. Ты не за этим сюда пришла».       — О, доброе утро, бунтарка, — улыбнулся Чон, заметив ее на пороге. Его улыбка была легкой, почти ленивой, но в глазах плясали озорные искорки.       — Доброе, — улыбнулась она в ответ, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично, хотя внутри все еще трепетало от неожиданности. — Ты когда проснуться успел? Я думала, ты спишь. В доме было так тихо…       — Я в зал ездил, — ответил Чонгук и сделал глоток газировки, не сводя с нее глаз. Кадык дернулся, когда он глотал, и Даниэль снова пришлось напомнить себе, куда смотреть. — Только вот приехал. Привычка — каждое утро, в шесть, независимо от того, во сколько лег. Даже если накануне была бессонная ночь и мы мыли посуду в час ночи.       — В шесть утра? — переспросила она, невольно вздрогнув от одной мысли о таком раннем подъеме. — И как ты выживаешь?       — Дисциплина, — усмехнулся Чон. — И много колы. Будешь? — он кивнул на холодильник.       — Лучше кофе, если найдется, — призналась Даниэль, проходя на кухню и чувствуя, как прохладный кафельный пол под тапочками сменяется теплым деревом. — Но кола в семь утра — это сильно. Ты вообще знаешь, что это вредно?       — Зато бодрит, — хмыкнул Чонгук и, сделав еще глоток, отставил банку в сторону. — Кофе тоже есть. Садись, сделаю. Тебе какой? Черный? С молоком? С сахаром? У меня тут целая кофейная станция.       — Черный, без сахара, — ответила Даниэль, опускаясь на барный стул. — Спасибо.       Чонгук кивнул и отвернулся к кофемашине, а Даниэль позволила себе еще один короткий, почти незаметный взгляд на его спину — широкую, с проступающими мышцами, — и на то, как его пальцы ловко управляются с кнопками. В это утро было что-то до странности правильное, обычное. Как будто они уже сто раз так делали: просыпались в одном доме, завтракали на кухне, обменивались ничего не значащими фразами. И от этой мысли у нее вдруг стало тепло на душе — так тепло, что даже не пыталась себя одернуть.       — В душ ты там же сходил? — усмехнулась Хейз. Она чуть склонила голову набок, и в глазах заплясали искорки любопытства, смешанного с легкой, едва заметной иронией.        — Да, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. Он засыпал молотый кофе в фильтр, и его движения были точными, размеренными, словно проделывал это тысячу раз. — Подумал, что ванна занята, и поэтому помылся там. Не хотел тебя беспокоить. — Он нажал кнопку на кофемашине, и та отозвалась тихим, уютным урчанием. — Надеюсь, не смущаю тебя своим видом, бунтарка? — добавил Чон и наконец обернулся, опираясь бедром о столешницу и скрещивая руки на груди.       В его голосе звучала ленивая, поддразнивающая интонация, а в глазах плясали озорные искорки. Он явно знал, как выглядит со стороны — мокрые волосы, капли воды на плечах, спортивные штаны, низко сидящие на бедрах, — и явно не собирался извиняться за это. Напротив, в его позе читалась та спокойная, уверенная самоирония, которая бывает только у людей, полностью принимающих себя. Даниэль на мгновение замерла, чувствуя, как предательский румянец снова подбирается к щекам, но тут же взяла себя в руки. Она не доставит ему удовольствия видеть ее смущение.       — Нет, ты что, — шутливо закатила Хейз глаза, и голос прозвучал с преувеличенной небрежностью. Она оперлась локтями о столешницу и подперла подбородок ладонью, глядя на него с искренним притворством. — Я же каждый день вижу полуголых парней с накаченным телом, варящих мне кофе. Это, знаешь ли, часть моей утренней рутины. Проснуться, умыться, спуститься на кухню и застать там личного бариста с кубиками пресса. Скучно без этого.       Чонгук на мгновение замер, а затем рассмеялся — низким, грудным смехом, который прокатился по кухне и отозвался где-то у Даниэль под ребрами. Он покачал головой и снова повернулся к кофемашине, которая как раз закончила приготовление.       — Ну, раз это часть твоей рутины, — протянул Чон, беря в руки турку и разливая густой, ароматный кофе по кружкам, — тогда мне придется соответствовать. Буду каждое утро встречать тебя в таком виде. Может, даже фартук надену. Для пущего эффекта.       — Только попробуй, — фыркнула Даниэль и, не удержавшись, все-таки улыбнулась — широко, искренне, чувствуя, как от этого простого, дурацкого разговора внутри разливается тепло.       Чонгук поставил перед ней кружку — большую, керамическую, с изображением мотоцикла на боку, — и от нее поднимался густой, обволакивающий аромат свежесваренного кофе. Парень чуть помедлил, прежде чем отойти, и их взгляды встретились. В его глазах, только что полных смеха, теперь промелькнуло что-то более глубокое, более теплое.       — Кстати, бунтарка, — сказал Чон тише, и его голос прозвучал мягче, чем раньше. — Тебе идет этот хвост. И водолазка. Собрана, серьезно, готова к бою. Настоящий будущий агент ФБР.       Даниэль обхватила кружку обеими ладонями, чувствуя, как тепло просачивается сквозь керамику и согревает пальцы, и поднесла к губам, чтобы скрыть смущение. Но уголки губ все равно дрогнули в улыбке.       — Спасибо, — поблагодарила Хейз тихо. — За кофе. И за... все остальное.       — Тогда я переодеваться, а ты пей кофе, потом поедем в университет, — кивнул Чон и поспешно вышел из кухни.        Его шаги были быстрее обычного — то ли действительно спешил, то ли просто хотел оставить наедине с горячим кофе и утренней тишиной. А может, и сам смутился той мимолетной, но ощутимой искры, которая проскочила между ними, когда их взгляды встретились поверх кружки с мотоциклом. Даниэль проводила его взглядом, и на губах все еще играла теплая, чуть растерянная улыбка, которая появилась после его последних слов.       Кухня опустела, но в воздухе все еще витал запах кофе, смешанный с едва уловимым ароматом его геля для душа — горьковатым, мужским, который теперь, кажется, пропитал все вокруг. Даниэль обхватила кружку обеими ладонями и сделала глоток. Кофе был именно таким, какой она любила, — крепким, обжигающе горячим, с легкой горчинкой на языке. Тепло разлилось по телу, и девушка закрыла глаза, позволяя себе несколько секунд покоя перед тем, как снова окунуться в водоворот расследования.

***

      Машина Чонгука плавно затормозила на парковке университета, и шины мягко прошелестели по укатанному снегу. Двигатель затих, и в салоне на мгновение повисла тишина. Чонгук заглушил мотор и вынул ключи, и те тихо звякнули в его ладони, прежде чем отправиться в карман куртки. Затем они вышли одновременно, хватая свои сумки с заднего сиденья — каждый чувствовал, что этот день будет не самым простым, но оба были к нему готовы.       Даниэль закинула лямку сумки на плечо, поправила ворот водолазки и кинула взгляд на вход в университет. Главный корпус возвышался перед ней — величественный, с высокими колоннами, которые сейчас были припорошены снегом, и с широкими окнами, в которых отражалось серое декабрьское небо. Студенты торопливо поднимались по ступенькам, кутаясь в шарфы, и их фигуры казались темными точками на фоне белого снега.       И тут взгляд зацепился за компанию из трех девушек, стоявших чуть в стороне от главного входа. Одна из них была Хейзер. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела прямо на Даниэль — долгим, оценивающим взглядом, от которого у нее всегда холодело в животе. Ее светлые волосы были уложены идеально, как всегда, а на губах играла многозначительная усмешка, которая не предвещала ничего хорошего. Она наклонилась к своим подругам — двум девушкам, которых Даниэль смутно помнила с факультета искусств, — и что-то зашептала, не сводя глаз с Чонгука и Даниэль. Ее губы двигались быстро, а глаза блестели азартом.       Хейз вздохнула. Тяжело, протяжно, с особой усталостью, которая приходит не от физического труда, а от постоянного ощущения, что ты — главная тема чьих-то пересудов. Она знала, что Хейзер не упустит возможности раздуть из вчерашней встречи целую историю. Знала, что к обеду весь кампус, возможно, уже будет обсуждать, как «Даниэль Хейз переехала к Чон Чонгуку после двух дней знакомства». И от этого осознания ей было и неприятно, и даже немного смешно.       — Не обращай внимания, — раздался голос Чонгука прямо над ее ухом. Он похлопал подругу по плечу — широкой, теплой ладонью, — и этот простой, почти братский жест подействовал на нее удивительно успокаивающе. Его присутствие рядом было как якорь: твердое, надежное, непоколебимое. — Пусть болтают. Ты знаешь правду. Я знаю правду. А что думают остальные — неважно.       — Знаю, — тихо ответила Даниэль и, собравшись с духом, кивнула. — Просто она так смотрит... будто знает что-то, чего я не знаю.       — А ты знаешь что-то, чего не знает она, — хмыкнул Чонгук. — Например, что ее сплетни не имеют никакого значения. Пошли.       Он кивнул в сторону входа, и они двинулись вперед. Прошли по заснеженному тротуару, оставляя цепочку следов на свежем снегу, и поднялись вверх по лестнице. Даниэль чувствовала на себе взгляд Хейзер — приклеившийся, как банный лист, но заставила себя не оборачиваться. Вместо этого чуть выше подняла подбородок, расправила плечи и прошла мимо компании девушек так, будто их вовсе не существовало. Чонгук шагал рядом, и его уверенная походка, его спокойное, почти невозмутимое выражение лица были для нее сейчас лучшей поддержкой.       Когда они проходили мимо, Даниэль краем уха уловила обрывок фразы, брошенной одной из подруг Хейзер: «...а я тебе говорила, что она...» — но не расслышала окончания. Да и не хотела.        Тяжелые двери университета закрылись за ними, отрезая морозный воздух и оставляя позади и Хейзер с ее перешептываниями, и заснеженную парковку. Внутри было тепло, даже душно — отопление работало на полную мощность, — и воздух пах, как всегда: кофе из автомата, старая бумага, чьи-то духи, смешанные с запахом мокрой шерсти от шуб, которые студенты вешали на крючки в гардеробе. Даниэль глубоко вздохнула, и этот знакомый запах, который раньше казался ей просто фоном студенческой жизни, теперь вдруг стал почти родным. Она провела здесь два года. Этот университет был вторым домом — после того, как первый сгорел дотла. И она не позволит какому-то сталкеру отнять у нее еще и это.       Они двинулись по коридору. Студенты оборачивались им вслед — кто-то с любопытством, кто-то с плохо скрываемым удивлением. Даниэль чувствовала эти взгляды кожей, но старалась не подавать виду. Чонгук шагал рядом, и его присутствие было щитом, который помогал ей не сгибаться под тяжестью чужих пересудов. В какой-то момент он чуть наклонился к ней и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептал:       — Кстати, когда мы проходили мимо Хейзер, я заметил кое-что. Она смотрела не на меня. Она смотрела на тебя. И в ее взгляде было что-то... странное. Не просто зависть. Скорее... злость. Ты ничего ей не сделала?       Даниэль нахмурилась, вспоминая вчерашнюю перепалку на парковке.       — Я сказала ей, что она распускает сплетни и не умеет дружить, — призналась она. — Возможно, обиделась.       — Возможно, — задумчиво протянул Чонгук. — А может, дело не только в обиде. Ты говорила, что сталкер знает все о тебе. Может, черпает информацию не только из наблюдений. Возможно, у него есть кто-то, кто ему помогает. Кто-то, кто имеет доступ к твоему кругу общения. Даниэль замерла на полпути. Эта мысль не приходила ей в голову раньше.       — Думаешь, Хейзер?..       — Я ничего не думаю, — покачал головой Чонгук. — Просто держу в уме. Детектив Мин сказал, что мы не должны никому доверять слепо. Даже тем, кого знаем. Особенно тем, кто слишком интересуется твоей личной жизнью.       Они дошли до нужной аудитории. У дверей уже толпились студенты с юридического факультета — кто-то листал конспекты, кто-то допивал кофе из картонного стаканчика, кто-то просто ждал начала лекции, привалившись плечом к стене. Среди них Даниэль заметила знакомую фигуру — Ёнджун стоял у окна, задумчиво глядя на падающий за стеклом снег, и, казалось, о чем-то глубоко размышлял. Его волосы были зачесаны назад.       — Ёнджун! — окликнула его Даниэль, и он вздрогнул, выныривая из своих мыслей.       — О, привет, — Чхве повернулся к ним и улыбнулся, но улыбка вышла немного натянутой, а в глазах все еще читалась та тревога, что поселилась со вчерашнего вечера. — Как прошла ночь? Все спокойно?       — Тихо, — ответил Чонгук. — Я проверил камеры утром. Никого.       — Это хорошо, — кивнул Чхве. — Но расслабляться рано. Я всю ночь ворочался, думал... — Он осекся и бросил быстрый взгляд по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто. — В общем, кажется, у меня есть пара мыслей, которые стоит обсудить. Но не здесь. Может, после пары?       — Договорились, — кивнула Даниэль. — После лекций идем к детективу Мину. Он обещал разработать план.       Прозвенел звонок, и студенты потянулись в аудиторию. Даниэль направилась к своему обычному месту — у окна, откуда открывался вид на заснеженный внутренний двор. Чонгук, не спрашивая разрешения, опустился на стул рядом с ней — так, словно это было самой естественной вещью на свете. Ёнджун сел позади, и Даниэль услышала, как он щелкает ручкой — привычка, которая выдавала его волнение.       Дверь аудитории открылась, и вошел профессор Ким Сокджин — ее личный куратор и наставник, который с самого начала поддерживал ее мечту поступить в ФБР. Высокий, прямой, в неизменном темно-сером костюме, он прошел к кафедре и обвел аудиторию своим обычным, слегка насмешливым взглядом, который, впрочем, сегодня был серьезнее обычного. Его взгляд на мгновение задержался на Даниэль — она заметила, как тот чуть нахмурился, — но ничего не сказал, только едва заметно кивнул ей и начал лекцию.       — Сегодня, — произнес он, и его голос разнесся по аудитории, заставляя всех замолчать, — мы разберем одно реальное дело, которое касается темы преследования. Оно произошло шесть лет назад в соседнем штате, но его детали до сих пор изучаются в академиях. Я хочу, чтобы вы были особенно внимательны, потому что это дело напрямую связано с тем, что некоторые из вас, возможно, изучают в рамках курсовой. — Джин снова бросил короткий взгляд на Даниэль, и та почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он знал, детектив Мин наверняка уже связался с ним. И этот выбор темы не был случайным. Чонгук, сидевший рядом, чуть наклонился к ней и тихо, так, чтобы слышала только Хейз, прошептал:       — Он специально для тебя это устроил. Смотри внимательно. Может, узнаешь что-то полезное.       — Я читал об этом деле, — прошептал Ёнджун, подавшись вперед со своего места позади Даниэль. Его голос звучал негромко, но в нем слышалось то особое оживление, которое всегда появлялось, когда речь заходила о реальных расследованиях. — Там был похожий почерк — сталкер, который считал жертву своей собственностью. Преследовал ее больше двух лет, писал письма, угрожал каждому, кто приближался. В итоге его взяли живьем, но операция была сложной. Ким Намджун, специальный агент ФБР, кстати, лично вел то расследование. Говорят, он сутками не спал, распутывая этот клубок.       Имя Кима Намджуна прозвучало в аудитории как удар колокола — гулко, весомо, многозначительно. Для обычного студента это было просто имя из новостей, но для Даниэль — нечто гораздо большее. Она слышала о нем, читала. Он был легендой среди тех, кто мечтал попасть в ФБР: блестящий аналитик, гениальный профайлер, человек, который раскрыл десятки, казалось бы, безнадежных дел. И мысль о том, что кто-то уровня Намджуна занимался делом, похожим на ее собственное, заставило сердце забиться быстрее. Это означало, что таких, как ее сталкер, ловят. Это означало, что это возможно.        Даниэль кивнула и приготовилась слушать. Сердце билось быстрее обычного, гулко отдаваясь в висках, но это был не страх. Страх был липким, холодным, парализующим — он сковывал вчера в переулке, когда она услышала шепот. А это было другое — горячее, пульсирующее, почти азартное. Это было предвкушение. Предвкушение того, что скоро все закончится. Что девушка перестанет быть жертвой и станет тем, кем всегда мечтала, — охотником, а не добычей.       Где-то там, в тенях кампуса, прятался человек, который называл ее «миледи» и не собирался останавливаться. Который убил Чейза только за то, что тот улыбнулся ей. Который написал ей больше десятка писем, пропитанных больной, удушающей любовью. Он думал, что она слабая. Думал, что будет прятаться вечно. Но он ошибался.       Теперь у нее была команда. Чонгук — молчаливый, надежный, с теплыми руками и стальной решимостью в глазах. Ёнджун — друг детства, который знал всю жизнь и готов был разорвать любого, кто ей угрожал. Чимин и Тэхен — верные, пусть и с других факультетов, но готовые прийти на помощь в любую минуту. Профессор Ким — наставник, который верит в нее и дает ей свой личный номер. И детектив Мин — суровый, уставший, но несгибаемый, который взял ее показания и теперь разрабатывал план, чтобы поймать преступника.       Хейз больше не была просто жертвой. Она была будущим агентом ФБР, который использовал каждую крупицу знаний, каждый услышанный на лекции факт, каждую прочитанную книгу по криминалистике, чтобы поймать преступника. Она — Даниэль Хейз. Дочь своих родителей, которые не побоялись грабителей и до последнего защищали друг друга. Она не могла их подвести. Не могла подвести Чейза. Не могла подвести саму себя.       — Дело, которое я хочу с вами разобрать, — начал профессор Ким, и его голос зазвучал ниже обычного. — Произошло шесть лет назад в штате Орегон. Оно получило название «Дело Миледи» — прозвище, которое преступник дал своей жертве в письмах.       Даниэль вздрогнула. Чонгук, сидевший рядом, чуть подался вперед, и она почувствовала, как его плечо напряглось. Ёнджун, сидевший позади, перестал щелкать ручкой и замер.       — Жертвой стала студентка колледжа по имени Лора Митчелл, — продолжил Сокджин, и на доске за его спиной появилась фотография молодой девушки со светлыми волосами и открытой улыбкой. — Ей был двадцать один год. Она изучала литературу, подрабатывала в библиотеке и, по словам друзей, была тихой, но очень доброй девушкой. В течение двух лет она получала анонимные письма. Сначала они казались безобидными — комплименты, признания в симпатии, — но постепенно их тон менялся. Сталкер начинал требовать ответа. Обвинял Лору в том, что она «водит его за нос». Угрожал ее друзьям. — Он сделал паузу, обводя глазами притихших студентов. — А затем начал убивать.       По аудитории прокатился шепот. Даниэль сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждое слово профессора будто проводило параллель с ее собственной историей.       — Первой жертвой стал молодой человек, с которым Лора сидела на лекции, — произнес Сокджин, и его взгляд на мгновение задержался на Даниэль. — Его звали Томас. Он даже не был ее другом — просто однокурсником, который однажды помог ей донести книги до машины. Сталкер увидел это, и через два дня Томаса нашли мертвым. Причина смерти — передозировка веществом, которое ему вкололи насильно.       Чонгук тихо выдохнул сквозь зубы. Ёнджун за спиной Даниэль шумно сглотнул, и она услышала, как скрипнула его ручка — он сжал ее слишком сильно.       — Специальный агент Ким Намджун, который вел это расследование, — продолжал Джин, переключая слайд на фотографию мужчины в строгом костюме, с пронзительным, цепким взглядом, — первым определил тип преступника. Это был классический «сталкер-собственник». Он не просто любил свою жертву — он считал ее своей вещью, игрушкой. Каждого, кто приближался к ней, он воспринимал как угрозу. Как вора, который пытается украсть то, что принадлежит ему по праву. — Сокджин помолчал, давая студентам осознать услышанное, а затем добавил: — Намджун вычислил его, анализируя круг общения жертвы. Оказалось, сталкер был человеком, которого Лора знала в лицо. Он посещал те же места, что и она. Он был частью ее повседневной жизни — незаметной, теневой, но постоянной. И просто ждал.       — Чего? — не выдержал кто-то с задних рядов.       — Ответа, — ответил Сокджин. — Эти письма, эти признания: он ждал, что она ответит, признает его. Что примет любовь как должное. Но Лора, разумеется, не отвечала. Она даже не знала, кто он. И тогда сталкер решил наказать. Сделать так, чтобы у нее не осталось никого, кроме него. Чтобы девушка была вынуждена обратиться к нему.       Даниэль закрыла глаза, пытаясь справиться с накатывающей волной ужаса. Это было ровно то, что происходило с ней. Чейз. Письма. Шепот в переулке. «Я не хочу тебя ни с кем делить». Все сходилось, как детали жуткого пазла.       — Как его поймали? — спросил Ёнджун, и его голос прозвучал громче, чем, вероятно, хотел. В нем слышалась странная, почти личная заинтересованность. Профессор Ким переключил слайд, и на доске появилась фотография наручников и протокола задержания.       — Намджун разработал план засады. Лора согласилась стать приманкой. Ее вывели в парк — в то самое место, где сталкер обычно оставлял для нее письма. Агенты ФБР и полиция были рассредоточены по периметру, одетые как обычные прохожие. Они ждали три часа, и когда стемнело, он появился. Вышел из тени, подошел к Лоре почти вплотную и заговорил с ней. В этот момент его взяли. Он даже не успел понять, что произошло. — Сокджин сделал паузу и добавил: — Им оказался тридцатидвухлетний мужчина по имени Дэвид Кросс. Библиотекарь. Тот самый, кто выдавал Лоре книги каждую неделю. Знала его в лицо, улыбалась ему каждый день. И она никогда не подозревала.       В аудитории повисла оглушительная тишина. Даниэль чувствовала, как дрожат пальцы, сжимающие ручку. Знакомый. Сталкер был знакомым. Человеком, которого она видела каждый день. Человеком, которому, возможно, улыбалась, не подозревая, кто скрывается за этой улыбкой.       — После ареста, — завершил профессор, выключая проектор, — Кросс признался в содеянном. Он сказал на допросе: «Я просто хотел, чтобы она была моей. Разве это преступление — любить?» Его приговорили к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Лора выжила. Она дала показания в суде и позже стала консультантом ФБР по делам о сталкерах. А Ким Намджун получил повышение. Сокджин обвел аудиторию взглядом и задержался на Даниэль.       — Я рассказал вам это дело не случайно. Оно включено в программу, потому что каждый из вас, будущих юристов и агентов, должен понимать: преступник — не всегда тот, кто прячется в тени. Иногда он стоит прямо перед вами. Иногда улыбается вам в лицо. И ваша задача — уметь видеть. Уметь анализировать и уметь.       Звонок прозвенел, но никто не двинулся с места. Даниэль продолжала смотреть на профессора, и сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что эта лекция была адресована ей. Знала, что Сокджин сделал это намеренно — дал ей ключ к пониманию того, с кем она имеет дело.       — Мисс Хейз, задержитесь на минуту, — произнес Джин, когда студенты наконец начали собирать вещи.       Чонгук бросил на Даниэль короткий, ободряющий взгляд и вместе с Ёнджуном вышел в коридор. Когда аудитория опустела, профессор Ким подошел к ней и протянул небольшую карточку.       — Это личный номер, — сказал он тихо. — Я уже говорил с детективом Мином. Он ждет вас в участке. План готов. И, Даниэль... — он на мгновение замялся, и девушка увидела в его глазах тревогу. — Будьте осторожны. Этот человек — не Дэвид Кросс. Он другой. Но принцип тот же. Он где-то рядом. И не остановится. Помните об этом.       Даниэль сжала карточку в ладони и кивнула. Когда девушка вышла в коридор, Чонгук и Ёнджун ждали ее у окна. Чон стоял, прислонившись плечом к стене, и его лицо было мрачным, но решительным. Чхве стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и смотрел в окно на падающий снег. Услышав шаги Даниэль, тут же обернулся, и в его глазах промелькнула беспокойство.       — Ты в порядке? — спросил Ёнджун, и в его голосе прозвучала неподдельная забота. — То, что рассказал профессор... это ведь почти в точности повторяет то, что происходит с тобой.       — Я в порядке, — ответила Даниэль, хотя голос чуть дрогнул. — Просто... это было неожиданно. Не знала, что профессор Ким в курсе. Но он, кажется, специально выбрал это дело. Чтобы дать мне подсказку.       — Знакомый, — задумчиво произнёс Ёнджун и нахмурился, потирая подбородок. — Сталкер — тот кого ты знаешь. Кто-то, кто постоянно рядом. — Он посмотрел на нее с той серьезностью, которая бывала у него только в моменты крайней сосредоточенности. — Мы должны быть особенно внимательны. Проверять каждого, кто к тебе приближается. Чонгук кивнул, соглашаясь.       — Поехали к Мину, — сказал Чон, отталкиваясь от стены. — Чем быстрее мы узнаем план, тем лучше. У меня такое чувство, что время работает против нас.       Они двинулись по коридору к выходу. Даниэль шагала между Чонгуком и Ёнджуном, и их присутствие с двух сторон давало ей то самое чувство защищенности, которого ей так не хватало все эти месяцы. На выходе из корпуса они столкнулись с Чимином, который, судя по всему, только что закончил пару по журналистике и направлялся в сторону студенческого кафе.       — О, вот вы где! — воскликнул Пак, ускоряя шаг. Его волосы, как всегда, были слегка растрепаны, а на плечах куртки таял снег. — А я вас обыскался. Ну что, профессор Ким рассказал что-то полезное? У меня, кстати, тоже есть новости — я покопался в архивах, и, кажется, нашел кое-что интересное о нашем друге. Но это лучше обсудить не здесь.       — Едем к детективу Мину, — ответила Даниэль. — Он уже ждет. Поехали с нами.       — Я тоже с вами, — кивнул Чимин и пристроился рядом с Ёнджуном. — Кстати, ты как? Выглядишь бледнее обычного. Опять не спал?       — Всю ночь думал, — коротко ответил Ёнджун, и его голос прозвучал глухо. — Обо всем, что случилось. О Чейзе. О письмах. О том, что этот человек где-то рядом. — Чхве посмотрел на Даниэль долгим, внимательным взглядом. — Я просто хочу, чтобы все это скорее закончилось.       Даниэль встретилась с ним глазами и вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Ёнджун был с ней всю жизнь. Он был рядом, когда сгорел дом. Рядом, когда она плакала по ночам. Рядом, когда решила поступать в Клэрмонт. И он был рядом сейчас, когда ее мир снова рушился.       — Спасибо, — сказала она тихо, обращаясь к нему. — За то, что ты здесь.       Ёнджун на мгновение замер, и в его глазах промелькнуло что-то сложное, многогранное — эмоция, которую девушка не смогла до конца расшифровать. Затем улыбнулся — чуть натянуто, но все же тепло — и кивнул.       — Всегда, — ответил Чхве. — Ты же знаешь.       И они направились к парковке, где их ждала машина Чонгука — черный «Форд», припорошенный снегом. Вчетвером они сели в салон — Чонгук за руль, Даниэль на пассажирское сиденье, Ёнджун и Чимин сзади — и выехали на дорогу, ведущую к полицейскому участку. За окнами мелькали заснеженные улицы Клэрмонта, украшенные к Рождеству, и Даниэль смотрела на них, чувствуя, как внутри нее зреет решимость. Она не знала, кем окажется сталкер. Но знала, что готова встретиться с ним лицом к лицу. Потому что рядом с ней были те, кто не предаст. Кто защитит. Кто верит в нее.

***

      Черный «Форд» Чонгука припарковался на знакомой стоянке у полицейского участка. Здание из красного кирпича, припорошенное снегом, выглядело сегодня более суровым, чем обычно. Дворники сделали последний взмах, смахивая с лобового стекла налипший снег, и замерли. Двигатель стих, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает остывающий металл и как ветер завывает где-то за углом здания.       — Ну что, — Чонгук вынул ключ из замка зажигания и обернулся к Даниэль. — Готова?       Она глубоко вздохнула. В груди все дрожало — но это был не страх. Это было то самое чувство, какое бывает перед экзаменом, к которому ты долго готовился. Волнение пополам с решимостью. Она знала, что за этими дверями ее ждет план, который может положить конец кошмару.        — Готова, — решительно ответила Хейз и первой потянула ручку двери.       Все четверо вышли из машины. Холодный воздух тут же обжег щеки, пробрался под воротники курток. Снег хрустел под ногами, когда они поднимались по ступенькам к главному входу. Даниэль шла впереди, чувствуя, как Чонгук держится справа, а Ёнджун и Чимин — чуть позади, замыкая их маленькую процессию. Словно почетный караул. Тяжелая входная дверь, обитая металлом, поддалась с глухим скрипом, и они вошли в участок.       Внутри было все так же, как вчера, — затхлый запах кофе, бумажной пыли и дешевого дезинфицирующего средства. Дежурный за стойкой — тот самый пожилой мужчина с седыми усами — поднял голову и, узнав Даниэль, кивнул.       — Детектив Мин у себя. Ждет вас.       — Спасибо, — бросила Даниэль и, не сбавляя шага, направилась по коридору в сторону знакомого кабинета.        Ее ботинки гулко стучали по линолеуму, и этот ритмичный звук отдавался в висках, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед решающим моментом. Она остановилась у двери с табличкой «Детектив Мин Юнги» и на мгновение замерла. Чонгук, стоявший рядом, чуть коснулся ее локтя — легкое, почти невесомое прикосновение, — и благодарно кивнула. Затем подняла руку и постучала.       — Входите, — раздался знакомый голос.       Даниэль открыла дверь. Кабинет детектива Мина сегодня выглядел иначе, чем вчера. На столе, обычно заваленном папками и отчетами, теперь царил порядок — все бумаги были убраны, а вместо них лежала большая карта города, разложенная во всю ширину столешницы. На карте были отмечены какие-то точки красным маркером, и от каждой точки тянулись тонкие линии, соединяясь в причудливую паутину. Рядом с картой стояла пустая кофейная чашка, и по краю тянулся темный ободок — видимо, детектив пил кофе весь день. На подоконнике одиноко стояла пепельница, полная окурков, и воздух в кабинете, несмотря на открытую форточку, все еще пах табаком.       Сам Юнги сидел за столом, откинувшись на спинку старого кожаного кресла, и задумчиво вертел в пальцах незажженную сигарету. Увидев вошедших, он выпрямился и жестом пригласил их садиться. Его лицо, как всегда, было спокойным и непроницаемым, но Даниэль заметила, как под глазами залегли тени, а рубашка была чуть помята — верный признак того, что детектив не спал этой ночью. Где-то в углу кабинета тихо гудел старый компьютер, а на стене висела пробковая доска с проколотыми фотографиями — снимки с места преступления.       — Рад, что вы пришли, — произнес Мин, и его низкий голос заполнил кабинет. Он отложил сигарету и сцепил пальцы в замок. — Присаживайтесь. У меня есть план.       Даниэль, Чонгук, Ёнджун и Чимин расселись на стульях перед столом детектива. Чонгук сел справа от Даниэль, Ёнджун — слева, а Чимин устроился на подоконнике, рядом с пепельницей, и тут же поморщился от запаха табака. В кабинете повисла напряженная тишина, нарушаемая только гулом компьютера и тихим потрескиванием лампы дневного света под потолком.       — Я изучил письма, — начал Мин, и его голос звучал ровно, деловито, — сопоставил их с показаниями свидетелей, с записями камер видеонаблюдения и с результатами вскрытия мистера Скотта. Могу сказать с уверенностью: мы имеем дело с классическим сталкером-собственником. Он умен, осторожен и терпелив. Не оставляет следов. Знает, где вы живете, с кем общаетесь, куда ходите. Он — не случайный прохожий, а кто-то из вашего окружения. — Детектив обвел глазами сидящих перед ним молодых людей. — И единственный способ выманить его — использовать вас, мисс Хейз, в качестве приманки. Но операция будет опасной. Я не стану скрывать: если что-то пойдет не так, вы окажетесь лицом к лицу с убийцей.       Даниэль сглотнула и выпрямилась на стуле. Ее пальцы, сжимающие подлокотники, побелели, но голос, когда она заговорила, был твердым:       — Я готова. Рассказывайте.       Детектив Мин обвел собравшихся долгим, изучающим взглядом, словно оценивая, насколько каждый из них готов к тому, что он собирался сказать. Затем снова склонился над картой, и его палец — длинный, с аккуратно подстриженным ногтем — уперся в красную отметку в самом центре Клэрмонта.       — Парк, — произнес он, и его голос прозвучал буднично, почти лениво, но в этой будничности чувствовалась сталь. — Тот самый парк, где вы сидели вчера вечером, мисс Хейз. И тот самый переулок, где вы услышали его шепот. Это его территория. Он знает ее, чувствует себя там в безопасности. И именно там мы его возьмем.       Он выпрямился и оперся ладонями о край стола, нависая над картой.       — План таков. Сегодня вечером, ближе к полуночи, вы, мисс Хейз, снова пойдете в этот парк. Одна. Вы будете идти от главного входа по центральной аллее — медленно, не оглядываясь, так, словно вы просто вышли прогуляться. Вам нельзя показывать страх. Нельзя показывать, что вы ждете ловушки. Вы должны выглядеть естественно. Уязвимо, одиноко. — Детектив Мин сделал паузу, и его глаза встретились с взглядом Даниэль. — Это самое трудное — выглядеть одинокой, когда ты знаешь, что вокруг тебя целая армия. Но вы справитесь.       Хейз сглотнула и кивнула. Сердце билось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно.       — Вокруг парка, — продолжал Мин, и его палец заскользил по карте, указывая на маленькие крестики, нанесенные простым карандашом, — будут рассредоточены мои люди. Они будут одеты как обычные прохожие, в гражданском. Кто-то — как запоздалый бегун, кто-то — как парочка, которая вышла подышать воздухом. Они будут вооружены и будут на связи друг с другом. Как только сталкер приблизится к вам, как только вы подадите условный сигнал — мы берем его.       — Какой сигнал? — спросил Чонгук, и его голос прозвучал ниже обычного, выдавая напряжение.       Мин достал из кармана небольшой черный брелок — миниатюрное устройство, похожее на автомобильную сигнализацию.       — Тревожная кнопка. Незаметная, можно держать в ладони или в кармане. Как только вы нажмете ее — через пятнадцать секунд мы будем рядом.       Он положил кнопку на стол, и та тихо звякнула о деревянную столешницу. Даниэль смотрела на нее как на спасательный круг.       — Но есть одна проблема, — добавил Мин и выпрямился. Его лицо стало еще серезнее. — Этот сталкер не глуп. Он знает, что вы были у меня, знает, что письма у полиции. Он может ожидать засады. Поэтому мы должны сделать так, чтобы наш план выглядел не как план, а как стечение обстоятельств. Вы пойдете в парк не одна — сначала вас будут провожать. Но в какой-то момент ваши друзья уйдут, и вы останетесь одни.       — Мы? — переспросил Чимин, отталкиваясь от подоконника. — Я участвую. Пожалуйста, скажите, что я участвую.       — Участвуете, — кивнул Мин. — Все вы. Но не в качестве охраны. Вы — часть декорации. Часть представления, которое убедит сталкера, что сегодня он может подойти к ней. Чонгук и Ёнджун проводят мисс Хейз до парка. Они попрощаются с ней на глазах у всех и уйдут, громко говоря о том, что им нужно по делам. Это создаст иллюзию, что она осталась без защиты.       — А я? — спросил Чимин.       — А вы, мистер Пак, будете сидеть в кафе через дорогу от парка. У окна. С фотоаппаратом. Вы — журналист, работающий над статьей о ночном городе. Это ваше прикрытие. И заодно — дополнительные глаза. Если заметите что-то подозрительное раньше нас — подадите сигнал по рации. Чимин кивнул, и его глаза загорелись огнем азарта, который всегда появлялся у него в минуты опасности.       — Время полночь, — продолжал Мин. — Место — парк. Приманка — вы, мисс Хейз. Группа захвата — я и четыре моих лучших сотрудника. Оружие — наготове. Связь — через скрытые наушники. Вы будете слышать нас, мы будем слышать вас. Если он появится — вы нажимаете кнопку. Если попытается схватить вас — мы вмешиваемся без сигнала. Если ситуация выйдет из-под контроля... — Юнги замолчал и посмотрел Даниэль прямо в глаза. — Вы бежите. Не думая. Не оглядываясь. Просто бежите.       В кабинете повисла тишина. Чонгук сидел, сжав кулаки, и на его скулах ходили желваки. Ёнджун молча смотрел на карту, и его лицо было бледнее обычного. Чимин перестал улыбаться и теперь выглядел непривычно серьезным.       — Мисс Хейз, — тихо сказал Мин, и его голос, обычно такой резкий и деловой, вдруг прозвучал почти мягко, почти по-человечески. Он смотрел на нее не как детектив на свидетеля, а как человек, который повидал слишком много жертв и слишком мало победителей. — Вы можете отказаться. Это ваше право. Никто не осудит вас. Я не осужу. Ваши друзья не осудят. Если вы не готовы — мы найдем другой способ.       Даниэль взяла со стола черный брелок. Он был холодным — металл еще хранил прохладу декабрьского утра, — и тяжелым в ее ладони. Гораздо тяжелее, чем должен был быть такой маленький предмет. Она сжала его, чувствуя, как кнопка вдавливается в центр ладони, как холод постепенно сменяется теплом от кожи. Этот брелок был не просто устройством, а был единственной ниточкой, которая связывала ее с безопасностью в том темном парке, где окажется через несколько часов.       Она подняла глаза на детектива, и в взгляде больше не было страха. Только решимость.        — Я согласна.       Слова упали в тишину кабинета, как камень в воду, — весомо, окончательно, бесповоротно. Чонгук выдохнул — резко, словно все это время не дышал. Ёнджун опустил голову и сжал переносицу пальцами, но ничего не сказал. Чимин тихо присвистнул, и в этом свисте смешались удивление, тревога и искреннее восхищение.       — Хорошо, — кивнул детектив Мин, и его голос снова стал деловым, собранным. — Тогда в полночь осуществляем наш продуманный план. — Он обвел глазами карту и удовлетворенно кивнул. — Мы прибудем в парк гораздо раньше. Мои люди займут позиции за час до вашего появления. Вас никто не увидит — они умеют сливаться с окружением. Когда вы войдете в парк, все уже будет наготове.       Даниэль кивнула, все еще сжимая брелок в ладони, и вдруг нахмурилась. Мысль, которая зрела в голове с самого начала разговора, наконец оформилась в слова:       — У меня вопрос, — задумалась Хейз, и голос прозвучал негромко, но твердо. Она оторвала взгляд от брелока и посмотрела на детектива. — Если сталкер все это время не появлялся, всегда наблюдал издалека, то каков шанс, что сегодня он просто так явится?       Она перевела взгляд с Мина на Чонгука, потом на Ёнджуна, потом на Чимина. В глазах читалась не тревога, а холодный, аналитический расчет.       — Он осторожен, выжидал больше года. Зачем ему рисковать сейчас, когда он знает, что я была в полиции? – спросила Хейз.        Мин чуть усмехнулся — не весело, а скорее уважительно, словно оценил ход мыслей.       — Хороший вопрос, мисс Хейз. И у меня есть на него ответ. — Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Сталкер-собственник, как ваш, действует по определенной схеме. Поначалу держится на расстоянии. Наблюдает. Пишет письма. Ждет ответа. Но рано или поздно наступает момент, когда он перестает ждать. Этот момент — переломный. И обычно он наступает тогда, когда жертва ускользает.       — Ускользает? — переспросил Чимин, подавшись вперёд.       — Именно, — кивнул Мин. — До недавнего времени вы, мисс Хейз, были для него «безопасной» жертвой. Вы жили одна, в общежитии, с предсказуемым расписанием. Вы не давали ему ответа, но и не пытались сбежать. А теперь все изменилось. — Он обвел взглядом собравшихся. — Вы переехали из общежития, теперь живете в доме, куда ему не пробраться, окружили себя людьми, которые вас защищают, передали письма в полицию. Для сталкера это сигнал: он теряет вас. И именно это заставит его действовать.       — Он больше не может ждать, — добавил Чонгук, и его голос прозвучал мрачно. — Этот ублюдок понимает, что если не сделает шаг сейчас, то потеряет ее навсегда.       — Верно, — подтвердил Мин. — Именно поэтому операция назначена на сегодня. У нас есть небольшое окно, пока он в отчаянии. Пока его желание вернуть вас перевешивает осторожность. Именно поэтому мы должны действовать сейчас.       Даниэль медленно кивнула. Объяснение имело смысл. Логичный, холодный, пугающий смысл. Сталкер, который так долго прятался в тени, теперь будет вынужден выйти на свет. Потому что Хейз перестала быть удобной жертвой, она начала сопротивляться. И сегодня ночью он либо попытается вернуть — либо потеряет навсегда.       — Значит, в полночь, — сказала Даниэль, и голос прозвучал так спокойно, будто она подтверждала время встречи в кафе, а не смертельно опасной засады.       — В полночь, — кивнул Мин. — А пока — отдыхайте. Набирайтесь сил. И помните: страх — это нормально. Главное — не дать ему управлять вами.       Даниэль разжала ладонь и посмотрела на черный брелок. Маленький кусочек пластика и металла. Ее единственная связь со спасением в том темном парке, где она окажется через несколько часов. Она убрала его в карман куртки и поднялась со стула.       — Увидимся в парке, детектив.       — Удачи, ребята, — кивнул Юнги и, чуть помедлив, добавил тише: — И будьте осторожны. Все вы. Это не учебная тревога и не симуляция. Если что-то пойдет не так — сразу отступайте. Жизнь важнее любого задержания.       В его голосе, обычно сухом и деловом, проскользнула едва заметная нотка — не то беспокойства, не то чего-то еще, более глубокого. Он проводил их взглядом до двери, и Даниэль, обернувшись на мгновение, увидела, как детектив снова склонился над картой, потирая уставшие глаза. Он не спал, работал над этим планом всю ночь. И теперь ставка была сделана.       Они вышли из кабинета и направились по длинному коридору к выходу. Шаги гулко отдавались от стен, и в этой гулкой тишине каждый из них думал о своем. Даниэль сжимала брелок в кармане куртки, чувствуя, как холодный металл постепенно согревается от ее ладони. Эта маленькая кнопка была ее единственной связью с безопасностью.        Чонгук шагал справа, и его лицо было сосредоточенным, мрачным, но решительным. Он не говорил ни слова, но Даниэль чувствовала его поддержку каждой клеточкой тела. Его плечо почти касалось ее, и от этого становилось немного легче. Ёнджун шел слева, засунув руки в карманы куртки и глядя прямо перед собой, и только желваки на его скулах выдавали, насколько сильно он напряжен. Чимин замыкал их маленькую процессию, и его молчание — непривычное, неестественное для него, — говорило громче любых слов.       Когда они вышли на улицу, морозный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Парк, где через несколько часов развернутся события, был где-то там, за кварталами, заснеженный и тихий. Даниэль посмотрела в ту сторону и глубоко вздохнула, чувствуя, как холод заполняет легкие.       — До полуночи еще есть время, — сказала Хейз, и голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Нужно поесть, отдохнуть. И... — она повернулась к своим защитникам, и на губах промелькнула слабая, но искренняя улыбка, — Спасибо вам. За все. За то, что вы со мной.       Чонгук ничего не ответил — просто чуть сжал плечо девушки, и этого было достаточно. Ёнджун коротко кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то многогранное. А Чимин вдруг хлопнул в ладоши, разряжая напряжение.       — Так, Дани, — заявил Пак, и в его голос вернулись привычные шутливые нотки. — План такой: мы едем домой, я готовлю свой фирменный ужин, ты съедаешь все до последней крошки, а потом — действуем. Если этот псих думает, что может запугать мою подругу, пусть готовится к разочарованию. У нас тут целая армия.       Даниэль усмехнулась и, не удержавшись, легонько пихнула его в плечо. Они двинулись к машине Чонгука, и снег хрустел под их ногами, а изо рта вырывались облачка пара. Вечер обещал быть долгим. 

***

      Время полночь. Город замер в тихом, морозном ожидании, укутанный в белое покрывало снега. Улицы Клэрмонта были пустынны и безмолвны, лишь редкие фонари отбрасывали на тротуары дрожащие золотистые круги света, да где-то вдалеке, с главной площади, доносился едва слышный перезвон рождественских колокольчиков. Витрины магазинов, украшенные гирляндами и еловыми ветками, мягко светились в темноте, и от этого город казался сошедшим с праздничной открытки — красивым, умиротворенным, почти волшебным.       Чонгук, Ёнджун и Даниэль вышли из дома за полчаса до назначенного времени. Они не поехали на машине — по плану им нужно было идти пешком, медленно, неспешно, словно трое друзей решили прогуляться перед сном, наслаждаясь предрождественской атмосферой городской ночи. Снег мягко хрустел под их ногами, и этот ритмичный звук — был единственным, что нарушало тишину спящих улиц. Изо рта вырывались облачка пара, и они смешивались с морозным воздухом, растворяясь в темноте.       Чимин ушел еще раньше — за час до назначенного срока. Он отправился к себе домой, чтобы переодеться, взять фотоаппарат и выйти уже оттуда, создавая видимость, что — просто журналист, работающий над статьей о ночном городе. Никто не должен был заподозрить, что Пак — часть операции. Никто не должен был увидеть, как он выходит из дома Чонгука вместе с остальными.       Даниэль шла между Чонгуком и Ёнджуном, и их присутствие с двух сторон давало ей чувство защищенности. Чонгук молчал, но его молчание было красноречивее слов: он был собран, сосредоточен, и лишь иногда, когда их плечи соприкасались, Даниэль чувствовала, как чон чуть напрягается, словно готовый в любой момент заслонить ее собой. Ёнджун, напротив, пытался поддерживать легкую беседу — рассказывал что-то о рождественских ярмарках, о том, как в детстве они с Даниэль лепили снеговиков во дворе, — но его голос звучал чуть более напряженно, чем обычно, а взгляд то и дело скользил по темным переулкам и подворотням.       — Помнишь, — говорил Чхве, и его дыхание превращалось в облачко пара. — Как ты слепила снеговика с кривой морковкой, а он упал через час, потому что был слишком худым? Ты тогда так расстроилась, что я побежал к себе за второй морковкой, и мы слепили нового, уже вдвоем.       — Помню, — улыбнулась Даниэль, и эта улыбка вышла немного грустной. — Мама тогда сказала, что настоящие снеговики не падают, потому что их строят с любовью.       На мгновение повисла тишина. Ёнджун хотел что-то добавить, но осекся и просто кивнул.       Улицы становились все более пустынными по мере того, как они приближались к парку. Дома здесь стояли реже, деревья — выше и темнее, а свет фонарей казался более тусклым, словно даже он не решался проникать в это место. Даниэль сглотнула, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Хейз знала, что где-то там, в тенях, уже рассредоточены люди детектива Мина. Знала, что Чимин уже сидит в кафе через дорогу, делая вид, что настраивает объектив. Знала, что Юнги где-то рядом, возможно — ближе, чем она думает. Но все равно, когда они подошли к главному входу в парк — двум высоким кованым аркам, увитым гирляндами, которые сейчас не горели, — у нее внутри все сжалось.       — Ну что, — сказал Чонгук и остановился. Его голос прозвучал громче, чем требовалось, — так, чтобы его мог услышать кто-то, прячущийся в тенях. — Мы дойдем с тобой до фонтана, а потом нам с Ёнджуном нужно будет идти. У нас еще дела. Ты же знаешь — курсовые, зачеты.       — Да, конечно, — ответила Даниэль, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Я еще немного погуляю и пойду домой. Тут так красиво ночью.       Ёнджун кивнул и добавил, тоже чуть громче обычного:       — Только не задерживайся сильно. Холодно. И телефон держи при себе.       Они двинулись вглубь парка. Центральная аллея тянулась перед ними — прямая, обсаженная старыми дубами, чьи голые ветви сплетались над головой в причудливый узор. Снег здесь был почти нетронутым, лишь кое-где виднелись цепочки следов птиц. Фонари вдоль аллеи горели тусклым желтым светом, и их отражения дрожали на снегу, создавая иллюзию движения. Где-то вдалеке, в центре парка, виднелся фонтан — сейчас, зимой, он не работал и был покрыт коркой льда, но его мраморные фигуры, припорошенные снегом, выглядели величественно и слегка жутко.       Они дошли до скамейки у фонтана. Чонгук остановился и повернулся к Даниэль. Его лицо было серьезным, но в глазах, когда он смотрел на нее, горело тепло.       — Ладно, бунтарка, — сказал Чон, и его голос дрогнул лишь на мгновение. — Мы пойдем. Ты справишься. Я знаю.       Он чуть помедлил, а затем, прежде чем Хейз успела что-то сказать, быстро притянул ее к себе и обнял — коротко, но крепко. Его руки были теплыми, надежными, и от этого объятия у Даниэль перехватило дыхание. Затем он отпустил ее и отступил на шаг.       — Доброй ночи, — прошептал Чонгук.       Ёнджун, стоявший рядом, тоже шагнул к ней. Он не обнял ее — просто положил ладонь ей на плечо и заглянул в глаза.       — Помни, что я рядом, — сказал Чхве тихо, так, чтобы слышала только она. — Даже когда ты меня не видишь рядом.       Даниэль кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она смотрела, как они уходят — две фигуры, удаляющиеся по аллее, — и их шаги, сначала громкие, становились все тише, пока не стихли совсем. Чонгук обернулся один раз, бросил на нее последний взгляд и скрылся за поворотом.       И она осталась одна. Тишина в парке была почти осязаемой. Она обволакивала, давила на уши, заставляла слышать каждый шорох, каждый скрип ветки, каждый далекий звук. Даниэль опустилась на скамейку у фонтана и на мгновение закрыла глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. В правом ухе, скрытый под волосами, тихо потрескивал наушник — связь с детективом Мином. В кармане куртки лежал черный брелок — холодный, тяжелый, успокаивающий. Она сжала его в ладони и открыла глаза.       Пора. Она поднялась со скамейки, поправила шарф и медленно, размеренным шагом, направилась по центральной аллее вглубь парка. Ее фигура, одинокая и хрупкая, была отчетливо видна в свете фонарей. Она шла, не оглядываясь, хотя каждая клеточка ее тела кричала: «Обернись! Посмотри, кто там!» Но она не оборачивалась. А просто шла и ждала.       Прошло минут десять. Даниэль продолжала ходить по аллее — медленно, размеренно, стараясь, чтобы ее шаги звучали беззаботно. Но внутри все было натянуто как струна. Каждый шорох ветвей, каждый скрип снега под собственными ногами заставлял ее вздрагивать. Фонари горели тускло, и их свет едва пробивался сквозь густые ветви старых дубов, оставляя на снегу длинные, дрожащие тени. Тишина в парке стояла такая, что было слышно, как где-то вдалеке, за квартал, проехала одинокая машина.       И вдруг — телефон. Вибрирующий сигнал разорвал тишину, как выстрел. Даниэль вздрогнула и замерла на месте, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться где-то в горле. Она вынула телефон из кармана дубленки — пальцы дрожали, и ей пришлось дважды провести по экрану, чтобы ответить на звонок. На дисплее высветился незнакомый номер — длинный, начинающийся с незнакомого кода, словно звонили откуда-то издалека. Или использовали одноразовый телефон.       Она ответила и, вспомнив инструкцию детектива Мина, поставила звонок на громкую связь.       — Миледи, — раздался голос на другом конце, и от этого голоса у Даниэль кровь застыла в жилах.       Он был таким же, как в переулке, — вкрадчивым, обволакивающим, почти ласковым. В нем была странная, неестественная нежность, смешанная с чем-то темным, угрожающим. Сталкер растягивал слова, смаковал их, словно наслаждался каждым звуком. И этот шепот, этот проклятый шепот, который преследовал ее в кошмарах, теперь звучал не из темноты, а звучал прямо у нее в руке.       — Зачем ты меня так расстраиваешь?       Сердце Даниэль пропустило удар. Затем еще один. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, и ей пришлось опереться о ближайшее дерево, чтобы не упасть. Кора была холодной и шершавой под ее ладонью, и это единственное, что удерживало в реальности. Он был здесь. Не в парке — но знал. Знал, что она здесь.        — Кто ты? — спросила Хейз, и голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри все дрожало.       — Почему ты так жестоко поступаешь со мной? — продолжил голос, игнорируя ее вопрос. В нем звучала обида — настоящая, глубокая, как у ребенка, которого незаслуженно наказали. — Я все это время был милостив к тебе. Не трогал твоих друзей, потому что не хотел видеть твоих слез. Ты даже не представляешь, сколько раз я мог причинить им боль, но не стал. Ради тебя. Только ради тебя.       Он замолчал на мгновение, и в этой паузе Даниэль услышала его дыхание — тяжелое, неровное, словно он сам едва сдерживал эмоции.       — Но сейчас ты решила устроить мне засаду? — в его голосе прорезалась сталь. — Миледи, ты совершила глубочайшую ошибку, позвав сюда детектива со своими людьми. Думаешь, я настолько глуп? Я знаю, где они. Знаю, где этот журналист с фотоаппаратом в кафе. Знаю, где твой мотоциклист, который так нагло обнимал тебя у фонтана. И знаю, где твой друг детства, который сейчас стоит за деревьями и делает вид, что ушел.       Даниэль замерла. Ее пальцы, сжимающие телефон, побелели. Он знал все. Каждую деталь их плана. Каждое движение. Каждого человека.       — Я вытерпел, когда ты переехала к другому мужчине, — продолжал голос, и в нем зазвучала горечь, смешанная с яростью. — Видел, как ты улыбаешься ему. Смеешься. Видел, как вы устроили вечеринку на кухне в час ночи и не позвали меня. Моя миледи, моя драгоценная — ты принадлежишь мне, а не ему. Ты моя. И только моя.       Сталкер сделал паузу, и в этой паузе Даниэль услышала, как в наушнике тихо, едва слышно, Мин произнес: «Пытаемся отследить. Держите его на линии».       — Ты не оставила мне выбора, — произнес голос, и теперь в нем не было ни нежности, ни обиды — только холодная, расчетливая ярость, от которой у Даниэль волосы на затылке встали дыбом. — Я буду уничтожать тебя. Причинять столько боли, сколько ты причинила мне. Смерть Чейза была первой, но не единственной. Ты еще пожалеешь, миледи. Ты будешь умолять меня остановиться. Но я не остановлюсь. Никогда. Звонок оборвался. Короткие гудки — монотонные, безжалостные — заполнили тишину парка.       Руки девушки задрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул из пальцев. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Ее колени подогнулись, и она медленно опустилась на корточки прямо в снег, чувствуя, как холод прожигает джинсы. В ушах все еще звучал этот голос — вкрадчивый, нежный, угрожающий. «Смерть Чейза была первой, но не единственной». Он угрожал ее друзьям. Чонгуку. Ёнджуну. Чимину. Тэхену. Всем, кто был ей дорог. И сталкер знал о засаде с самого начала.       — Мисс Хейз! — раздался в наушнике голос Мина, резкий, встревоженный. — Мисс Хейз, вы меня слышите? Ответьте!       — Я... я здесь, — прошептала Даниэль, с трудом разлепив губы. Слова давались с трудом, будто горло сдавило ледяной рукой. — Вы... вы отследили звонок?       — Не успели, — глухо ответил Мин после короткой паузы. — Одноразовый телефон, шифрование. Он умнее, чем я думал. — В его голосе прозвучала с трудом сдерживаемая ярость. — Операция отменяется.        Хейз сделала несколько нетвердых шагов к выходу из парка, когда увидела, как к ней со всех ног бегут ее друзья. Чонгук мчался первым — он, видимо, сорвался с места еще до того, как Мин объявил отбой операции, и теперь его лицо, обычно такое спокойное, было искажено тревогой. Чимин бежал следом, перепрыгивая через сугробы, и его фотоаппарат болтался на шее, забытый и ненужный. А Ёнджун появился с другой стороны, из-за деревьев, где, по плану, должен был ждать сигнала, — и бросился к ней быстрее всех.       Чхве добежал первым. Он обнял девушку, видя, в каком она состоянии — бледная, дрожащая, с расширенными от ужаса зрачками, — и прижал к себе, словно пытался закрыть собой от всего мира. Его руки сомкнулись у нее на спине, крепко, надежно, и от этого объятия — такого знакомого, такого родного с детства, — у Даниэль перехватило дыхание.       Она уткнулась ему в грудь, продолжая дрожать всем телом. Ее пальцы вцепились в его куртку с такой силой, что побелели костяшки, но девушка не замечала этого. Ни слез, ничего не было — только животный страх. Тот самый, первобытный, который приходит, когда ты понимаешь: хищник рядом. Он смотрит, знает. И не остановится.       Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах все еще звучал этот голос — вкрадчивый, обволакивающий, полный яда. «Я буду уничтожать тебя. Причинять столько боли, сколько ты причинила мне». Она слышала его так отчетливо, словно он все еще шептал ей прямо в ухо, и от этого ее тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь.       — Тише, тише, — прошептал Ёнджун, и его голос прозвучал глухо, но успокаивающе. Парень гладил по спине — медленно, ритмично, — и от этого простого жеста, знакомого с детства, ей становилось чуть легче. — Мы здесь. Мы рядом. Ты в безопасности.       Чонгук подбежал через несколько секунд и замер в шаге от них. Его глаза, темные и встревоженные, метались между Даниэль и Ёнджуном. Он явно хотел подойти, обнять ее, забрать у Чхве, но что-то остановило его — может быть, выражение лица Ёнджуна, может быть, то, как сильно Даниэль вцепилась в него. Чон просто стоял рядом, сжимая кулаки, и его дыхание было таким же тяжелым, как у нее.       Чимин подоспел последним. Он запыхался, его щеки раскраснелись от бега, а волосы, как всегда, торчали в разные стороны. Увидев Даниэль — бледную, дрожащую, прижатую к груди Ёнджуна, — он остановился и тихо выругался сквозь зубы.       — Что... что он сказал? — спросил Пак, и его голос прозвучал на удивление тихо, почти шепотом.       Но Даниэль не могла ответить. Она просто стояла, прижимаясь к Ёнджуну, и дрожала, не в силах произнести ни слова. Где-то на периферии сознания слышала, как Мин в наушнике отдает команды своим людям, как по рации трещат голоса, но все это было где-то далеко, неважно. Важным был только этот момент: теплые руки друга, его сердцебиение, которое она чувствовала через куртку, и тихий голос, который обещал: «Ты не одна».       — Он знает, — прошептала Хейз наконец, и голос прозвучал так глухо и безжизненно, что Чонгук вздрогнул. — Он знает про засаду. Про Мина. Про всех нас. Сказал... сказал, что смерть Чейза была первой, но не единственной. Он угрожал вам. Всем вам.       Ёнджун чуть сильнее прижал к себе и, опустив голову, прошептал ей в волосы:       — Пусть угрожает. Мы справимся. Мы всегда справлялись.       Чонгук, стоявший рядом, наконец сделал шаг вперед и положил ладонь ей на плечо. Его пальцы были холодными с мороза, но прикосновение — твердым и уверенным.       — Мы не дадим ему до тебя добраться, — сказал Чон, и в голосе прозвучала сталь. — Клянусь. Он ответит за все.       Из темноты показался детектив Мин. Его лицо было мрачнее тучи, а в руке он все еще сжимал рацию.       — Уходим, — приказал Юнги. — Все. Немедленно. Он где-то рядом, и знает каждое наше движение. Мисс Хейз, вы как?       Даниэль оторвалась от груди Ёнджуна и подняла глаза на детектива. Ее лицо было бледным, но взгляд — ясным. Страх все еще жил внутри, но теперь рядом с ним горел другой огонь, ярость, холодная, непреклонная.       — Я в порядке, — ответила Хейз, и сама почти поверила в это. — Но мы должны придумать новый план. Потому что этот — провалился. Он умнее, чем мы думали. И только что объявил нам войну.       — Сейчас езжайте домой, заприте все двери и еще, — проговорил Юнги, и его голос, обычно такой сухой и деловой, сейчас звучал почти отечески. Он вынул из внутреннего кармана пальто небольшой листок — клочок бумаги, на котором размашистым, но аккуратным почерком был написан номер телефона. — Мой личный номер. Звоните в любое время. Я серьезно — если услышите шорох, если покажется, что кто-то за окном, если просто не сможете уснуть от страха. Я отвечу.       Даниэль протянула руку и взяла листок. Ее пальцы еще дрожали, и бумага едва заметно трепетала в ладони. Она засунула его в карман дубленки — глубоко, на самое дно, где уже лежал черный брелок, который ей не пришлось использовать.       — Спасибо вам, — кивнула Хейз, и ее голос прозвучал тихо, но искренне. В этих двух словах было больше благодарности, чем в длинных речах. Она знала, что детектив Мин рисковал всем — своей репутацией, своими людьми, своей карьерой, — чтобы помочь ей. И даже если операция провалилась, он все еще был здесь, на ее стороне.       — Вы большая молодец, — продолжал Мин, и его глаза, обычно такие колючие и непроницаемые, смягчились. Он смотрел на нее не как на свидетеля, не как на жертву — а как на человека, который только что прошел через ад и не сломался. — То, что вы там сделали, — отвечать ему, держать его на линии, не потерять самообладание, — это было чертовски смело. Сейчас вам нужно успокоиться и отдохнуть. Ваши друзья будут рядом с вами.       — Да, — прошептала Даниэль, смотря куда-то в сторону, в темноту парка, где горели тусклые фонари и где, возможно, все еще прятался он.       Хейз не видела ничего конкретного — только снег, только тени, — но взгляд был прикован к этой темноте, словно надеялась разглядеть там ответы. Словно она хотела увидеть его лицо. Словно она бросала ему безмолвный вызов. «Ты думаешь, что сломал меня? Ты ошибаешься». Чонгук, заметив этот взгляд, мягко взял за плечи и развернул к себе.       — Поехали домой, — сказал он тихо, но настойчиво. — Хватит на сегодня. Ты сделала все, что могла. Теперь наша очередь.       Ёнджун, стоявший рядом, подошел и молча встал с другой стороны, заслоняя ее от парка своей широкой спиной. Чимин, который до этого напряженно молчал, вдруг встрепенулся и, пытаясь разрядить обстановку, неловко пошутил:       — Я, кстати, так и не сделал ни одного снимка. Редактор меня убьет. Но если этому психу нужна статья — пусть пишет сам. У меня теперь творческий кризис.       Даниэль невольно хмыкнула — слабо, почти незаметно, но все же. Чимин улыбнулся краешком губ и подмигнул ей.       — Вот так-то лучше. А теперь — домой. У меня там осталось печенье, и я намерен его съесть. Все, что есть в доме Чонгука. До последней крошки.       Мин проводил их до выхода из парка и, прежде чем раствориться в темноте, еще раз повторил:       — Звоните. В любое время. И помните — он хочет, чтобы вы боялись. Не дайте ему этого.       Даниэль кивнула и, окруженная своими защитниками, направилась к дому. Ночь еще не закончилась, но где-то глубоко внутри, под слоями страха и усталости, уже зарождалась новая решимость. Она не знала, каким будет их следующий шаг. Но знала одно: больше не будет бояться и встретится со своим страхом лицом к лицу. 

***

      Даниэль сидела за столом в своей новой комнате, за окнами которой уже давно сгустилась ночь. Дом Чонгука затих: Чимин, вымотанный до предела, уснул на диване в гостиной, даже не дойдя до гостевой спальни. Ёнджун, сославшись на головную боль, ушел к себе в общежитие, пообещав вернуться утром. А сам Чонгук, после долгого молчаливого разговора взглядами, тихо прикрыл дверь в свою комнату, оставив ей пространство, которое она просила. В доме воцарилась особенная, глубокая тишина, какая бывает только под утро, когда даже ветер за окном стихает.       Перед ней, освещая клавиатуру мягким голубоватым светом, стоял раскрытый ноутбук. На экране был открыт текстовый документ — почти пустой, если не считать заголовка, набранного капслоком: «ДЕЛО МИЛЕДИ». Курсор мерно мигал на пустой строке, словно терпеливо ждал, когда она соберется с мыслями. Даниэль поджала под себя ноги, укуталась в плед, но холод все равно пробирался под кожу внутренний холод, который не прогонишь никаким одеялом. Она глубоко вздохнула и положила пальцы на клавиатуру.       Первая строчка далась с трудом. Затем вторая. Затем слова полились быстрее, словно выпускала на свободу то, что копилось внутри долгие месяцы. Хейз писала не для кого-то — писала для себя. Чтобы разложить хаос по полочкам. Чтобы превратить расплывчатый кошмар в нечто осязаемое, что можно изучить, измерить, а значит — победить.       «Голос, — напечатала Даниэль и на мгновение остановилась, прикрыв глаза. Перед ней снова возник тот темный переулок: снег, фонарь, ее собственное дыхание, вырывающееся из груди белыми облачками, и этот шепот — отовсюду и ниоткуда. Она поежилась и продолжила: — Низкий, вкрадчивый. Присвист на шипящих. Говорит медленно, смакует слова. В нем нет агрессии в привычном смысле — скорее, ласка, которая пугает больше, чем прямая угроза. Он не кричит. Он нашептывает. И от этого его слова проникают глубже, остаются внутри надолго. Интонации собственнические: «моя», «принадлежишь», «миледи». Это не просто обращение. Это клеймо. Он использует его как маркер своей власти».       Она перевела дух и перешла к следующему пункту.       «Манера поведения. Он не импульсивен. В отличие от многих сталкеров, которые быстро переходят от писем к действиям, этот ждал больше года. Терпеливо. Методично. Сталкер наблюдал, собирал информацию, изучал мои привычки. Знает обо мне все: где я живу, с кем общаюсь, когда выхожу из дома. Его письма становились все более детальными — упоминал, во что я была одета в конкретный день, с кем сидела на лекции, куда ходила вечером. Это говорит о систематическом наблюдении. Он тратит на это время. Делает регулярно. Умен и осторожен — ни разу не попал в поле зрения камер, не оставил отпечатков на конвертах. Он знает о полицейских процедурах. Сегодня легко вычислил засаду — значит, либо профессионал, либо очень внимательный человек с отличной интуицией».       Пальцы зависли над клавиатурой. Даниэль перечитала написанное, и ее передернуло. Хейз писала о человеке, который где-то там, в темноте, возможно, прямо сейчас думает о ней. Она представила, как он сидит в своей комнате — где бы ни находилась, — и, возможно, тоже что-то пишет. Может быть, новое письмо. Может быть, план следующего шага. Эта мысль была невыносимой, но девушка заставила себя продолжить.       «Ловкость. Чейз был убит быстро и чисто. Передозировка веществом, которое ему вкололи насильно. Это требует навыка. Либо медицинского образования, либо опыта. Он знает, как обращаться с иглой, знает смертельную дозировку. Возможно, у него есть доступ к препаратам. Возможно, он работает в сфере, связанной с медициной, или имеет знакомых, которые могут достать такие вещества. Кроме того, сумел подобраться к Чейзу незаметно, на глазах у Элизы, которая была рядом. Это говорит о его способности оставаться невидимым. Сталкер не просто прячется — умеет сливаться с окружением. Никто не замечает его, пока он сам не захочет, чтобы его заметили».       Даниэль на мгновение остановилась и подняла глаза к потолку, пытаясь собраться с мыслями. За окном ветер качнул ветку старого дуба, и тень на стене вздрогнула — девушка вздрогнула вместе с ней, но тут же взяла себя в руки. Она была в безопасности. Дом был заперт. Сигнализация включена. Чонгук и Чимин — в соседних комнатах. Хейз не одна.       «Ум, — напечатала девушка и глубоко вздохнула. — Он умнее, чем можно предположить. Манипулятор. Его звонок сегодня — это не просто угроза, а послание. Сталкер хотел показать, что контролирует ситуацию даже тогда, когда кажется, что контроль у нас. Этот человек знал о засаде заранее, где находятся люди Мина, где сидит Чимин с фотоаппаратом, где прячется Ёнджун. Он либо имеет доступ к полицейской информации, либо его способность к наблюдению выходит далеко за рамки обычного. Он не просто следит за мной — следит за всеми, кто со мной связан. Всегда на шаг впереди. Но это не значит, что сталкер непобедим. У него есть слабость — я. Его одержимость мной делает его уязвимым, ревнует, злится, теряет контроль, когда чувствует, что я ускользаю». Хейз остановилась. Именно это и произошло сегодня. Он был в ярости, угрожал. И в этой смести чувств — его слабость. Если бы сталкер оставался холодным и расчетливым, его было бы гораздо труднее поймать. Но он сорвался, позвонил и выдал себя.       Даниэль откинулась на спинку стула и потерла уставшие глаза. На часах было почти четыре утра, но спать не хотелось совершенно. Она встала из-за стола, подошла к окну и чуть отодвинула штору. Двор перед домом был пуст и тих. Старый дуб стоял неподвижно, и его ветви, покрытые инеем, серебрились в лунном свете. Никаких теней. Никаких наблюдателей. Только мирная, безмолвная ночь. Хейз опустила штору и вернулась к столу.        Даниэль опустилась на стул перед ноутбуком и обхватила голову руками. В висках пульсировала тупая, ноющая боль — верный спутник бессонной ночи и пережитого страха. На экране все еще горел открытый документ с записями, но теперь ей казалось, что все эти слова — лишь попытка ухватиться за воздух. Она прокручивала в голове события последних дней, и вдруг, словно вспышка молнии, осенило.       — Сталкер — это человек, которого я знаю, — прошептала Хейз, усаживаясь глубже в кресло и подтягивая колени к груди.        Голос прозвучал глухо, почти безжизненно, но в нем слышалась холодная логика, которая всегда помогала ей в трудные минуты. Она смотрела в одну точку — на темный экран телефона, который лежал рядом с ноутбуком, — и слова сами срывались с губ, словно разговаривала не с собой, а с невидимым собеседником.       — Он знает меня. Знает мои привычки, мое расписание, моих друзей. Знал, куда я пойду, где буду стоять, с кем разговаривать. Сталкер не просто следит за мной — часть моей жизни. Где-то рядом, и я видела его лицо сотни раз, даже не подозревая, кто скрывается за этой маской.       Хейз замолчала и подняла глаза к потолку, пытаясь собрать разрозненные мысли в единую картину. Комната тонула в полумраке, только настольная лампа отбрасывала желтый круг света на столешницу, и в этом круге плясали пылинки — крошечные, невесомые. В углах комнаты сгущались тени, и ей вдруг показалось, что одна из них шевельнулась. Девушка вздрогнула, но тут же одернула себя: это просто ветка дуба за окном.       — И он, вероятно, подражает тому самому преступнику из дела шестилетней давности в штате Орегон, — продолжила она, и голос стал тверже. Теперь это был не шепот жертвы, а голос будущего следователя, который анализирует улики. Она снова склонилась над ноутбуком и открыла свои записи. — «Дело Миледи», которое возглавлял сам Ким Намджун. Специальный агент ФБР, лучший профайлер своего поколения. Тот сталкер называл свою жертву «миледи», писал письма, начинающиеся безобидно, а затем переходившие к угрозам. Он убивал людей, которые приближались к его жертве. Почерк почти идентичен — явно изучал то дело. И знает его в деталях.        Она откинулась на спинку стула и провела ладонью по лицу. Кожа казалась сухой и горячей — то ли от усталости, то ли от напряжения, которое не отпускало ее уже несколько часов. Ей было страшно, еще больше пугало другое: чувство полной, абсолютной беспомощности.       — Мы попытались пойти по той же тактике, — прошептала Хейз, и в голосе прозвучала горечь. — Но она оказалась ошибочной. Мин думал, что мы сможем выманить его так же, как Намджун выманил Дэвида Кросса. Но не учел, что мой сталкер умнее. Он знал то дело, изучил его. И не попался в ту же ловушку. Даниэль замолчала и обвела взглядом свои записи — все эти строчки, эти наблюдения, которые теперь казались такими жалкими. Она так старалась быть сильной, старалась мыслить как профессионал. Но реальность оказалась жестокой.       — Против моего сталкера нет совершенно ничего, — произнесла девушка, и голос дрогнул на последнем слове. Она подняла глаза к потолку, словно обращаясь к невидимому судье. — Ни улик. Ни отпечатков. Ни фоторобота. Ни установки голоса — хотя я слышала его дважды, в переулке и по телефону. Ни записи с камер. Ни единой зацепки, которая могла бы привести к нему.       Хейз обхватила себя руками за плечи и слегка покачивалась вперед-назад — привычка, оставшаяся с детства, когда ей было страшно или одиноко. В комнате было тихо, только часы на стене мерно тикали, отсчитывая минуты.        — Он как призрак, — продолжала она уже тише, почти шепотом. — Он видит все, знает. А мы не знаем о нем ничего. Ни имени. Ни лица. Ни возраста. Только этот голос... этот проклятый голос, который я не смогу забыть до конца жизни.       Даниэль закрыла глаза и на мгновение позволила себе провалиться в воспоминания. Переулок. Снег. Фонарь. И этот шепот: «Моя дорогая миледи». Затем телефонный звонок сегодня ночью: «Я буду уничтожать тебя». Один и тот же голос. Один и тот же человек. И она — единственная, кто слышал его достаточно близко, чтобы опознать. Но что толку от этого, если нет ни записи, ни экспертизы.       — Но он где-то ошибся, — вдруг сказала Хейз и открыла глаза. Во взгляде промелькнуло что-то новое — не страх, не отчаяние, а упрямая искра, которая всегда загоралась, когда отказывалась сдаваться. — Он где-то прокололся. Может быть, не сейчас. Может быть, не здесь. Но идеальных преступников не бывает. Даже Ким Скоджин говорил это в своих лекциях: каждый оставляет след. Просто мы еще не знаем, где искать.       Тишину комнаты нарушил тихий стук в дверь. Даниэль вздрогнула и обернулась, сердце на мгновение замерло — но это был всего лишь Чонгук. Он стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, одетый в простую серую футболку и спортивные штаны. Его волосы были растрепаны, а под глазами залегли тени — он тоже не спал.       — Я увидел свет под дверью, — сказал Чон тихо, словно извиняясь за вторжение. В его руках дымилась кружка с чаем — тем самым, имбирным, который он теперь заваривал для неё с какой-то особой, почти ритуальной заботой. — Решил, что тебе не помешает.       Даниэль подняла на него уставшие глаза и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной и быстро погасла.       — Спасибо, — прошептала Хейз, принимая кружку. Тепло обожгло замерзшие пальцы, и с наслаждением обхватила керамику обеими ладонями. — Не спится?       — Да, — признался Чонгук и, чуть помедлив, опустился на край ее кровати. Пружины тихо скрипнули под его весом. Он обвел взглядом стол — открытый ноутбук, исписанные листы бумаги, несколько пустых чайных пакетиков на блюдце, — и понимающе кивнул. — Ты анализируешь. Я так и думал. Что надумала? Даниэль повернулась к нему вместе со стулом и, сделав глоток обжигающего чая, рассказала все, к чему пришла за эту бессонную ночь. О том, что сталкер — кто-то из ее окружения, кто-то, кого она знает в лицо. О том, что он подражает «Делу Миледи» шестилетней давности, но учится на ошибках Дэвида Кросса. О том, что их вчерашний план был обречен, потому что преступник ожидал именно таких действий. О том, что против него нет ни улик, ни фоторобота, ни записи голоса — ничего, кроме ее собственных воспоминаний.       Чонгук слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но Даниэль видела, как на его скулах заходили желваки, а пальцы, сжимающие край матраса, побелели. Когда девушка закончила, парень долго молчал, глядя в сторону.       — Значит, он — кто-то из наших, — произнес Чон наконец, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Кто-то, кого мы видим каждый день. Кто-то, кому мы доверяем.       — Да, — прошептала Даниэль и опустила взгляд на кружку. Чай уже почти остыл, но она продолжала сжимать ее, словно ища в ней опору.       — Тогда нам нужно составить список, — сказал Чонгук и, поднявшись с кровати, взял со стола чистый лист бумаги и ручку. — Всех, кто имеет доступ к твоему расписанию. Всех, кто знает, где ты живешь, с кем общаешься, куда ходишь. Всех, кто был на вечеринке Софии. Всех, кто мог слышать твой смех или видеть твою улыбку и... влюбиться в них.       Чон осекся, и в комнате повисла пауза — неловкая, напряженная. Хейз подняла на него глаза и встретилась с его. В этом взгляде было что-то такое, отчего у нее внутри все перевернулось.       — Я не это имел в виду, — быстро сказал Чонгук и отвел глаза. — Просто... мы должны рассматривать всех. Даже тех, кто кажется нам самыми близкими.       — Я знаю, — тихо ответила Даниэль.       Они начали составлять список. Первым в нем оказался, конечно, Чимин — шумный, вездесущий, знающий о ней все. Затем — Ёнджун, друг детства, который был рядом в самые темные моменты ее жизни. Тэхен, с которым познакомилась на первом курсе и который всегда был рядом. Субин, сосед по этажу, тихий и незаметный. Профессор Ким, наставник. Несколько однокурсников, с которыми она пересекалась в библиотеке и столовой. Даже Хейзер — просто потому, что слишком активно интересовалась ее жизнью.       Когда список был готов, Даниэль посмотрела на него и почувствовала, как к горлу подступает ком. Среди этих имен люди, которым она доверяет. Люди, которых она любит. И мысль о том, что один из них — убийца, была невыносимой.       — Мы должны отдать это Мину, — сказала Хейз.       — Отдадим, — кивнул Чон. — Но сначала — отдохни. Ты не спала всю ночь. Я посторожу.       Он поднялся и, прежде чем выйти, остановился у ее стула. Наклонился, осторожно убрал прядь волос с ее лица и, чуть помедлив, коснулся губами ее лба — легко, почти невесомо.       — Ты справишься, бунтарка, — прошептал Чонгук. — Мы справимся. Вместе.       И вышел, притворив за собой дверь. Даниэль осталась одна. Девушка допила остывший чай, выключила ноутбук и, закутавшись в плед, легла поверх покрывала, даже не раздеваясь.        За окном все еще стояла глубокая, непроглядная тьма, какая бывает только зимой, за несколько часов до робкого декабрьского рассвета. Фонари вдоль подъездной аллеи бросали на снег дрожащие золотистые круги, и ветви старого дуба, покрытые инеем, едва заметно покачивались под порывами ночного ветра. Сегодня Даниэль Хейз, будущий агент ФБР, получила новый инструмент. И пусть он был длинным, пусть включал тех, на кого она никогда бы не подумала, — это было лучше, чем ничего. Это было началом новой охоты. И на этот раз девушка не будет приманкой. На этот раз она будет охотником.

***

      Ночь сомкнулась над Клэрмонтом — глухая, беззвездная, какие бывают только в середине декабря. Луна спряталась за тяжелыми облаками, и единственным источником света служил одинокий фонарь в конце переулка, что дрожал и мигал, будто сам боялся того, что происходило в его тусклом свете. Снег, еще недавно чистый и нетронутый, был взрыхлен и перепахан — следы борьбы, глубокие борозды от ботинок, алые капли, что впитались в белую пелену и превратились в бурые, почти черные пятна.       Темная фигура двигалась медленно, но неумолимо. Высокая, облаченная во все черное — плотная куртка с накинутым на голову капюшоном, темные брюки, перчатки, закрывающие руки, и маска, оставляющая лишь узкую прорезь для глаз. Глаз, что горели в темноте нечеловеческим, лихорадочным огнем — холодным и сосредоточенным одновременно. Фигура тащила беззащитное тело парня по обледенелому асфальту, и звук этот — глухой, скребущий, — смешивался с завываниями ветра в пустом переулке. Никто не слышал. Никто не видел. Только снег, равнодушный свидетель, продолжал падать, укрывая следы преступления. Парень лежал без сознания. Его длинные ресницы, что всегда так красиво трепетали, когда он смеялся или рисовал свои бесконечные эскизы, теперь были неподвижны. Лицо, обычно такое живое и выразительное, застыло восковой маской, и лишь запекшаяся кровь на лбу — темная, густая, стекавшая тонкой струйкой к виску и уже успевшая засохнуть, — говорила о том, что он еще жив. Ким Тэхен — художник, мечтатель, друг, который всегда готов прийти на помощь, — теперь беспомощно волочился по снегу, и его пальцы, что еще вчера сжимали кисть, царапали лед в беззвучной, инстинктивной мольбе.       Фигура остановилась на мгновение, переводя дыхание. Из-под маски вырвалось облачко пара — частое, неровное. Человек в черном смотрел на свою жертву, и в его взгляде не было ни жалости, ни сомнения. Только пустота. И где-то в глубине этой пустоты — странное, извращенное удовлетворение. Тэхен был лишь пешкой, средством достижения цели, очередным уроком для той, кто посмела предать.       Он наклонился, подхватил безвольное тело Тэхена и одним резким, отработанным движением закинул его себе на плечо. Тэхен не застонал, не пошевелился — все еще был без сознания, и его руки безжизненно свисали вниз, покачиваясь в такт шагам.       Фигура двинулась прочь из переулка, подальше от тусклого света фонарей, в спасительную темноту, что укрывала улицы спящего Клэрмонта. Снег хрустел под тяжелыми ботинками — мерно, ритмично, словно метроном, отсчитывающий шаги до финала. Он шел не спеша, но и не медлил: каждый шаг был выверен, каждый поворот продуман. Заброшенный завод находился в двадцати милях от города, в пустынной низине у старого русла реки, где даже днем редко появлялись люди, а ночью — тем более. Место, о котором знали лишь те, кто когда-то там работал, и то те уже давно разъехались.       За городской чертой снега стало больше. Здесь не было ни фонарей, ни протоптанных тротуаров — только узкая, занесенная дорога, петляющая между голыми деревьями, да бескрайнее белое поле, что уходило за горизонт и сливалось с черным небом. Ветер здесь дул сильнее, безжалостнее, швыряя в лицо колючую снежную крошку, но фигура даже не прогибалась. Он просто шел вперед, увязая по щиколотку в снегу, и нес на себе тело человека, который имел несчастье оказаться слишком близко к его «миледи». Тэхен был другом, поддержкой, был тем, кто обнимал Даниэль и обещал ей помощь. И за это Ким должен был поплатиться.       Вдали, на фоне серого неба, начали вырисовываться очертания завода — мрачного, приземистого здания с выбитыми окнами и заржавевшими конструкциями, что торчали из снега, словно кости мертвого зверя. Когда-то здесь кипела жизнь, гремели станки, но теперь тишина была полной, абсолютной, нарушаемой лишь воем ветра в пустых пролетах. Фигура приблизилась к массивным металлическим воротам, что давно проржавели, но еще держались на петлях. Свободной рукой отодвинул тяжелую створку — та отозвалась протяжным, душераздирающим скрипом, — и шагнул внутрь, унося Тэхена во тьму.        Внутри завод встретил их ледяным, неподвижным воздухом, пропитанным запахом ржавчины, сырого бетона и старого машинного масла. Здесь было темнее, чем снаружи, — лишь лунный свет, просачиваясь сквозь разбитые окна под самым потолком, рисовал на полу бледные, призрачные квадраты.        Фигура прошла в центральный пролет — огромное помещение с высокими сводами и ржавыми балками, что перекрещивались под потолком, словно ребра гигантского доисторического зверя. Вдоль стен тянулись остатки конвейерных лент, покрытые толстым слоем пыли и птичьего помета, а в углах громоздились кучи металлолома. Посередине, в круге лунного света, стоял ржавый стул — массивный, с высокой спинкой и подлокотниками, когда-то принадлежавший, вероятно, начальнику цеха. Теперь он выглядел как трон в царстве запустения. И этот трон ждал своего гостя.       Не проронив ни звука, фигура сбросила тело Тэхена со своего плеча. Тот рухнул на бетонный пол с глухим, влажным стуком, и его голова безвольно мотнулась в сторону. Кровь на лбу, уже почти засохшая, снова потемнела от выступившей сукровицы. Ресницы парня дрогнули — кажется, Ким начал приходить в себя, — но фигура не дала ему времени. Схватив Тэхена за воротник куртки, сталкер рывком усадил его на стул.       Движения были отработанными, почти механическими. Из кармана куртки появился моток тугих нейлоновых веревок — таких, что не растягиваются и не поддаются зубам. Фигура приступила к делу: сначала — запястья. Он завел руки Тэхена за спинку стула и стянул их так сильно, что веревка впилась в кожу, оставляя багровые следы. Затем — лодыжки. Обмотал их несколько раз вокруг ржавых ножек, фиксируя намертво, и затянул узел с той холодной, бесстрастной точностью, которая говорила об отсутствии всяких сомнений. Последней была грудь — широкая лента веревки окутали Тэхена и спинку стула, прижимая его к холодному металлу так, что каждое движение — даже самое слабое — становилось невозможным.       Тэхен застонал. Его голова дернулась, веки затрепетали, и из груди вырвался хриплый, едва слышный звук — не то стон, не то попытка произнести имя. Фигура замерла на мгновение, склонив голову набок. В прорези маски блеснули глаза — холодные, изучающие, лишенные всякого сочувствия. Затем сталкер развернулся и отошел к ржавому столу, на который заранее положил все необходимое.       Штатив. Камера. Адаптер. Все было приготовлено. Он установил штатив напротив стула — на расстоянии трех метров, так, чтобы в кадр попала вся фигура Тэхена, но не больше. Камера была старой, но надежной — цифровая, с красным индикатором, который загорается, когда включил питание. Сталкер проверил угол, поправил фокус, убедился, что фон — ржавые стены, облупившаяся краска, зияющая пустота разбитых окон — создает нужное впечатление. Потом нажал кнопку записи. Красный огонек замигал.       И сталкер заговорил. Его голос, искаженный маской, прозвучал глухо, но все так же вкрадчиво — тот самый голос, что шептал в переулке, что звучал в телефоне несколько часов назад. Он обратился не к Тэхену. А обратился к той, для кого все это затевалось:       — Дорогая миледи. Ты хотела узнать, кто я? Ты привела своих друзей, своих защитников, своего детектива. Думала, что сможешь обмануть меня. Что ж, миледи, ты ошиблась. И за каждую ошибку кто-то должен платить. Сегодня платит твой друг. Завтра заплатит кто-то еще. Пока ты не поймешь: ты — моя. И только моя.       Он замолчал и повернулся к Тэхену. Тот уже почти пришел в себя — его глаза, затуманенные болью, медленно открывались, пытаясь сфокусироваться на источнике света. Губы дрогнули, силясь что-то произнести, но с них сорвался лишь слабый, едва слышный шепот. Камера продолжала снимать. Сталкер подошел к стулу, взял Тэхена за подбородок и поднял его голову так, чтобы лицо оказалось прямо перед объективом.       — Скажи ей, — произнес он тихо, но властно. — Скажи моей миледи, что ты чувствуешь. Что ты хочешь ей передать.       Тэхен смотрел в объектив невидящим взглядом. Его глаза, всегда такие живые и выразительные, сейчас были полны боли и ужаса. И тогда сталкер рассмеялся — тихо, глухо, и его смех эхом прокатился под сводами завода, заглушая даже стук капающей воды.