Связанные

Солнце. Оно было таким ярким, что Лира зажмурилась, но не могла — это мгновение было слишком дорогим. Мама стояла у плиты, от неё пахло хлебом и лавандой. Она обернулась и улыбнулась. — Лира, детка, пора просыпаться... Голос мамы превратился в высокочастотный писк. Золотистый свет кухни треснул, как стекло, и осыпался чёрными осколками. Лира открыла глаза. Реальность обрушилась болью в висках. Зрение было мутным, всё плыло. Она попыталась пошевелиться — руки и ноги не слушались, скованные тяжестью. Когда зрение сфокусировалось, сердце пропустило удар. Она была пристёгнута кожаными ремнями к металлическому столу, установленному вертикально. Руки разведены в стороны, ноги широко расставлены. Жуткая пародия на «Витрувианского человека». Белое платье медсестры превратилось в грязную тряпку, пропитанную багровыми пятнами. — Нет... нет, пожалуйста... — сорвалось с губ. Она дёрнулась — ремни впились в кожу, причиняя боль. Подвал. Серые стены, сочащиеся влагой. Одна лампа под потолком мигала, предвещая тьму. Рядом — столик с хирургическими инструментами: скальпели, иглы, зажимы. Склянки с мутными жидкостями. Память возвращалась рывками. Её первый день после возвращения в «Маяк». Стажировка, которая должна была стать шансом. Хименес, уволивший её полгода назад. Коридоры, залитые кровью. И тот человек в белом, управляющий реальностью. Паника вспыхнула. Дыхание стало прерывистым. Горло сдавило спазмом, и Лира закричала — отчаянно, громко, переходя на плач. Из тёмного угла отделилась тень. Он вышел молча. Лира замерла. Его серые глаза смотрели в упор. В них не было ярости — бесконечная, мёртвая пустота. Пустота, которая пугала больше любого оскала. Он подошёл почти вплотную. Его движения были неестественно плавными. Он поднял руку — длинные, бледные пальцы коснулись её щеки. Ледяной палец. Не просто холодный — мертвенно-морозный. Лира перестала дышать. Он смахнул слезу с её щеки. Взгляд задержался на её лице. — Каким монстром мы тебя сделаем? — спросил он. Голос был тихим, лишённым эмоций, почти разочарованным. Голос учёного, размышляющего над скучным экспериментом. Он взял скальпель. Сталь блеснула в мигающем свете. Кончик лезвия коснулся её плеча. — Я правда не знаю, что я вам сделала! — выкрикнула Лира. — Пожалуйста... Простите меня! Рука Рувика замерла. Слово «простите» отозвалось эхом. В памяти вспыхнул образ: тот вечер в больнице. Она влетает в него, папка падает, документы рассыпаются по полу. Она не отшатнулась от его бинтов, не назвала его уродом. Она опустилась на колени, собирая бумаги, и предложила кофе. В её глазах не было брезгливости — только сожаление. Он помнил, как Хименес прогнал её. Как через несколько месяцев уволил, вычеркнув из списков. Рувик смотрел на неё. Дрожащую, мокрую от слёз, отводящую взгляд. Гнев, который всегда питал его силу, утих, сменившись чем-то иным. Чем-то, что он чувствовал только рядом с Лаурой. Он резко отвёл руку. Ремни на запястьях и лодыжках лопнули сами собой. Девушка рухнула вперёд, но не упала — он подхватил её. Она обмякла в его руках, уткнувшись лицом в его плечо, продолжая плакать — уже не от ужаса, от истощения. Рувик замер. Он не привык прикасаться к живому человеку без цели убить. Медленно, почти неуклюже, он коснулся её волос. Чёрные, мягкие, как у Лауры. — Тихо, — прошелестело у неё в голове. — Сейчас снова будет больно... но легче. Мир исказился. Стены подвала пошли рябью. Ледяной укол — и комната исчезла, растворившись в белом шуме.