Связанные

Сознание возвращалось не рывком, как раньше, а мягко, почти лениво, словно она всплывала с глубины, где вода была тёплой и не хотелось открывать глаза. Лира лежала, чувствуя под спиной мягкую простыню, и думала о том, что в этот раз телепортация не была мучительной. Не было ни разрывающей боли в висках, ни спазма в лёгких, ни того ледяного холода, который сжимал её изнутри. Только глухая, ноющая пульсация в голове и острая боль в коленке — та самая, о которую она разбилась, прыгая с уступа. С каждым разом всё легче, — мелькнула мысль, и в ней было что-то почти смешное. — Алиса в стране чудес. Только чудеса здесь — сплошные кошмары. Она открыла глаза. Потолок был высоким, тёмным, с тяжёлой лепниной. Незнакомая комната. Огромная кровать с резными столбиками, тяжёлые шторы, массивная мебель из тёмного дерева — всё это выглядело старинным, дорогим, чужим. Она никогда здесь не была. Она провела рукой по голове — и замерла. Коса исчезла. Волосы рассыпались по подушке и плечам тяжёлыми, волнистыми прядями, длинными, ниже копчика. Кто-то расплёл их — медленно, осторожно, будто разматывал драгоценный шёлк. Она сжала губы. Только он мог это сделать. Только он прикасался к ней так, пока она была без сознания. Но что-то изменилось. Свет. Он был другим — не багровым, не мертвенным, а живым, золотистым. Лира повернула голову к окну. Шторы были раздвинуты, и за стеклом сияло голубое небо. Настоящее, живое, с лёгкими облаками, которые медленно плыли куда-то на восток. Солнце светило ярко, и его лучи, тёплые, ласковые, проникали в комнату, касались её лица, рук, волос. Она села на кровати, морщась от боли в разбитой коленке. Нога отозвалась тупой, пульсирующей болью, и она посмотрела на порванные штаны, на засохшую кровь, которая уже начала темнеть по краям. — Где я? — прошептала она, оглядываясь. Она не узнавала эту комнату. Никогда здесь не была. Но что-то в ней было... знакомое? Нет. Просто очень личное, очень интимное. Чья-то спальня. Чья-то кровать. Лира осторожно спустила ноги на пол. Пол был тёплым, деревянным, не ледяным мрамором. Она сделала несколько шагов к окну и замерла. За стеклом был сад. Зелёный, ухоженный, с высокими деревьями и клумбами, на которых цвели яркие цветы. А за садом, насколько хватало глаз, простирались поля. Бесконечные поля подсолнухов — жёлтые головы, повёрнутые к солнцу, колыхались на ветру, как живое золотое море. Ветер доносил сладковатый, медовый запах, смешанный с ароматом нагретой земли и травы. Где-то вдалеке, над самым горизонтом, медленно плыли облака, и в этом золотистом свете, в этом покое было что-то невозможное, нереальное для мира, который она знала как воплощение боли. — Не может быть, — прошептала она, прижимая ладони к стеклу. Она обернулась и заметила на письменном столе у окна, среди стопок старых книг и свёрнутых чертежей, на простой деревянной подставке зеркальце. То самое. Лира замерла. Она смотрела на него, чувствуя, как время течёт мимо, как её дыхание становится глубже, а сердце — быстрее. Оно было здесь. Всё это время. Оно ждало её. Возьми, — шепнул внутренний голос. — Оно тебе поможет. Не бери, — ответил другой, более осторожный. — В церкви он был другим. Не тем, кто расплетал твои волосы, а тем, кто смотрел на Хименеса в подвале. Она вспомнила его взгляд. Холодный, расчётливый, пустой. Он не видел в ней человека — он видел вещь, которую нужно вернуть. И слова, которые он сказал Кидман: «И ещё у тебя кое-что моё». Он говорил о ней. О ней, как о предмете. Но пальцы уже сомкнулись на металле. Зеркальце было ни холодным, ни тёплым — мёртвым, как камень. Она сунула его в карман штанов и направилась к двери. Дверь поддалась — не была заперта. Лира вышла в коридор. Дом был тихим, пустым. Её шаги отдавались эхом от высоких потолков, но она не встретила никого. Она прошла мимо портретов — на них были изображены незнакомые люди, чьи-то предки? — мимо тяжёлых люстр, мимо старинной мебели. Всё здесь дышало историей, деньгами, властью. И вдруг её осенило. Этот дом. Эта роскошь. Этот вкус — тёмное дерево, старые картины, тяжёлые шторы. Она видела такие же детали в особняке, куда Рувик перенёс её после деревни. Только там всё было искажено, пропитано багровым светом и болью. А здесь... здесь это выглядело настоящим. Живым. Это его дом, — поняла она. —И комната, где я очнулась... это его спальня. Мысль обожгла, заставила сердце биться быстрее. Она спала в его кровати. На его простынях. Он принёс её сюда, пока она была без сознания, и уложил в свою постель. Лира отогнала эту мысль и толкнула входную дверь. Она вышла во внутренний двор и замерла. Небо было голубым. Настоящим, живым, с лёгкими облаками, которые медленно плыли куда-то на восток. Солнце светило ярко, и его лучи, тёплые, ласковые, касались её лица, рук, волос. Лира закрыла глаза, вдыхая этот свет, чувствуя, как он пробивается сквозь усталость, сквозь боль, сквозь страх. Она доковыляла до лавочки, села, подставив лицо солнцу, и на мгновение всё исчезло. Не было ни системы, ни Рувика, ни Кидман, ни Лесли. Только она и это тепло. Только тишина. Тишина. Она открыла глаза. Не было птиц, не было ветра, не было далёкого шума машин. Только абсолютная, полная тишина, которая была громче любого крика. Я одна, — подумала она, и мысль эта была холодной, как лёд. — Совсем одна. А потом она почувствовала взгляд. Он был холодным, тяжёлым, знакомым до боли. Тот самый взгляд, который она чувствовала на себе во дворе больницы месяцами, на который никогда не оборачивалась, боясь увидеть пустоту. Сейчас она обернулась. Солнце перестало греть. Тепло ушло, и воздух стал плотным, вязким, как перед грозой. Тишина сгустилась, и в ней, как удар, всплыли его слова: «Девочку вы отправили, считай, на верную смерть». — Рубен? — позвала она, и голос её прозвучал тихо, неуверенно, испуганно. Он появился перед ней. Не из воздуха, не из тени — просто перестал быть где-то там и стал здесь, в шаге от неё, и Лира, всё ещё не привыкшая к таким появлениям, вздрогнула, вжавшись спиной в спинку скамейки. Он смотрел на неё. Не так, как в библиотеке, когда она просила разрешения коснуться. Его взгляд был полон недоверия и осуждения. Холодный. Чужой. — Как ты оказалась в церкви? — спросил он, и голос его был сухим, резким, как треск рвущейся ткани. — Я не знаю, — она чувствовала, как паника поднимается из груди, сжимает горло. — Я помню, что провалилась… мне снился сон… — Как? — он сделал шаг, резкий, хищный, и Лира, не выдержав, прижалась к скамейке, чувствуя, как слёзы, горячие, обжигающие, текут по щекам. — Во сне меня звал Лесли… — голос её срывался, слова путались, она хотела объяснить, но не могла, потому что он стоял над ней, и его взгляд был тяжелее любого наказания, которое она когда-либо получала от Хименеса. — Он что-то кричал, потом дотронулся до меня… и я оказалась там… Она всхлипнула, замолчала, глядя на него мокрыми глазами. Рувик стоял, смотрел, и ей показалось, что в его голове снова боролись голоса — она видела это по напряжённым скулам, по сжатым челюстям, по дрожащим пальцам, которые он сжимал в кулаки. Она уже начинала замечать эти признаки. Он был зол. Зол на неё, на себя, на всю эту ситуацию. Он специально перенёс дом ближе к основным локациям системы — чтобы сократить расстояние, чтобы телепортации не убивали её хрупкое тело. Но даже это не помогло. Её снова вырвали из его рук. И он не знал, как это остановить. Она не должна была выходить из дома. Она должна была оставаться там, где он мог её защитить. Но она была здесь. И она плакала, в его груди, под слоями льда и ярости, что-то сжималось, таяло, ломалось. Она не виновата, — шептал один голос. — Её забрали. Она не могла сопротивляться. Вина? — усмехался другой, тёмный, низкий. — Она защищала их. Лесли. Кидман. Она встала между тобой и ними. Ревность, острая, как скальпель, полоснула по сознанию. Лесли. Мальчишка, который был его планом Б, его запасным выходом, его оболочкой. Она обнимала его, защищала, бросалась между ними. А он, Рубен, сидел у её кровати, когда она была без сознания, лечил её, смотрел, как она спит, и не мог даже коснуться, потому что боялся сломать. Тьма поднялась из глубины, затягивая его, и он шагнул к ней, сжал её плечи, чувствуя, как она вздрагивает под его пальцами. — Рубен, прошу… — прошептала она, и в её голосе был страх, но не тот, животный, который он видел в подвале. Другой. Страх перед ним. Перед тем, что он может сделать. Он поцеловал её. Её губы были тёплыми, мягкими, пухлыми, и они пахли лавандой и слезами. Его — холодными, мёртвыми, как у тела, которое давно перестало быть живым. Она замерла, не дыша, не двигаясь, как жертва, которая знает, что бежать бесполезно. Остановись, — кричал голос. — Она не хочет. Она хочет, — отвечал другой, и в нём не было сомнений. — Просто боится признаться. Он не мог остановиться. Он перенёс их в свою спальню, и телепортация, короткая, почти невесомая, лишь на мгновение затуманила её взгляд. Она пошатнулась, и он подхватил её, прижимая к себе, чувствуя, как её сердце бьётся где-то рядом с его, как её дыхание сбивается, как её тело, такое маленькое, такое хрупкое, обмякает в его руках. Он не отрывался от её губ. Он прижал её к столу, чувствуя, как край столешницы впивается ей в спину, и спустился к шее — туда, где кожа была тонкой, почти прозрачной, где пульс бился в такт её испуганному сердцу. Он поцеловал её, и она дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его, но он укусил — не больно, но достаточно, чтобы она замерла. — Рубен, прошу, не надо, — прошептала она, и в её голосе было столько отчаяния, что он на секунду замер. Но только на секунду. Он оставлял на её шее следы — тёмные, влажные, свои. Он снял с неё эти дурацкие подтяжки, которые она носила, как мальчишка, и начал расстёгивать блузку, но пальцы не слушались, дрожали, и он, потеряв терпение, просто оторвал пуговицы. Они рассыпались по полу, звеня, как мелкие монеты, и ткань разошлась, открывая её грудь — маленькую, аккуратную, с розовыми сосками, которые затвердели от холода или от страха. Он снова поцеловал её, а его руки, скользнув по талии, нашли её грудь, и он почувствовал, как её тело выгибается под его пальцами, как соски становятся твёрже, как она вздрагивает, когда он касается их. Она пыталась сопротивляться, но он приподнял её, усадил на стол, и она, потеряв опору, обхватила его ногами, сама того не желая. Она сводит меня с ума, — подумал он, вдыхая запах её волос. Лаванда. Обычная, успокаивающая трава. Но на её коже, смешанная с потом, со страхом, с чем-то ещё, что он не мог назвать, она была не успокаивающей. Она была дурманом. Чертовы штаны, — мелькнуло в голове, когда он попытался снять их. — Как их снять? — Рубен, пожалуйста, — всхлипывала она, и её всхлипы были горячими, влажными на его шее. — У меня никогда никого не было. Прошу, остановись. Он знал. Он знал это с того самого дня, когда увидел её в больнице — чистую, невинную, светлую. И это знание разжигало в нём огонь, который он не мог потушить. Власть. Быть первым. Отметить её так, чтобы никто никогда не смог её забрать. Он приподнял её силой мысли, и она дёрнулась, испуганно вскрикнув, но он удержал её, и штаны, подчиняясь его воле, сползли вниз, упали на пол. Она осталась в одних трусах и кедах, и этот образ — разбитая коленка, засосы на шее, дрожащие ноги — врезался в его память, как клеймо. Он отошёл на шаг, чтобы видеть её всю. Она сидела на столе, её грудь вздымалась, дыхание было частым, прерывистым, и она смотрела на него испуганными, мокрыми глазами. Её волосы — чёрные, длинные, ниже копчика — рассыпались по плечам, по спине, обрамляли её лицо тяжёлыми, волнистыми прядями. В тусклом свете они казались воронёным шёлком, и он не мог отвести от них взгляд. Он сам расплёл их, пока она была без сознания, и теперь они лежали на её обнажённой коже, как живое напоминание о том, что она — его. Её ноги были сведены вместе, и только разбитая коленка, с запёкшейся кровью, выбивалась из этого странного, болезненного совершенства. Я вылечу её, — подумал он. — Потом. Он подошёл, развёл её ноги, заставил посмотреть на себя. В её глазах были страх и ужас, но, когда его рука скользнула по бедру, отодвинула трусы и коснулась клитора, её тело выгнулось, покрылось мурашками, и она замерла, глядя на него с удивлением, смешанным с чем-то, чего она сама не понимала. Он поцеловал её, и на этот раз она ответила. Он играл с ней, чувствуя, как она становится влажной, как её дыхание сбивается. Она перестала сопротивляться, и в этом молчаливом согласии было что-то, от чего его сердце — иллюзорное, созданное системой — забилось быстрее. Когда он начал снимать с неё трусы, она снова запаниковала, дёрнулась, пытаясь вырваться. — Доверься мне, — сказал он, глядя ей в глаза, и она, сама не зная почему, замерла. Он вошёл в неё. Не до конца, только настолько, чтобы прорвать тонкую преграду, которая была последней чертой между детством и взрослостью. Она вскрикнула, забилась, пытаясь отползти, но он держал её, гладил, целовал, шептал что-то, чего сам не слышал. Кровь — тёплая, живая — потекла по его члену, и это было неправильно, это было грязно, это было то, что он должен был остановить. Но он не мог. Он двигался медленно, давая ей время привыкнуть, и смотрел на её лицо — мокрое от слёз, раскрасневшееся, с прикушенной губой. Он ждал, когда боль уйдёт, когда страх отступит, когда она перестанет сжиматься вокруг него так отчаянно. И она пришла. Не сразу, но пришла. Её дыхание изменилось, стало глубже, и она, сама того не замечая, начала двигаться в такт его движениям. Её щёки залил румянец, глаза закрылись, и из её горла вырвался звук — тихий, прерывистый стон, который был громче любого крика. Он наращивал темп, и она уже не брыкалась, не пыталась оттолкнуть. Её пальцы вцепились в его спину, и в какой-то момент она, потеряв контроль, укусила его за плечо. Боль была острой, неожиданной, но он не остановился. А потом она кончила. Её тело выгнулось, влагалище сжалось вокруг него, пульсируя, и она замерла, а потом обмякла, обняв его, уткнувшись лицом в его шею. Её ноги дрожали, дыхание было прерывистым, и она была такой маленькой, такой хрупкой в его руках, что у него что-то оборвалось внутри. Он кончил следом, в неё, чувствуя, как её тело вздрагивает в такт его толчкам, и это было не просто удовлетворение — это было обладание. Она была его. Отмеченная. Сломленная? Нет. Живая. Он взял её на руки — она не сопротивлялась, не могла — и перенес на кровать. Она не открывала глаз. Её дыхание было ровным, спокойным, и только на шее, на груди, на бёдрах остались следы — тёмные, влажные, его следы. Он смотрел на них, и в его голове, в той части, которую он называл Рувиком, царила тишина. А в другой, человеческой, где прятался Рубен, было пусто. И больно. И холодно. Он вылечил её коленку одним движением мысли, и кожа стала гладкой, чистой, без единого шрама. Он накрыл её одеялом, поправил волосы, убрал с лица. И сел рядом, глядя, как она спит. Что я наделал? — подумал он, и мысль эта была последней, прежде чем тишина снова сомкнулась над ним.