Связанные

Подвал встретил его привычной тишиной. Здесь, в самой глубокой части системы, куда не проникал багровый свет из окон особняка, время текло иначе — вязко, как смола, и каждый миг растягивался в вечность. Рубен стоял у грифельной доски, исписанной формулами, которые для непосвящённого были китайской грамотой, но для него — музыкой. Музыкой, которая могла вернуть ему тело. Которая могла вырвать его из этой клетки, построенной из собственной боли. Он провёл пальцами по меловым линиям, проверяя расчёты. Перенос сознания. Изначальный план. Тот, ради которого он создал STEM. Лесли был ключом — несовершенным, хрупким, но единственным, кто мог принять его разум, не рассыпавшись в прах. А потом… потом он нашёл бы способ вытащить и её. Или не вытаскивать. Оставить здесь, в этом мире, который он создал, где она была бы в безопасности. Где никто не посмел бы её тронуть. Он оборвал мысль, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомый жар. Сосредоточься. Формулы. Только формулы. Он начал вписывать новые уравнения, создавать ловушки для тех, кто всё ещё бродил по коридорам его памяти. Себастьян, Кидман, те, кого Мебиус бросил в систему, надеясь вытащить его, управлять им, использовать. Они будут уничтожены. Все, кроме… Он снова оборвал мысль, но на этот раз не потому, что она была опасной. А потому, что через тонкую нить, связывающую его с зеркальцем, он почувствовал неладное. Пульс Лиры, который он отслеживал всё это время, пока работал, вдруг стал неровным. Слишком частым. Слишком слабым. А потом — резкий скачок, как при падении. И тишина. — Что за чёрт? — вырвалось у него, хотя он не ругался никогда. Слова были слишком человеческими для него, слишком слабыми. Он закрыл глаза, сосредоточился на нити, но она оборвалась. Зеркальце, которое он оставил у неё, молчало. Не передавало ни звука, ни образа, только холодную, мёртвую пустоту. Рубен переместился в спальню, не успев даже подумать о том, что телепортация могла бы подождать. Всё его тело — эта иллюзия плоти — сжалось, когда он увидел кровать. Пусто. Простыни были смяты, одеяло сброшено на пол, но на ней никого не было. Только на подушке, на том месте, где ещё недавно лежала её голова, тускло поблёскивало зеркальце. Он подошёл, взял его в руки. Стекло было разбито, видимо из-за падения. Тонкая трещина пересекала его из края в край, и в этой трещине не было отражения — только чернота. Он провёл пальцем по сколу, чувствуя, как острый край впивается в кожу, и замер. Она убежала. Мы должны наказать её. Она испугалась. Лаура напугала её, а нас не было рядом. Она спряталась. Спряталась? Мы сканируем дом — нигде нет её вибрации. Значит, не спряталась. Ушла. Или её забрали. Рубен закрыл глаза, и его сознание, как сеть, растеклось по особняку, проникая в каждую комнату, в каждый коридор, в каждый закуток, где могла бы скрываться девушка. Пусто. Ничего. Только холодный, мёртвый воздух и багровый туман за окнами. Она не могла уйти сама. Даже если бы хотела, даже если бы нашла выход — а выхода не было — её тело после встречи с Лаурой было слишком слабым, чтобы пройти и десятка шагов. Кто-то вытащил её. Или что-то. Рувик открыл глаза. В его взгляде не было привычной пустоты — только ярость. Холодная, тягучая, которая заставила стены спальни пойти мелкими трещинами. Он исчез.

***

Лира снова была в больнице. Свет падал из высоких окон, заливая процедурную кабинет жёлтым, тёплым золотом. Пахло антисептиками, лекарствами и чем-то сладким — кофе, который кто-то оставил на столе. Она сидела на табурете, перебирая бинты, складывая их в аккуратные стопки, и чувствовала, как привычная работа успокаивает, возвращает в реальность, где всё просто и понятно. — Ты представляешь, он меня на свидание пригласил! — голос Милли звенел от восторга, и блондинка, сидевшая напротив, закатила глаза к потолку, прижимая руки к груди. — Не зря я ему глазки весь месяц строила! Лира улыбнулась, не поднимая головы. — А ты когда уже к кому-нибудь присмотришься, Лир? — Милли подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Ну серьёзно, ты же красавица, а ведёшь себя как монашка. — Милли, ты знаешь, мне это не интересно, — ответила Лира, расправляя очередной бинт. — Да и всему своё время. Я правда очень рада, что Джордж пригласил тебя. — Время своё упустишь и будешь не только медсестрой, но и монашкой! — Милли надула губы, но в её голосе не было злости, только привычная, почти сестринская забота. — Вон, девочки только об одном и говорят: что по ночам сюда приезжает и помогает Хименесу какой-то богатый покровитель. Говорят, молодой. И на девчонок вообще не смотрит. Ни на одну. — Марсело меня не ставит в ночные дежурства, — Лира пожала плечами. — Полностью загружает днём. Я, если честно, не против. Не люблю ночью работать. Она поёжилась, и Милли понимающе кивнула. Больница ночью была жуткой — длинные коридоры, пустые палаты, тени, которые двигались сами по себе. Лира не любила это чувство, когда кажется, что за тобой кто-то следит. Они закончили с бинтами, и девушки вышли во двор, направляясь к столовой. Солнце светило ярко, но воздух был прохладным, и Лира накинула кардиган, чувствуя, как ветер треплет волосы, выбившиеся из косы. И тут она снова почувствовала этот взгляд. Холодный. Тяжёлый. Он был везде — со стороны окон, из-за деревьев, из-за спины. Она знала это чувство, привыкла к нему за последние месяцы, но никогда не оборачивалась. Боялась. Не того, что увидит — а того, что никого не увидит. Что это только её воображение. — Лира! — голос Лесли заставил её вздрогнуть. Юноша выбежал из-за угла, его глаза были расширены, руки тряслись. Он схватил её за руку, и его пальцы, холодные и цепкие, сжали запястье с такой силой, что она поморщилась. — Лесли? Что случилось? Ты откуда здесь? Где Хименес? — начала она, но он не слушал. — Церковь! Церковь! Церковь! — закричал он, и в его крике было столько ужаса, что у Лиры кровь застыла в жилах. Мир потемнел. Сознание возвращалось рывками, каждый из которых сопровождался спазмом в желудке. Лира открыла глаза, но мир был размытым, плывущим, и первое, что она сделала — перевернулась на бок, чувствуя, как горло сжимается от тошноты. Из неё вышла зелёная, тягучая жидкость. Она пахла горечью и чем-то металлическим, и Лира закашлялась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, и она не сразу поняла, где находится. Стены. Каменные, сырые, покрытые плесенью. Сводчатый потолок, с которого капала вода. Катакомбы. — Он всё сильнее, нам не уйти, — голос Лесли был тихим, почти неслышным, и Лира повернула голову, увидев его в нескольких шагах. Он сидел на корточках, обхватив себя руками, и раскачивался. — Лесли, всё будет хорошо, — ответил женский голос, и Лира не узнала его. Юноша показал пальцем в её сторону, и агент, повернувшись, быстро подошла к Лире. — Ты вроде бы Лира? Я Кидман. Мы встречались в машине скорой помощи, помнишь? Лира кивнула, но язык не слушался. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. — Ранена? Ходить можешь? — Кидман говорила быстро, резко, её глаза сканировали пространство вокруг, и пистолет в её руке был нацелен в темноту. Лира задумалась. Последнее, что она помнила — особняк, кровать, зеркальце в руке. А потом… потом ничего. Но тело не болело. Вернее, болело — голова, горло, желудок — но кости были целы, мышцы слушались. Она осторожно поднялась, опираясь на протянутую руку Кидман, и пошатнулась. — Ты откуда здесь? — Кидман напряглась, её взгляд стал жёстче. — Ты разговариваешь? — Я не знаю, — прохрипела Лира, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Потеряла сознание. Очнулась здесь. — Церковь! Церковь, пожалуйста! — Лесли подбежал к ней и крепко обнял, уткнувшись лицом в её плечо. Лира, всё ещё пытаясь прийти в себя, машинально обняла его в ответ, чувствуя, как дрожит его тело. — Хорошо, пошли, — Кидман уже двинулась вперёд, не оборачиваясь. — Не отставайте. Я защищу вас. Они пошли по катакомбам, и каждый шаг отдавался в голове Лиры глухой, пульсирующей болью. Лесли держал её за руку, и его пальцы были холодными, но цепкими. Она сжимала его ладонь в ответ, чувствуя, что это единственное, что удерживает её в реальности. — У тебя оружие есть? — спросила Кидман, и Лира инстинктивно сунула руку в карман, нащупывая… Пусто. Зеркальца не было. Только гладкая ткань штанов, холодная, мёртвая. Сердце пропустило удар. Она сунула руку в другой карман— ничего. Зеркальце, которое всегда было с ней, которое она сжимала в руке, когда звала Рубена — исчезло. — Нет, — ответила она, и голос её дрогнул. — И как ты выжила до этого момента? — Кидман обернулась, и в её взгляде было удивление, смешанное с недоверием. Лира молчала. Что она могла сказать? Что всё это время была с Рубеном? Что он спас её от Лауры, переодел, когда она была без сознания, сидел у её кровати и смотрел, как она спит? Что она носила его зеркальце, как талисман, как знак того, что она не одна? Кидман наверняка считала его врагом. И, возможно, была права. — Я отключилась и очнулась здесь, рядом с Лесли, — сказала Лира, не поднимая глаз. Кидман развернулась, посмотрела на неё с таким удивлением, что Лира почувствовала, как краска заливает щёки. Но агент ничего не сказала — только покачала головой и двинулась дальше. Они прошли через катакомбы, мимо старых, ржавых труб, мимо куч мусора, который в этом мире казался древним, как сама память. Воздух был спёртым, тяжёлым, и Лира дышала через раз, чувствуя, как лёгкие горят. Но когда они вышли наружу, она на мгновение зажмурилась — не от света, а от его неожиданности. Небо было тёмным, обычным, каким оно бывает глубокой ночью, без багрового оттенка, без молний. Только звёзды, тусклые, далёкие, едва пробивались сквозь тонкую пелену облаков. А впереди, на вершине холма, стояла церковь. Её окна светились тёплым, золотистым светом, и фонари у входа отбрасывали длинные тени на каменные ступени. — Видишь, Лесли, мы почти пришли, — Кидман говорила мягко, успокаивающе, и юноша, который всё это время сжимал руку Лиры, чуть расслабился. — Осталось чуть-чуть. Она пошла вперёд и спрыгнула вниз, на несколько ступеней, которые вели к массивным деревянным воротам. Лесли замер на краю, его лицо побледнело, глаза расширились. — Лесли, всё хорошо, — Лира говорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя сама едва стояла на ногах. — Давай я сначала, потом ты. Она прыгнула, и коленка встретилась с кирпичом. Острая боль пронзила ногу, ткань штанов порвалась, и по коже потекла тёплая, липкая кровь. Лира стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, но не позволила себе остановиться. Она подняла руки к Лесли: — Прыгай, я рядом и поймаю тебя. Мальчик прыгнул, и она прижала его к себе, чувствуя, как его тело дрожит. Кидман уже поднялась по лестнице и пыталась открыть ворота, но те не поддавались. — Что за хуйня? Вы издеваетесь? — выругалась она, дёргая тяжёлые створки. А потом раздался рёв. Он был низким, утробным, он шёл из-под земли, из-за стен, из самого воздуха, и Лира почувствовала, как её сердце пропускает удар. Кидман обернулась, её лицо было бледным, но она быстро взяла себя в руки. — Лира, Лесли, спрячьтесь здесь, — она указала на узкий проход между стенами. — Не высовывайтесь, пока я не скажу. Она исчезла в темноте, а Лира вжалась в стену, прижимая Лесли к себе. Мальчик дрожал, его пальцы вцепились в её блузку, и она гладила его по спине, чувствуя, как каждый его вдох отдаётся в её груди. Где ты? — думала она, и в голове всплывало только одно имя. — Рубен… где ты? Но зеркальца не было, и никто не отвечал. Через несколько минут, которые показались вечностью, Кидман вернулась. — Идём, — сказала она, и в её голосе была усталость. — Церковь совсем рядом. Там не опасно. Она открыла ворота, и они пошли внутрь. Лесли отпустил руку Лиры и побежал вперёд, но не успели девушки и шагу ступить, как из темноты выросла огромная фигура. Монстр был выше человеческого роста, его кожа, серая, потрескавшаяся, натягивалась на кости, а руки заканчивались когтями, которые скребли по камню. Лесли закричал, и монстр, развернулся и пошёл к ним. Кидман рванула к ящикам, сложенным у стены, и поманила Лиру за собой. Они побежали, прячась за деревянными коробками, и монстр, потеряв их из виду, замер, поворачивая голову из стороны в сторону. Кидман жестом показала — тихо. Они шли, пригибаясь, перебегая от укрытия к укрытию, и каждый шаг, каждый скрип половиц казался оглушительным. Лира чувствовала, как кровь стучит в висках, как коленка, разодранная в кровь, пульсирует болью, и как Лесли, которого она вела за руку, дышит ей в затылок. В последний момент, когда они уже были у ворот, монстр заметил их. Он взревел и бросился вперёд, и Кидман, вскочив, крикнула: — Бежим! Они рванули к приоткрытым воротам, и Лира, не чувствуя ног, бежала. Они влетели в проход, и монстр, не успев затормозить, врезался в створки, закрывая их собой. Лесли сидел на корточках, обхватив голову руками, и раскачивался. Кидман, тяжело дыша, посмотрела на него, потом на Лиру. — Идём, — сказала она и начала подниматься по лестнице к церкви. Лира взяла Лесли за руку и повела за ней. Каждая ступенька давалась с трудом, голова кружилась, в глазах темнело, и она не понимала, что происходит. Она не понимала, зачем они здесь, почему Кидман ведёт их, почему Лесли так боится. Она просто шла, потому что идти было нужно. Потому что если остановится, то упадёт и больше не встанет. Кидман открыла дверь, и они вошли внутрь. Церковь была огромной. Высокие, стрельчатые окна пропускали багровый свет, который ложился на каменный пол кровавыми пятнами. Скамьи, расставленные рядами, были пусты, и только алтарь в глубине, залитый тенью, казался живым — дышащим, ждущим. Лесли начал говорить. Его голос был тихим, но Лира услышала каждое слово: — Тронет… тронет… Кидман осматривала помещение, её пистолет был нацелен в темноту. Лира шла сзади, борясь с желанием снова очистить желудок. — Всё хорошо, я здесь, — Кидман говорила мягко, но в её голосе слышалось напряжение. — Никто тебя не тронет. — Тронет… тронет… — Лесли шептал, и его шепот отдавался от стен, множился, становился громче. И вдруг Лира поняла. Не умом — телом. Чем-то глубоким, животным, что проснулось в ней за эти дни, проведённые в кошмаре. Что-то было не так. Воздух в церкви был другим — не спёртым, не тяжёлым, а пустым. Слишком пустым. Слишком чистым. Кидман подошла к Лесли, пытаясь успокоить его, но он смотрел не на неё. Он смотрел на Лиру. — Не убегай от меня, — говорила Кидман. — Один ты не выберешься. Но Лесли уже не слушал. Он поднял руку, палец дрожал, указывая куда-то за спину Лиры, и закричал:— ОН ЗДЕСЬ! Лира обернулась. Рувик стоял в дверях. Его белый балахон, грязный, рваный, сливался со стенами, и только глаза — серые, холодные, пустые — горели в полумраке. Он смотрел на неё. Не так, как в особняке, когда расплетал её волосы, когда касался её лба, когда сидел у кровати и слушал её дыхание. Он смотрел на неё так, как смотрел на Хименеса в подвале. Холодно. Расчётливо. Как на чужую. Кидман вскинула пистолет, её руки не дрожали, но в голосе, когда она заговорила, слышалось напряжение: — Рувик… что тебе от меня нужно? Он не смотрел на неё. Он смотрел на Лиру. — От тебя? — его голос был ровным, почти спокойным. — Я просто хочу убедиться, что ты делаешь свою работу. Как и я. Вряд ли им нужен порченный товар и ещё у тебя кое-что моё.. Он смотрел на Лиру. Не на Кидман, не на Лесли — только на неё. И Лира, встретив этот взгляд, поняла: он говорит обо мне. Он считает меня своей. — Назад! — Кидман сделала шаг вперёд, заслоняя Лиру и Лесли. — Они пойдут со мной! — Конечно, я на это надеюсь, — в голосе Рувика скользнула усмешка. — Ты и без меня знаешь, каковы будут последствия в случае провала. Лесли начал кричать. Его голос, высокий, истеричный, резал воздух: — Маяк! Маяк! Свет! Рувик перевёл взгляд на него, и в его глазах, пустых и холодных, Лира увидела что-то, отчего у неё заледенела кровь. — Девочку вы отправили, считай, на верную смерть, — он говорил спокойно, размеренно, и каждое слово падало в тишину церкви, как камень в воду. — На тот случай, если она не пробудит во мне ничего. А на этого паренька рассчитывают не только твои люди. Без него ты не выберешься… и я тоже. Кидман обернулась на Лесли, и в этот момент юноша, который только что кричал и метался, вдруг замер. Его глаза, пустые, мутные, смотрели на агента, и его губы шевелились в такт словам, которые произносил Рувик. — Мы все их пешки, — сказали они вместе, и голоса их, низкий и высокий, слились в один, неестественный, пугающий. — Нами можно пожертвовать. — Лесли… — прошептала Лира, но он не слышал. Кидман металась взглядом между Рувиком и Лесли, её пистолет дрожал, она не знала, на кого нацелить его. — Они убили меня, — продолжали Рувик и Лесли, и голос их нарастал, заполнял церковь, заставлял стены вибрировать. — Разорвали меня на части и забрали то, что им нужно! Я уничтожу то, что они рвутся контролировать! Кидман схватилась за голову, её лицо исказилось болью, но она собрала волю в кулак, подняла пистолет и направила его на Рувика: — Прекрати! Отпусти его и девочку! Лесли набросился на неё. Он был быстрым, неестественно быстрым, и его пальцы сомкнулись на горле агента, сжимая, перекрывая дыхание. Кидман захрипела, пытаясь сбросить его, но Лесли, худой, тщедушный Лесли, держал её с силой, которой у него не могло быть. — Он — моя оболочка! — голос Рувика звучал отовсюду. — Я управляю им! — Лесли, нет! — закричала Лира и бросилась вперёд. Она схватила юношу за плечи, оттащила от Кидман, и он, потеряв равновесие, упал на пол, глядя на неё мутными, невидящими глазами. Кидман, кашляя, подняла пистолет и направила его на Лесли. — Кидман, стой! — Лира встала между ними, раскинув руки. — Не стреляй! Рувик усмехнулся. Эта усмешка была холодной, расчётливой, и Лира, увидев её, почувствовала, как что-то внутри неё обрывается. — По-моему, тут конфликт интересов, — сказал он, и в его голосе скользнуло удовольствие. — Рубен, остановись, пожалуйста, — Лира повернулась к нему, и её голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к Кидман, которая, всё ещё кашляя, пыталась прицелиться. — В чём именно заключалось твоё задание? — спросил он, и его голос был жесток. — Думаешь, их всевидящее око здесь ничего не разглядит? Лесли начал подниматься. Его движения были неестественными, дергаными, и он медленно, шаг за шагом, приближался к Кидман. Лира, не думая, сделала шаг вперёд, чтобы остановить его… И провалилась. Пол под её ногами исчез. Не треснул, не разошёлся — просто перестал быть, и она падала в темноту, холодную, тягучую, которая сжимала её со всех сторон. Она не видела ни Лесли, ни Кидман, ни Рувика — только черноту, которая поглощала её, забирала в себя, как вода забирает утопающего. Рубен — успела подумать она, и это имя было последним, что осталось в её сознании, прежде чем темнота сомкнулась над головой.