Связанные

Сон был лёгким, сотканным из золотого света. Лира зажмурилась — солнце ослепляло, заливая уютную кухню, где пахло хлебом и лавандой. Мама стояла у плиты, щурясь, пыталась разобрать мелкий шрифт на флаконе с лекарствами. — Лирочка, помоги, дорогая, — позвала она тихим, ласковым голосом. — Глаза совсем подводить стали... Лира улыбнулась и подбежала к ней. Чёрные волосы мамы с тонкими нитями седины были убраны в низкий пучок, поверх которого повязан белый платок. Её голубые глаза сияли добротой. — Мамочка, — прошептала Лира, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Я так соскучилась по тебе... Она бросилась к ней, обнимая крепко, отчаянно, пряча лицо на её плече. Мама, не понимая такой бурной реакции, лишь тихо рассмеялась и прижала дочь к себе. Вдруг солнечный свет начал меркнуть. Стены кухни пошли трещинами, рассыпаясь на осколки, словно разбитое зеркало. Образ матери подернулся дымкой и исчез, оставив только запах лаванды, который таял с каждой секундой.

***

Лира возвращалась в сознание долго и мучительно. Первая мысль была о боли — о чём-то живом, пульсирующем, что вгрызалось в череп изнутри. Виски ломило, в глазах вспыхивали слепящие искры. Она попыталась вздохнуть — лёгкие словно наполнились свинцом. Я умираю, — мелькнула мысль. — В этот раз я правда умираю. Она помнила вспышку боли — абсолютной, всепоглощающей, которая выжгла все чувства. Рувик переносил её и раньше, но в этот раз он бросил её сквозь пространство с такой силой, что её разум едва не рассыпался в пути. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни? В этой пустоте время текло вязко, как смола. А потом она почувствовала ткань. Шёлк. Гладкий, прохладный, скользящий под пальцами. Простыни. Она лежала на кровати. Кто-то уложил её, пока она была без сознания. Лира заставила себя открыть глаза. Комната была огромной, с высокими потолками и тяжёлыми шторами. Кровать утопала в шёлковых простынях цвета слоновой кости. Подушки поддерживали её спину — она лежала полусидя, как пациент в реанимации. Вокруг царила давящая тишина. Только её собственное дыхание — хриплое, неровное. Она попыталась пошевелиться. Рука метнулась к затылку. Коса исчезла. Пальцы нащупали только волосы — густые, чёрные, рассыпанные по подушке и плечам. Кто-то расплёл их. Медленно, осторожно, с пугающей нежностью. Бинта не было. Она быстро осмотрела себя. Вместо рабочего платья — простое хлопковое платье для сна, белое, идеально чистое, пахнущее лавандой. Её прежняя одежда висела на вешалке в углу — вычищенная, выглаженная. Кто-то раздел её. Кто-то видел её беззащитной. Переодел. Уложил в кровать. Расплёл волосы. Пальцы вцепились в край одеяла. В кармане платья она нащупала знакомый холодок — зеркальце. Его сохранили. Она почувствовала движение рядом. У кровати, на простом деревянном стуле, сидел Рувик. В белом балахоне, капюшон скрывал лицо, но она знала — он смотрит на неё. В руках — старая книга, но он не читал. Он наблюдал. Он сидел здесь всё это время, и ждал, когда она откроет глаза. Когда она начала ворочаться, он отложил книгу и пересел ближе. Лира открыла глаза. Её взгляд сфокусировался на его фигуре. Он медленно протянул руку. Ледяные пальцы коснулись её пылающего лба. Она вздрогнула, но в тот же миг пульсация в висках стала тише. Он не лечил её — он просто забирал боль. — Переход был слишком тяжёлым, — произнёс он ровно, убирая руку. — Твой пульс был критическим. Я постарался облегчить твоё состояние. Он не сказал, что она была очень долго без сознания. Что он сидел рядом, слушая её дыхание, и боялся, что она не очнётся. — Вы... переодели меня, — прошептала она. — Твоя одежда была в крови, — ответил он холодно. — Я убрал раздражитель. — Раздражитель? — горько переспросила она. — А мои волосы? Это тоже был раздражитель? Он не ответил. Взгляд скользнул по её плечам, задерживаясь на чёрных прядях. — Они были слишком туго стянуты, — наконец сказал он. — Твоему мозгу и так было тяжело. Она не верила ему. Чувствовала, что за этим «устранением раздражителя» скрывалось его желание видеть её такой — беззащитной. Пальцы сжали одеяло. — Где Себастьян? — выдавила она. — Где Лесли? — Твои спутники мешали, — ответил он. — Мне нужно было вытащить тебя, пока твой пульс не превысил критическую отметку. Он подошёл к столику, взял фарфоровую чашку. Протянул ей. Пальцы его дрожали. — Ты обещала мне кофе, — произнёс он. — Тогда, в больнице. До того, как Марсело выгнал тебя. Она помнила то обещание — пустую вежливость. Протянула руку, но пальцы не слушались. Чашка дрогнула, кофе плеснул на простыню. Она замерла, ожидая гнева. Но Рувик лишь повёл пальцами — пятно исчезло, впиталось в ткань. Она поднесла чашку к губам. Кофе был обжигающим, горьким, металлическим. — Спасибо, — прошептала она. — Но я не люблю кофе. В больнице я всегда заваривала чай. Кофе слишком резкий. Рувик замер. В его памяти всплыл образ. Медсестра в столовой. Она сидела в углу, с кружкой, от которой пахло мятой. Он помнил этот запах, помнил, как она пила маленькими глотками. Он помнил это, потому что смотрел на неё. Всегда. — Я не понимал этого вкуса, — сказал он растерянно. — Чай — просто вода с запахом травы. Кофе — энергия. Контроль. Лира посмотрела на него. В её глазах страх боролся с любопытством. Перед ней был не монстр — человек, который не понимал, почему кто-то предпочитает тишину власти. — Я не хочу тебя убивать, Лира, — произнёс он тихо. — Моя сила слишком груба для тебя. Я боюсь не рассчитать её. Она сжала одеяло. В кармане — зеркальце, холодное, как всегда. Но этот холод казался не угрозой, а присутствием. Он сохранил его. Он переодел её, но не выбросил её вещь. — Что будет дальше со мной? — голос сорвался. — Зачем я вам? Он смотрел на её распущенные волосы, на то, как она кутается в одеяло. Ядро STEM отзывалось на её присутствие странным, ровным гулом. Она не была Лаурой. Он знал это. Лаура никогда не смотрела на него с таким страхом. Но Лаура была мертва, а Лира была здесь — живая, тёплая. — Ты — единственная константа в этом хаосе, — наконец сказал он. — И пока ты здесь, никто не сможет тебя тронуть. Этого достаточно. Он поднялся. Фигура в белом балахоне отбрасывала длинную тень. — Отдыхай. Твой разум ещё не восстановился. Он исчез. Оставив только запах озона. Лира осталась одна. Достала зеркальце, посмотрела на своё отражение — бледное, измождённое. На стекле — едва заметный след. Пальцы. Его пальцы. Он касался этого зеркальца, пока она была без сознания. Она не знала, зачем он его оставил. Как напоминание? Как способ наблюдать? Как знак, что она не одна? Она положила зеркальце обратно в карман и легла. Шёлковые простыни были прохладными. В доме, построенном из боли и безумия, стало тихо. Лира закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Где-то в глубине системы пульсировало ядро STEM — ровно, спокойно, как сердцебиение человека, который наблюдал за тем, как спит его единственное сокровище.