Связанные

Сон был пустым. Только глубокая, непроглядная чернота, в которой сознание висело, лишённое боли, страха, образов. Тягучая, тёплая пустота. Она не хотела из неё выходить. Но тело решило иначе. Сознание возвращалось медленно — слой за слоем, как подъём из глубины океана. Сначала звук — тихий, монотонный гул, похожий на сердцебиение, но слишком ровный. Потом запахи: лаванда, воск, старая бумага — и под всем этим едва уловимый озоновый привкус. И только затем — ощущение тела. Она лежала на спине. Шёлковые простыни скользили под пальцами. Вес одеяла давил на грудь, но это было не удушье — скорее укрытие. Лира открыла глаза. Потолок был высоким, тёмным, с тяжёлой лепниной, которая в полумраке казалась живой — завитки и листья, готовые расти, тянуться вниз. Она смотрела на них, пока мир переставал плыть. Комната обретала чёткость: массивная деревянная кровать, тяжёлые шторы, туалетный столик с большим зеркалом в золочёной раме. Не её комната. Не её дом. Воспоминания вернулись рывком. Подвал. Лесли. Хименес, продающий её за свою жизнь. Себастьян, исчезающий в дыму. Рувик, смотрящий с того конца коридора — его глаза, полные того, чего она боялась назвать. А потом — вспышка. Боль. Мир лопнул, как перетянутая струна. Она осторожно приподнялась на локтях. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота, но она переждала. Тело было тяжёлым, непослушным, но худшее осталось позади. Сердце билось ровно, и только в висках пульсировала глухая боль. Она перевела взгляд на тумбочку. Пустая чашка. Рядом — сложенный лист бумаги, но Лира не стала его трогать. Рука сама потянулась к карману платья. Зеркальце. Она вытащила его, поднесла к лицу. В стекле отражалась девушка, которую она едва узнавала: бледная, с тёмными кругами, с распущенными волосами, рассыпавшимися по плечам. Без косы, без бинта — чужая. И в этой чужой красоте было что-то пугающее. Он расплёл их, — подумала она, и по спине пробежал холод. — Пока я была без сознания, он сидел рядом и расплетал мои волосы. Она сжала зеркальце. Отражение дрогнуло — или показалось? Она всмотрелась, но зеркало показывало только её лицо: испуганные глаза, искусанные губы, родинку на скуле. Он смотрит? Прямо сейчас? Она сунула зеркальце в карман и заставила себя встать. Пол был мраморным, холодным. Она постояла, привыкая к вертикальному положению, потом сделала шаг. Второй. Третий. Ноги слушались плохо, но слабость отступала. Она дошла до вешалки. Её платье медсестры висело там — белое, вычищенное, выглаженное. Ни пятен, ни запаха крови. Она коснулась подола — ткань пахла только лавандой. — Где же вы, Себастьян? — прошептала она. — Где Лесли? Тишина. Только гул ядра где-то далеко за стенами. Она направилась к окну. Отодвинула шторы. За стеклом была только бездна. Багровый туман клубился в пустоте, молнии вспыхивали в его глубине, освещая чёрные скалы. Особняк парил над ничем. Она стояла, глядя на этот багровый ад, и чувствовала, как внутри сжимается что-то. Клетка. Построенная для неё. Она обернулась. Её взгляд упал на туалетный столик. Среди серебряных щёток и флаконов стояла шкатулка. Изящная, резная, с инкрустацией. Она не заметила её раньше — или её не было? Пальцы сами потянулись к крышке. Шкатулка открылась с тихим щелчком. Внутри, на бархатной подложке, лежали два предмета. Золотой кулон в виде подсолнуха. И пожелтевшая фотография. Лира взяла снимок. На фотографии была девушка. Лет шестнадцати, с гордой осанкой, тёмными, живыми глазами. Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то уверенное, почти вызывающее. Чёрные волосы мягкими волнами рассыпались по плечам — точно так же, как сейчас у Лиры. Лаура. Имя вспыхнуло в сознании. Лира смотрела на фотографию, и сердце сжималось от липкого ужаса. Сходство было не точным — у Лауры были тоньше губы, острее скулы, дерзкий взгляд. Лира была мягче, уязвимее, с родинками, которые делали её живой. Но волосы. Волосы были теми же. И жест, когда она убирала прядь за ухо, когда наклоняла голову — он был похож. Достаточно, чтобы слепой от боли и одиночества человек принял одно за другое. Он расплёл мои волосы, чтобы я стала похожа на неё, — поняла Лира. — Переодел меня, уложил в свою кровать, смотрел, как я сплю, и видел не меня — её. Она хотела отбросить фотографию, но пальцы не слушались. Она смотрела на улыбку Лауры, на её глаза без страха — и чувствовала, как поднимается что-то тёмное. Ревность? К мёртвой девушке? — Я не она, — прошептала она. — Я никогда не буду ею. Она захлопнула шкатулку и отвернулась. Руки тряслись. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь успокоиться. Он сказал: «Ты не Лаура». Он сказал: «Я не хочу, чтобы ты была ею». Но фотография, распущенные волосы, платье — это была правда. Она выпрямилась и посмотрела на шкаф. Открыла тяжёлые створки. Платья, кружевные блузы, шляпки. Всё женское, старомодное, пахнущее историей. И в углу, заваленное другими вещами, — что-то другое. Она раздвинула платья и вытащила находку. Коричневые штаны на подтяжках, простая белая блузка, жилет. Не её стиль, но — своё. Она переоделась и посмотрела на себя в зеркало. Впервые за долгое время ей стало легче дышать. Она выглядела как мальчишка в отцовской одежде, и это нелепое сходство заставило её губы дрогнуть. Но в этой одежде она чувствовала себя собой. Не куклой, наряженной по чужому вкусу. Она нашла ленту и стянула волосы в косичку. Зеркальце переложила в карман штанов — ближе к сердцу. Холод уже не пугал. Он был её талисманом, напоминанием, что она не пешка. Она обула кеды и направилась к двери. Воздух. Пространство. Даже если за дверью ждал он.

***

Коридоры особняка были бесконечными. Тяжёлые люстры, портреты на стенах. Лира шла тихо — ковры поглощали звуки. Она прошла мимо картин с лицами, которых не знала. Предки Рувика? Жертвы? Она не хотела знать. Зеркальце в кармане стало теплее. Она почувствовала — он смотрит. Взгляд был тяжёлым, почти осязаемым. Она не обернулась. Шла вперёд, к двойной лестнице и входным дверям. Она толкнула тяжёлую дверь и вышла на террасу. Холод ударил в лицо. Воздух был живым, движущимся, пах озоном и грозой. Она шагнула к каменным перилам и замерла. Бездна. Багровый туман, молнии, чёрные скалы. Особняк висел в пустоте, как корабль-призрак. В этот момент небо раскололось. Удар молнии был таким близким, что земля под ногами вздрогнула. Лира вскрикнула, попятилась — и врезалась спиной во что-то холодное и твёрдое. Она резко обернулась. Рувик стоял в шаге от неё. Капюшон был откинут, и в свете молнии она увидела его лицо — ближе, чем когда-либо. Без тени. Без защиты. Часть черепа отсутствовала. Вместо кости — прозрачная пластина, закреплённая болтами. Под ней пульсировала живая ткань. Серое вещество. Мозг. Открытый, незащищённый, движущийся в такт с её сердцебиением. Она затаила дыхание. Её глаза расширились — не от отвращения, от почти болезненного сочувствия. Она видела сотни травм, десятки операций, но эта была венцом страдания. То, что нельзя вылечить. То, с чем нельзя жить. Но он жил. Рувик смотрел на неё. В его серых глазах, пустых раньше, сейчас было напряжение. Ожидание. Он ждал, что она закричит, отшатнётся, назовёт его монстром. Он видел этот взгляд тысячи раз, но Лира не закричала. Она медленно, дрожащей рукой потянулась к краю его капюшона. Не к пластине. Она хотела видеть. Понять. Как он живёт с этим? Её пальцы почти коснулись ткани. — Нет! — рык вырвался из него раньше, чем он успел подумать. Он сжал её запястье. Слишком сильно. Его пальцы, привыкшие управлять реальностью, забыли, насколько хрупкой может быть человеческая плоть. Лира вскрикнула — не от хруста, а от острой, пронзительной боли, которая вспыхнула в руке, разливаясь жаром по предплечью. Она почувствовала, как кости сдавило, как мышцы напряглись под его хваткой, и в глазах защипало от слёз — не от страха, от неожиданности. В его глазах, только что казавшихся почти человеческими, снова вспыхнула тьма. Но в тот же миг — он увидел её лицо, искажённое болью, её слёзы, и понял, что сделал. Пальцы разжались мгновенно, словно он коснулся раскалённого металла. Он смотрел на красные следы, которые начали наливаться синевой на её бледной коже, и в его груди поднималось что-то чужое, почти забытое. — Простите, — прошептала она, и слёзы покатились по щекам. — Простите меня, Рубен. Я должна была спросить. Мне просто хотелось помочь. Если это болит... я хотела... Она не договорила. Слова кончились, остался только взгляд — голубой, чистый, полный не страха, а боли за него. Рувик смотрел на неё. Она плакала не от боли в запястье — от того, что он страдает. От того, что она не может помочь. Стена, которую он строил годами, падала. Она видела в нём человека. И извинялась за то, что хотела проявить заботу. Он разжал пальцы. На её запястье остались синяки. Он смотрел на них, и внутри поднималось что-то забытое. Стыд? Раскаяние? — Прости, — сказал он хрипло. — Я не хотел... Он не закончил. Не мог. Он забыл, как говорить такие слова. Он осторожно взял её за предплечье и повёл обратно в дом. Она не сопротивлялась. Слёзы высыхали, оставляя на щеках мокрые дорожки. — Пойдём, — сказал он, и в его голосе не было приказа. Только усталость. — Я покажу тебе... почему всё это произошло. Возможно, тогда ты поймёшь, почему ты здесь.