Связанные

Рубен шёл по коридору рядом с Лирой, и каждый её шаг отдавался в нём глухим, болезненным стуком. Он чувствовал её присутствие кожей — той самой, которой у него больше не было, но которую система воссоздавала с пугающей точностью. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, и он старался не смотреть на неё, когда она шла впереди. На её затылок, на линию шеи, открытую из-за косички с лентой. Он смотрел в пол, на тени, которые отбрасывали готические люстры, и сжимал кулаки так, что ногти снова впивались в ладони. Раны от библиотеки не успели затянуться — система помнила его боль и не спешила её стирать. Она сама подошла. Сама попросила прикоснуться. Она отступила. Она испугалась холода. Он не знал, какой голос в его голове говорил правду. Возможно, оба. Возможно, ни один. Остановились у двери в спальню — той самой, где она очнулась после первой телепортации. Рубен толкнул тяжёлое дерево, и дверь открылась с едва слышным стоном петель. — Отдыхай, — сказал он, и его голос прозвучал сухо, как шелест старых бумаг. Он отступил на шаг, пропуская её внутрь. И всё же не удержался — взглянул краем глаза, как она проходит мимо. Её коса, которую он сам распутал, теперь снова была аккуратно заплетена и стянута лентой. Она двигалась легко, но в её плечах чувствовалась усталость — тяжёлая, накопившаяся за эти дни, которые растянулись в вечность. Он заметил, как её пальцы коснулись косяка, словно она искала опору. Или прощалась с возможностью уйти. — Спасибо вам большое, — сказала она, и её голос был тихим, но ровным. — За то, что доверились мне и всё рассказали. Мне стало проще понимать теперь, где я и кто вы. Она повернулась к нему и Рубен, вопреки своему решению, посмотрел ей в глаза. Большие. Голубые. В них не было того животного страха, который он видел в подвале, на столе. Не было отвращения, которое он привык читать на лицах медсестёр в больнице, когда те меняли ему повязки. Там была благодарность и спокойствие. Такое тихое, такое нелепое в этом мире, построенном из криков и ржавчины, что у него перехватило дыхание. Поцелуй её. Голос пришёл изнутри — тёмный, низкий, принадлежащий той части его, которую он называл Рувиком. Части, которая управляла системой, которая видела в людях только ресурс, а в желаниях — приказы. Возьми на руки. Брось на кровать. Она не убежит. Она сама сказала «спасибо». Она сама. Рубен почувствовал, как его тело, эту иллюзию плоти, наливается тяжестью. Кровь — которой здесь, в STEM, не должно было быть, но которую его сознание упорно воспроизводило — прилила к вискам. Он сделал вдох. Грудная клетка, сросшаяся из ожогов и шрамов, не поднялась — он забыл заставить её двигаться. Ему не нужно было дышать. Но сейчас ему казалось, что если он не сделает этот вдох, то взорвётся. Сделай это. Ты здесь бог. Ты можешь всё. Она не захочет. Она будет бояться, снова. Страх пройдёт. Они всегда привыкают. Рубен заставил себя отступить. Шаг назад. Ещё один. Он чувствовал, как его пальцы дрожат, как ногти снова впиваются в ладони, и на этот раз система не стёрла следы — чёрная, густая кровь выступила на коже, капая на паркет. — Отдыхай, — повторил он, и его голос был хриплым, чужим. А затем он просто исчез. Он не стал ждать её ответа. Не стал смотреть, как она дёрнется от резкого хлопка, которым сопровождалась его телепортация. Он вырвал себя из коридора, из этого проклятого дома, из запаха её волос и света её глаз, и бросил в самую глубокую, самую тёмную часть системы — туда, где не было образов, только белый шум и пульсация ядра. Он стоял в пустоте, прижав ладони к лицу, и пытался заставить свои мысли замолчать, но они не слушались. Она сказала «спасибо». Она посмотрела на меня без страха. Она улыбнулась. Нет, не улыбнулась — у неё просто дрогнули губы, когда она говорила, но это почти улыбка. Рувик — та его часть, что отвечала за систему — шептал о работе. О полицейских, которых он разбросал по уровням своего кошмара, о Кидман, которая всё ещё пыталась найти выход, о Себастьяне, который бился в ловушках его памяти, не в силах выбраться. Нужно было вернуться к управлению, проследить за Марсело — тот всё ещё надеялся использовать Лесли как ключ к выходу из системы, — и за самим Лесли, который метался по коридорам его сознания, пытаясь убежать от своего же страха. А ещё Рувик шептал о ней. О том, как её тело будет изгибаться под его ладонями, как её губы — тёплые, мягкие — раскроются в поцелуе, а не в крике. О том, как хорошо ей будет под ним — когда страх уйдёт, когда она перестанет сопротивляться, когда примет его не как монстра, а как единственного, кто может её защитить. О том, как он войдёт в неё снова, медленно, глубоко, и она забудет, что когда-то хотела убежать. Эти мысли были грязными, животными, они жгли его изнутри сильнее, чем любая ненависть, но они были частью его — такой же, как ярость и боль. Но другой голос — Рубен, тот, кто ещё помнил, что значит быть человеком — возражал. Он видел, как она дрожит, как её глаза наполняются слезами, когда он приближается. Он знал, что ей больно, что она боится. Не монстров, не системы — боится его. И это знание разрывало его изнутри. Ей не место здесь. Ей плохо в его мире. Она не выдерживает телепортаций, система давит на её мозг, а он... он только делает хуже. Он должен вытащить её. Найти способ выбраться отсюда вдвоём. Рубен не двигался. Он стоял в пустоте и думал о том, как её глаза стали спокойными, когда она смотрела на него — на мгновение, прежде чем страх вернулся. Впервые за долгое время, которое он провёл внутри этой машины — на него кто-то смотрел без ужаса, и это было страшнее любого монстра. Лира вздрогнула, когда воздух перед ней схлопнулся с тихим, но резким хлопком. Рубен исчез. Просто растворился, оставив после себя едва уловимый запах озона и холода. Она моргнула, всё ещё глядя на пустое место, и медленно выдохнула. Она начинала замечать. Его взгляд больше не был просто холодным. Он всё ещё оставался серым, тяжёлым, но глубокое, бесконечное одиночество, которое она чувствовала в нём ещё с той их случайной встречи в коридоре больницы, задолго до всего этого кошмара, стало… другим. Не исчезло, нет — оно никуда не делось, но поверх него, как масло на воде, проступало что-то ещё. А их первая встреча здесь, в системе — в подвале, на столе, со скальпелем в руке — была страшной. Но сейчас он смотрел не так, как тогда. Сейчас в его взгляде было не только желание убить или пытать. Интерес. Нет, не так. Голод. Он смотрел на неё так, как смотрят на цель, которая уже не убежит. Как хищник, который не преследует, а играет. Который знает, что добыча никуда не денется, и может позволить себе медлить, изучать, пробовать на вкус каждое её движение. Лира поёжилась и быстро зашла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Она слышала, как щёлкнул замок, и на секунду ей стало легче, но легче было обманывать себя. Комната встретила её тишиной. Та же кровать с шёлковыми простынями, тот же туалетный столик, на котором всё ещё стояла шкатулка с кулоном-подсолнухом. Лира подошла к окну. За стеклом клубился багровый туман, и где-то далеко, в самой его гуще, вспыхивали молнии. Особняк висел в пустоте, как застывший корабль призраков. Она села на край кровати и почувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, мокрым одеялом. История Рубена выжала её досуха. Его боль, его одиночество, его потеря — всё это было таким огромным, таким всепоглощающим, что её собственная эмпатия, всегда бывшая её силой и проклятием, работала на пределе. Она не просто слушала — она чувствовала и сейчас, закрыв глаза, она всё ещё видела его лицо, когда он рассказывал о подвале, об отце, о Лауре, которая вытащила его через окно и осталась в огне. Ему просто нужна была поддержка, в детстве. Кто-то, кто бы не отвернулся. Она вспомнила его лицо, когда она попросила разрешения коснуться. Он напрягся, как зверь, готовый к удару. Он ждал, что она отшатнётся. А она… она просто хотела помочь. Как учила мама. Как делала всегда, с каждым пациентом, который попадал в её палату. Но он не был пациентом. Лира закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникли его пальцы, ледяные, обожжённые, которые так осторожно касались её волос, её лба, её запястий, и взгляд — тот самый, который она только что пыталась описать - голодный. Она не хотела признаваться себе, что этот взгляд не только пугал её. Он заставлял её сердце биться быстрее, а кожу — покрываться мурашками, которые не имели ничего общего с холодом. Она открыла глаза и рывком стянула кроссовки, ноги гудели, спина ныла после падений и бесконечного напряжения. Сил переодеваться не было. Лира легла прямо в блузке и штанах на подушку, и тяжесть век стала неподъёмной. Подумаю об этом завтра, — мелькнула последняя осознанная мысль. — Сейчас просто… отдохнуть… Пальцы её правой руки, прежде чем сознание окончательно угасло, сами нащупали в кармане знакомый холодок. Зеркальце. Она сжала его, чувствуя, как металл прижимается к ладони, и провалилась в темноту. Сон пришёл не сразу. Сначала была только тьма, а потом — свет. Жёлтый, тёплый, больничный. Лампа под потолком гудела ровно, монотонно, и где-то в коридоре слышались приглушённые голоса медсестёр и детский плач. Лира посмотрела на свои руки. Они были маленькими. Пять лет, может, чуть больше. На столе перед ней лежали цветные карандаши и наполовину раскрашенный цветок — кривые лепестки, слишком яркое солнце в углу. А рядом — маленькое полевое зеркальце, которое она не помнила, как взяла. Оно было холодным, и в его стекле отражался потолок, лампа, её собственные испуганные глаза. Мама. Она вспомнила: мама взяла её с собой на подработку в детскую больницу. Сказала сидеть тихо, не мешать, пообещала вернуться быстро, но мама не вернулась, или вернулась, но Лира уже не помнила. Ей было скучно. Карандаши надоели, книжка — тоже. Она слезла со стула и пошла искать маму, сунув зеркальце в карман передника. Коридоры были длинными, выложенными кафелем, который отражал её маленькую фигурку в сандалиях. Она проходила мимо открытых дверей, за которыми виднелись дети: кто-то плакал перед прививкой, кто-то уже получил конфету и сиял, кто-то лежал на кушетке с градусником под мышкой. Всё, как всегда. Но одна палата была не такой. Дверь была приоткрыта, и свет из коридора падал узкой полосой на кафельный пол. Лира заглянула внутрь. Вместо шести коек, как в других палатах, здесь стояла только одна, и на ней, накрытый тонкой простынёй, сидел мальчик. Ему было лет десять, может, двенадцать. Его лицо, руки, шея — всё было закрыто бинтами. Только глаза смотрели из-под белой марли — серые, холодные, и такие пустые, что девочка на секунду испугалась, но рядом с ним никого не было. Ни мамы, ни папы, ни медсестры. Только этот мальчик в пустой палате, который смотрел в стену и не моргал. Лира аккуратно толкнула дверь. Та скрипнула, но мальчик даже не повернулся. — Что с тобой случилось? — тихо спросила она, подходя ближе. Мальчик молчал. Она остановилась в шаге от кровати и смотрела на его руки, которые лежали поверх простыни. Пальцы были тонкие, и на каждом — следы ожогов, которые даже бинты не могли скрыть полностью. Она не знала, почему не убежала. Может, потому что он был один. А она знала, каково это — быть одной. Когда мама на смене, а в комнате темно, и кажется, что в шкафу кто-то есть. Ей тогда помогало, если кто-то просто сидел рядом. Или если она сама могла кому-то помочь. — Держи, — сказала она и протянула ему конфеты, которые успела взять в ординаторской, пока медсёстры не видели. — Это должно тебя отвлечь. Мальчик медленно повернул голову. Его серые глаза нашли её лицо, и в них, на самом дне, что-то дрогнуло. — Мне всегда помогает, когда мне грустно, — продолжила Лира, чувствуя, что нужно говорить, нужно заполнить эту пустоту, иначе она поглотит их обоих. — А хочешь, я тебе что-нибудь нарисую? Кто из животных тебе больше всего нравится? Мальчик смотрел на неё долго. Так долго, что она уже начала думать, что он не ответит, но он ответил. Тихим, почти неслышным голосом: — Собак люблю. Они верные, их можно дрессировать. Лира кивнула, села на пол, вытащила из кармана карандаш и начала рисовать. Она спрашивала, какого цвета шерсть, какие глаза, большой пёс или маленький, и мальчик отвечал. Неохотно, коротко, но отвечал. — Лира! Голос мамы прозвучал где-то далеко, в коридоре. Девочка вздрогнула, но не поднялась. — Лиииира! В голосе появилась тревога, а потом — грохот. Что-то тяжёлое упало, и звук разнёсся по коридору, заставляя стены дрожать. Лира испугалась. Не мамы — она не помнила, чтобы мама так кричала и тем более так гремела. Это было что-то чужое, страшное. — Как тебя зовут? — быстро спросила она, отвлекая себя от нарастающей паники. — Мне нужно идти, но я запомню. Мальчик посмотрел на неё. В его глазах не было страха — только та же пустота, но теперь в ней проступило что-то похожее на… удивление. — Меня зовут Рубен Викториано, — сказал он. — Но сейчас тебе надо проснуться. — Проснуться? — не поняла Лира. — Я не сплю. Но он уже не слушал. Он взял у неё из рук рисунок — большую чёрную собаку с жёлтыми глазами — и аккуратно положил на тумбочку, а потом она сама, не понимая зачем, обняла его. Через бинты, через запах мази и боль, она обняла этого странного молчаливого мальчика, который был совсем один в пустой палате. Когда она отступила, мир треснул. Как стекло, как зеркало, и осыпался тысячей осколков, которые сверкнули в воздухе и исчезли. Лира открыла глаза. Потолок. Незнакомый, тёмный, с лепниной. Она не сразу поняла, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было частым, поверхностным. Сон всё ещё держал её, не отпуская. Она лежала и смотрела в темноту, пытаясь отделить увиденное от реальности. Это был сон, — подумала она, и мысль эта была одновременно облегчением и… чем-то ещё. — Просто сон. Моя эмпатия. Я так сильно прочувствовала его рассказ, что мой мозг дорисовал картину. Она вспомнила мальчика в бинтах. Его серые глаза, то, как он сказал: «Меня зовут Рубен Викториано». Во сне он был ребёнком, таким же, каким он был когда-то, до подвала, после ожогов, до того, как его мозг извлекли из черепа и поместили в машину. Я никогда его не видела, не в детстве. Это просто… мой разум соединил его боль с моими воспоминаниями о маминой больнице, но ощущение было таким реальным. Таким тёплым и таким горьким. Она пошевелила правой рукой. Пальцы всё ещё сжимали зеркальце — холодное, настоящее. Она поднесла его к лицу, и в тусклом свете, просачивающемся из-за штор, увидела своё отражение: бледное, испуганное, с растрёпанными волосами. Стекло было чистым. Никаких следов. Но ощущение сна — того, что она держала это зеркальце в руке, когда была маленькой, когда стояла в палате Рубена — было таким реальным, таким тёплым и таким горьким, что она не могла его стряхнуть. Мысль не успела оформиться. Потому что в тишине комнаты появился звук. Шаги. Много шагов. Слишком много для одного человека. Они были синхронными, тяжёлыми, и от них, казалось, вибрировал пол. Лира замерла, не дыша. Кто-то шёл по коридору. Нет — что-то. — Лиира… Голос был женским. Хриплым, рваным, как старая плёнка, которую перематывают через силу. Он лился из-за двери, просачивался сквозь щели, и в нём было столько злобы, что у Лиры пересохло во рту. — Я знаю, что ты здесь. Лира медленно, стараясь не скрипеть пружинами, села на кровати. Ноги налились свинцом, но она заставила себя встать. Зеркальце она сунула в карман штанов. — Его тут нет! — заорала Лаура, и крик её был таким громким, что стёкла в окнах задрожали. — Он не сможет спасти тебя! А ты не сможешь заменить меня! Шаги остановились прямо за дверью. Лира, повинуясь чистому инстинкту, рухнула на пол и закатилась под кровать. Пыль — настоящая, осязаемая — забилась в нос, и она зажала рот ладонью, чтобы не чихнуть. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём доме. Дверь слетела с петель. Удар был такой силы, что дерево разлетелось щепками, и одна из них, острая, как лезвие, вонзилась в стену рядом с кроватью. Лира зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела её. Существо было выше человеческого роста. Его тело, неестественно тонкое, с вывернутыми суставами, напоминало паука, вставшего на задние лапы. Кожа — белая, мертвенно-белая, как у трупа, пролежавшего в воде несколько дней. Длинные, непропорциональные руки заканчивались пальцами, которые больше походили на когти: острые, изогнутые, они впивались в пол, оставляя глубокие борозды, а местами пробивали паркет насквозь, уходя в чёрную пустоту под ним. Но самое страшное было лицо. Оно принадлежало Лауре — той девушке с фотографии. Те же черты, те же тёмные волосы, которые падали на плечи спутанными, грязными прядями, но глаза были пустыми, чёрными, как угли, и из них, казалось, сочилась тьма. Лаура двинулась по комнате. Её шаги были тяжёлыми, но плавными — она не ходила, она текла, переставляя свои длинные конечности с жуткой грацией насекомого. Её голова поворачивалась на неестественный угол, и она всматривалась в каждый угол, под каждую тень. — Ты здесь! — заорала она, и её голос разнёсся по комнате, заставляя стены вибрировать. — Я знаю! Он поселил тебя сюда! Он хочет заменить меня тобой! Её рука взметнулась вверх и обрушилась на шкаф. Когти прошли сквозь дерево, как сквозь бумагу, и шкаф развалился на две половины, разбросав по комнате содержимое. Лира почувствовала, как что-то острое царапнуло её по руке, но не посмела даже вздохнуть. — Я не дам! — закричала Лаура, и в крике её было столько боли, что у Лиры зазвенело в ушах. — Я не дам ему заменить меня! Ты не она! Ты никогда не станешь мной! Она обошла кровать с другой стороны. Лира видела её когтистые ступни в сантиметрах от своего лица. Тёмная, густая жидкость капала с них на пол, и запах был такой, что к горлу подкатила тошнота — запах разложения, крови и чего-то ещё, сладковатого, как гнилые фрукты. — Нашла! Лира вскинула голову и встретилась с чёрными глазами, которые смотрели прямо на неё из-под кровати. Дальше всё было как в тумане. Она вылетела из-под кровати, не помня себя, и побежала. В коридор, мимо разбитой двери, мимо портретов, которые смотрели с высоких стен осуждающими глазами. Ноги скользили по паркету, лёгкие горели, но она бежала, потому что сзади слышался этот жуткий, дробный топот и хриплое дыхание. — Стой! — заорала Лаура у неё за спиной. — Стой, я сказала! Ты не убежишь! Лира не знала, куда бежать. Особняк был лабиринтом, и каждый поворот казался ей бесконечным. Она искала выход, но знала, что его нет — только терраса, за которой багровый туман и пустота. Но она бежала, потому что останавливаться было нельзя. — Он мой! — кричала Лаура, и голос её метался по коридорам, отражаясь от стен, множась, становясь оглушительным. — Он мой брат! Ты не заберёшь его у меня! Лаура настигала её телепортациями. Лира видела, как её тень вспыхивает в конце коридора, как её когтистые руки хватают воздух в том месте, где она была секунду назад. В какой-то момент она выросла прямо перед ней, и Лира, не успев затормозить, упала, больно ударившись коленями о пол. — Попалась! — завопила Лаура, и её когти взметнулись вверх, готовясь вонзиться в спину Лиры. Лира откатилась в сторону. Когти прошли в сантиметре от её плеча, вонзившись в паркет с таким звуком, что заложило уши. — Сдохни! — орала Лаура, вырывая когти из пола. — Сдохни, тварь! А Лира уже бежала к лестнице. Она не помнила, как начала спускаться — только ощущение, что ноги не слушаются, что каждая ступенька встречает её тело ударом, что рёбра ломаются, голова раскалывается, а во рту — вкус крови. — Я убью тебя! — голос Лауры гремел сверху. — Я вырву твоё сердце! Она упала внизу, на холодный камень, и на секунду мир померк. Но крик Лауры — полный ярости и торжества — заставил её подняться. — Вставай! — орала Лаура, спускаясь по лестнице. — Вставай, я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь умирать! Лира встала, шатаясь, и побежала дальше. По первому этажу, мимо гостиной, мимо столовой, мимо портретов, которые теперь казались ей живыми и смотрели, как она умирает. Она бежала, пока коридор не кончился. Стена. Глухая, каменная, без окон. Лира обернулась. Лаура стояла в другом конце, её длинные руки касались потолка, её чёрные глаза горели в полумраке. — Конец! — взревела Лаура, и её крик был таким, что люстры задрожали. Лира сделала шаг назад, нога зацепилась за край ковра, и она полетела вниз. В этот миг, в отчаянной, животной надежде, она выхватила из кармана зеркальце. Стекло сверкнуло в багровом свете, и она увидела в нём своё лицо — искажённое страхом, мокрое от слёз. — Рубен! — закричала она, глядя в это маленькое холодное стекло. — Рубен, пожалуйста помогите! Зеркальце выскользнуло из ослабевших пальцев. Она увидела, как оно падает, переворачиваясь в воздухе, как в его гладкой поверхности мелькает отражение люстры, её собственная рука, её губы, всё ещё шепчущие его имя. А потом она ударилась спиной о пол, и зеркальце, звякнув, упало рядом, откатилось в сторону, оставив на камне тонкую царапину. Лира зажмурилась, готовясь к последнему удару, к тому, как когти войдут в её тело и разорвут его на части. Но вместо этого она почувствовала холод. И руки. Ледяные, но осторожные. Они поймали её за мгновение до того, как голова ударилась о камень, прижали к чему-то твёрдому и в то же время живому. Она открыла глаза. Рубен держал её, прижимая к себе так, словно она была из стекла. Его лицо было бледным даже для него, и в глазах — не пустота, а ярость. Такая, от которой трескались стены. — Ты не она, — сказал он, и его голос был низким, вибрирующим, нечеловеческим. — Проваливай отсюда. — Нет! — заорала Лаура. — Нет, я не уйду! Она не заберёт моё место! Я твоя сестра! Я! Рубен взмахнул рукой. Лаура, которая уже тянула к ним свои когти, провалилась сквозь пол. Не ушла — провалилась, как в трясину, и её крик — последний, полный боли и ненависти — оборвался, когда каменные плиты сомкнулись над её головой. Лира всхлипнула. Всё напряжение последних минут выплеснулось наружу, и она почувствовала, как ноги подкашиваются. Она опустилась на колени, и Рубен, не отпуская её, опустился следом. — Прости, — сказал он, и его голос теперь был тихим, почти человеческим. Он гладил её по голове, и его пальцы путались в волосах, которые выбились из косы. — Это из-за меня. Я не должен был… я не оставлю тебя больше. Ты ранена? Она пыталась что-то сказать, но слова превращались в рыдания, в бессвязный шёпот, и он не понимал. Он только гладил её по голове, и его руки больше не были ледяными — он сделал их тёплыми. Для неё. Чтобы она перестала дрожать. — Зеркальце… — прошептала она, когда смогла выговорить хоть слово. — Оно упало… Он не ответил. Он заглянул в её сознание — осторожно, почти невесомо. Увидел сон: маленькую девочку, конфеты, рисунок. Не реальное воспоминание — её эмпатия, сплетённая из его рассказов и её собственного воображения. Она придумала эту встречу, но вложила в неё всю свою доброту, всю свою веру в то, что даже самому сломленному можно помочь. Увидел, как она обнимает его — мальчика в бинтах, который не знал, что такое тепло. И этот образ — тёплый, живой, даже если вымышленный — врезался в его память глубже, чем любая формула. А потом — погоню. Лестницу. Удар за ударом, ступенька за ступенькой. И в конце — зеркальце, которое она сжимает в руке, и её голос, зовущий его. Крови не было. Только гематомы, которые наливались под кожей. Он вынырнул из её мыслей и почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Она могла умереть. Её хрупкое тело, которое он так старался беречь… — Пойдём, — сказал он, поднимаясь и увлекая её за собой. — Ты можешь идти? Она попыталась кивнуть, но вместо этого обмякла в его руках. Не уснула — потеряла сознание. Её тело, выжатое страхом, болью, адреналином, просто отключилось. Рубен подхватил её на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и он чувствовал, как неровно бьётся её сердце даже сквозь ткань блузки. Телепортироваться он не решился — она не выдержала бы. Он понёс её по коридору, мимо разбитой двери, мимо разрушенной спальни, которую он для неё приготовил. На полу, там, где она упала, что-то блеснуло. Рубен на мгновение замер, потом одним движением мысли поднял зеркальце в воздух. Оно взлетело, бесшумно скользнуло к нему и опустилось в карман её штанов. Он даже не посмотрел на него — просто вернул туда, где ему было место. В его комнате было тихо. Он перенёс от туда всё лишнее одним движением мысли — столы с препаратами, папки, документы, банки с органами, которые он использовал для опытов. Всё исчезло, растворилось в багровом тумане. Осталась только кровать — широкая, с тёмным деревом, на которой он никогда не спал. Потому что ему не нужно было спать. Он уложил её на простыни и увидел кровь. На виске, у линии волос, запеклась тёмная корка. И под блузкой, на рёбрах, наливались синяки. Надо осмотреть. Придётся раздеть. Нет. Нельзя. Она ранена. У неё могут быть сломаны рёбра. Ты видел её дыхание. Он стоял над ней, и его руки дрожали. Она дышала тяжело, неровно, и каждый вдох отдавался болью в его собственной груди. Мы учёные. Мы делали и не такое. Здесь речь о её жизни. В прошлый раз она испугалась, когда поняла, что её переодели. Тогда она была в сознании. Сейчас она без памяти. Это не оправдание. Рубен закрыл глаза. А потом открыл и осторожно, почти не касаясь, отстегнул подтяжки. Расстегнул пуговицы на блузке. Пальцы слушались плохо, и он проклинал себя за каждое движение. Но когда ткань разошлась, открывая бледную кожу и тёмные пятна гематом, все мысли о «правильности» исчезли. Её дыхание было слишком быстрым, рёбра двигались неестественно — два, может, три сломаны. Отёк уже начинал сдавливать лёгкие. Он исчез и появился снова через секунду, сжимая в руке шприц. Препарат был из его собственных запасов — то, что он использовал, чтобы поддерживать тела «подопытных», когда эксперименты заходили слишком далеко. Он нашёл вену на её руке, ввёл иглу и медленно нажал на поршень. Лира вздохнула — глубже, ровнее. Гематомы начали бледнеть прямо на глазах, отёк спадать. Он положил ладонь ей на рёбра, чувствуя, как кости становятся на место, срастаются, закрываются. И замер. Её кожа была тёплой. Мягкой. Под его пальцами бился пульс — ровный, живой. Он смотрел на её лицо, на приоткрытые губы, на тёмные ресницы, и чувствовал, как внутри него снова поднимается тот самый голод, который он пытался заглушить в библиотеке. Отпусти. Она не твоя. Она здесь. Она жива. Ты её спас. Ты её раздел. Пока она без сознания. Ты её лечил. Он медленно, с трудом оторвал руку от её рёбер и начал застёгивать блузку. Пуговица за пуговицей. Каждая давалась с боем. Он не смотрел на её тело — он заставлял себя не смотреть. Но пальцы помнили тепло, и это было хуже, чем любая пытка, которую он мог вообразить. Когда блузка была застёгнута, он сел рядом на край кровати и уставился в стену. Она была такой хрупкой. Он вспомнил, когда впервые перенёс её в дом в деревне, из разбитой машины, с того моста, где Коннелли превратился в монстра. Тогда он не думал — он просто действовал. Она была без сознания, в её лёгких была вода, рёбра сломаны, и он, не раздумывая, вытащил её из реальности, втащил в свою. Система отторгала её. Его мир, созданный из боли и памяти, давил на её мозг, и он не знал, как это остановить. Он мог управлять здесь всем — кроме её жизни. Она была слишком хрупкой, слишком настоящей для этого места, построенного из кошмаров. И он боялся, что она не очнётся. Она очнулась. Но каждый раз, когда он телепортировал её, её организм давал сбой. Тромбоз синуса твёрдой мозговой оболочки — он помнил диагноз, который поставил ей в первые часы после переноса в особняк. Её сосуды не выдерживали, мозг отекал, и он, бог этого мира, мог только сидеть рядом и вводить препараты, надеясь, что в этот раз её тело справится. Она не приходила в себя сутки. Он сидел рядом, смотрел на её лицо, слушал её дыхание — и впервые за долгое время почувствовал страх. Не за себя. За неё. Почему она? Он не знал ответа. Может, потому что она была единственной, кто посмотрел на него без отвращения. В больнице. Когда он был ещё человеком. Когда он ещё мог чувствовать. Она пошевелилась во сне, и его рука сама потянулась к её волосам. Он коснулся их кончиков — мягких, тёплых — и замер. Ты не Лаура. И я не хочу, чтобы ты была ею. Он принял это. Не как истину — как неизбежность. Лаура была светом, который он потерял, памятью, ради которой он был готов на всё. Лаура стала призраком, которое пожирало его же разум изнутри, и он носил это чудовище в себе, как носят незаживающую рану. Лира была другой. Она пахла лавандой и лекарствами. В её глазах был страх — она боялась его, но в этом страхе не было отвращения, только тихая, твёрдая решимость помочь. Она не пыталась быть Лаурой. И он… он не хотел, чтобы она ею становилась. Я хочу, чтобы ты была со мной рядом. Мысль пришла тихая, почти неслышная. В ней не было приказа, жадности или тёмного голода. Только одно: рядом. Он сидел на краю кровати, смотрел на её лицо — бледное, спокойное, с дрожащими ресницами. Внутри что-то сжалось. Больно. Грудная клетка, давно пустая, напомнила, что когда-то в ней было место не только для ярости. Если мой мир тебя отвергает, значит, ты должна уйти. Он не хотел этого. Впервые он хотел удержать, вцепиться, тащить за собой. Лишь бы не оставаться одному. Но он смотрел на синяки, на порез на виске, на её руки, сжимающие одеяло. И понимал: она не выживет здесь. Не выживет рядом с ним. Он не закончил мысль. Не смог. Просто сидел в темноте и смотрел, как она спит. Её дыхание было ровным. Таким он хотел бы слышать его всегда. Но он знал: это ненадолго. Система снова начнёт давить. Её хрупкое тело не выдержит. Впервые за долгие годы в его мире, полном страха и боли, наступила тишина. Давящая тишина. Хуже пыток. В пытках есть цель, логика, боль, которую можно вытерпеть. Здесь — только пустота и вопрос, который он боялся задать себе: что делать, если я хочу, чтобы она осталась, но знаю — она должна уйти? И он знал ответ. Надо найти Лесли. Завладеть его телом. И тогда он сможет вытащить её из системы — в реальную жизнь.