47 Degrees below zero

Февраль

Конец февраля обрушился на Бруклин дождём — мелким, противным, моросящим уже третьи сутки. Лавочка перед домом Артура блестела мокрым деревом, фонарь отражался в лужах, и всё вокруг было серым, размытым, как плохо промытая акварель. Артур сидел на этой лавочке, подняв воротник куртки, и гладил Кирилла. Кот развалился у него на коленях — мокрый, недовольный, но терпеливый. Он, кажется, понимал, что сегодня лучше не дёргаться. Артур гладил его автоматически — от головы к хвосту, снова и снова, — и это монотонное движение было единственным, что удерживало его на месте. В голове крутилась одна и та же мысль, бесконечная, как заезженная пластинка: неделя. Уже неделя. Олег не выходил на связь семь дней. Полярная станция, конечно, не курорт. Там бывали перебои. Спутниковая связь могла отключаться на день, на два, на три — такое случалось и раньше, и Олег всегда предупреждал: «Если молчу — не паникуй, значит, оборудование барахлит». Но семь дней — это было слишком. Семь дней — это уже не барахлило. Это уже что-то другое. Артур гнал от себя эти мысли. Гнал методично, упрямо, как отгоняют дворовых собак. Но они возвращались. Всегда возвращались. В школе он сегодня дважды ответил невпопад. На физике, когда мистер Мортимер спросил его про закон сохранения энергии, Артур просто смотрел в окно и молчал, пока учитель не окликнул его по фамилии. Потом, на биологии, он забыл, что задали на дом, и тупо листал учебник, пытаясь найти нужную страницу. Вики покосилась на него с удивлением — она привыкла, что Сафонов всегда знает ответы, даже когда молчит. — Сафонов, ты вообще с нами? — спросил мистер Мортимер после урока. — Третий день как в тумане. Что-то случилось? — Нет, сир. Всё нормально. — У тебя вид, как будто ты не спал. — Я сплю нормально, сир. Мортимер посмотрел на него с сомнением, но отстал. Артур вышел из класса и пошёл курить за спортзал, хотя это было запрещено. Ему было плевать. Кирилл мурлыкал, вибрируя всем телом. Артур чесал его за ухом, глядя в одну точку — на ржавый пожарный гидрант у дороги, который он, кажется, возненавидел за эту неделю. Он не замечал ничего вокруг. Не заметил, как ледяной дождь усилился, пропитывая куртку. Не заметил, что фонарь замигал — где-то в проводке барахлило. Не заметил шагов. — Ты промок. Голос Баки раздался прямо над ухом. Артур вздрогнул — резко, всем телом, почувствовав, как адреналин обжигающей волной ударил по венам. Кирилл недовольно мяукнул и спрыгнул с колен. — Блять, — выдохнул Артур. — Ты опять. — Я опять. Баки стоял у края лавочки, в своей неизменной тёмной куртке с капюшоном. В руке у него был бумажный пакет. Он смотрел на Артура — и что-то в его взгляде было не таким, как раньше. Более цепким. Более внимательным. — Ты вообще звуков не издаёшь, да? — Артур полез в карман за сигаретами. Пачка была пуста. Он скомкал её, бросил в лужу. — Отлично. Просто отлично. Баки ничего не сказал. Он сел на лавочку — на этот раз совсем близко, на расстояние вытянутой руки, — и поставил пакет между ними. — Я купил сигареты, — сказал он. Артур замер: — Что? — Ты куришь. У тебя закончились. Я купил. Он вытащил из пакета пачку — ту же марку, что Артур курил всегда, — и молча протянул её. Артур уставился на пачку так, будто это была граната. — Ты... купил мне сигареты? — Да. — Откуда ты знаешь, какие? — Я видел. Три раза. У тебя всегда одна марка. Артур взял пачку. Окоченевшие пальцы сразу почувствовали контраст: картон был сухим и тёплым — Баки, видимо, держал его во внутреннем кармане, у самого тела. Что-то в этом простом, интимном жесте заботы пробило его защиту сильнее, чем любые слова. Он сглотнул. — Спасибо, — сказал он. — Кури. Он попытался прикурить. Пальцы дрожали так сильно, что колёсико зажигалки проскальзывало вхолостую, высекая лишь жалкие искры. Баки молча ждал, наблюдая за этой нервной моторикой. — Ты в порядке? — спросил Баки. — Нет. Ответ вылетел раньше, чем Артур успел подумать. Он тут же пожалел о нём и разозлился — на себя, на Баки, на этот дурацкий вопрос. — То есть, — поправился он резко, — какое тебе дело? Баки не отреагировал. Он сидел и смотрел на Артура — не навязчиво, не требовательно. Просто ждал. — Извини, — сказал Артур через пару затяжек. Голос стал тише. — Это... извини. Ты не виноват. — Ничего. — Нет, правда, это грубо было. Ты принёс мне сигареты, а я... — Он осёкся и зло затянулся. — Просто сегодня дерьмовый день. Баки кивнул. Он не спрашивал, в чём дело. И это молчание, это спокойное, ненавязчивое присутствие вдруг разозлило Артура ещё больше. — Почему ты вообще здесь? — спросил он, и голос прозвучал резче, чем он хотел. — Что за херня? Ты гуляешь каждый вечер, мы встречаемся каждые две недели, ты покупаешь мне сигареты, как будто... — Он осёкся. — Блять. Извини. Правда. Я не... — Ты злишься, — сказал Баки спокойно. — Я не злюсь! Я... — Он замолчал. Баки ждал. — Я злюсь, — признал Артур. — Но не на тебя. Просто... всё. Вообще всё. Он затянулся. Дождь усилился, и Кирилл, который до этого сидел под лавочкой, запрыгнул обратно на колени, мокрый и тёплый. Артур машинально начал его гладить — быстрее, чем обычно, почти нервно. — В школе мне сегодня сказали, что я рассеянный, — произнёс он, глядя на кота. — Что я витаю в облаках. Что если я не соберусь, меня не допустят до выпускных экзаменов. Как будто мне есть до этого дело. — А тебе нет? — Мне есть. — Артур затянулся. — Просто сейчас... не до этого. Он замолчал. Баки сидел рядом, неподвижный, как скала, и капли дождя стекали по его капюшону. — Ты не спишь, — сказал Баки. — У тебя круги под глазами. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это наблюдение. Артур усмехнулся — коротко, горько. Кот на его коленях перевернулся на другой бок и мурлыкал громче. — Ты всегда такой внимательный? — спросил Артур. — Да. — Это раздражает. — Знаю. Артур затушил сигарету и тут же закурил новую. Руки всё ещё дрожали. Баки смотрел на его руки. — Что случилось? — спросил он. Тихо. Просто. Артур открыл рот, чтобы сказать «ничего», — и не смог. Слово застряло где-то в горле, и он вдруг понял, что не может больше держать это в себе. Не потому, что хотел поделиться. А потому, что оно уже не помещалось. — Дядя не выходит на связь, — сказал он. Голос был чужим, хриплым. — Уже неделю. Баки не перебивал. — Он на полярной станции. В Атлантике. Там связь по спутнику — раз в сутки. Иногда перебои. Но неделя... — Артур затянулся, выдохнул дым. — Неделя — это слишком. Я не знаю, что думать. — Ты думаешь, что-то случилось, — сказал Баки. Артур кивнул: — Да. Да, я думаю, что что-то случилось. И я... — Он осёкся. В груди что-то сжалось, подкатило к горлу, и он замолчал, стиснув зубы. Не сейчас. Только не сейчас. А потом глаза предательски защипало, и уголок правого века стал горячим и влажным. Он вытер его — быстро, зло, почти ударив себя по лицу тыльной стороной ладони. — Блять, — прошептал он. Вторая слеза скатилась из другого глаза, и он вытер её тоже — грубо, до саднящей боли, оставляя на коже красные полосы. А потом третья. И четвёртая. И он всё вытирал и вытирал, но они продолжали течь — беззвучно, без всхлипов, просто вода из глаз, — и это было самое унизительное, самое мерзкое, что случалось с ним за последние годы. — Я не... — начал он и осёкся. — Это просто... — Не извиняйся, — сказал Баки. — Я не плачу! — огрызнулся Артур и тут же всхлипнул. — Блять. Кирилл поднял голову и посмотрел на него с недоумением. Потом лизнул его руку — шершавым, тёплым языком, — и снова уткнулся носом в свитер. Баки не говорил ни слова. Не клал руку на плечо, не лез обниматься, не делал ничего из того, что делают нормальные люди, когда кто-то плачет. Он просто сидел рядом — тёмная глыба в мокрой куртке, — и ждал. И это было именно то, что нужно. Артур плакал, наверное, минуту. Или две. Или пять — он потерял счёт времени. Слёзы смешивались с дождём, стекали по щекам, по подбородку, капали на шерсть кота, и он всё вытирал их — зло, упрямо, — пока они наконец не кончились. Потом он замер. Затянулся ещё раз. Выдохнул. — Прости, — сказал он глухо. — Ты уже извинялся. — Я знаю. Но... — Не надо. Артур кивнул. Он чувствовал себя опустошённым, выжатым досуха, но в этой звенящей пустоте почему-то дышалось легче. Как будто скопившееся внутри давление наконец нашло выход. — Я боюсь, — сказал он тихо. — Я очень боюсь. Баки повернулся к нему. Артур не смотрел на него — он смотрел в землю, на мокрый асфальт, на лужи. — Чего ты боишься? — спросил Баки. — Что он тоже умрёт. Как родители. Что я останусь один. Что меня отправят обратно в Россию — в детдом или к каким-нибудь дальним родственникам, которых я даже не знаю. Что всё, что у меня есть — школа, Нью-Йорк, ты, — всё это исчезнет. И я... Он замолчал. Потом затянулся последний раз и затушил сигарету о мокрое дерево лавочки. — Я не хочу быть один, — сказал он. — Я устал быть один. Баки молчал. Артур наконец поднял глаза и посмотрел на него. Лицо Баки было всё тем же — резким, неподвижным, — но в глазах что-то изменилось. Что-то тёмное, глубокое. Не жалость. Понимание. — Ты не один, — сказал Баки. — Ты так говоришь, потому что сидишь тут. — Я сижу тут, потому что ты не один. Артур смотрел на него несколько секунд. Потом уголок его рта дрогнул — не улыбка, но что-то близкое. — Ты странный, — сказал он. — Очень странный. — Знаю. — Но хороший. Странный и хороший. Баки ничего не ответил. Он снова полез в пакет и вытащил оттуда банку вишнёвой колы. — Я не знал, что ещё взять, — сказал он. — Ты её пьёшь. Я видел. Артур уставился на банку. Вишнёвая кола. Он не говорил Баки про вишнёвую колу. Ни разу. Тот просто заметил. Где-то когда-то, наверное, Артур держал банку в руке. И Баки запомнил. Артур взял ледяную жестянку. Щёлкнул ключом. Сделал глоток — холодный, приторно-сладкий, до боли знакомый. Сахар мгновенно ударил по рецепторам, заземляя, возвращая в реальность из липкого тумана паники. — Ты реально странный, — повторил он. — Ты следишь за мной? — Я наблюдаю. — Это одно и то же. — Нет. Следить — значит искать. Наблюдать — значит замечать. Артур хмыкнул: — Звучит как цитата из какого-то старого фильма. — Это из старого фильма. — Какого? Баки чуть заметно пожал плечами: — Уже не помню. Они сидели молча. Дождь начал стихать — теперь он был не ливнем, а мелкой моросью, почти туманом. Кирилл на коленях у Артура спал, свернувшись в мокрый клубок, и его рыжая шерсть тускло блестела в свете фонаря. Артур допил колу, смял банку и бросил в урну. — Если он не выйдет на связь, — сказал он тихо, — что мне делать? — Ждать, — сказал Баки. — Я уже жду. Неделю. — Значит, ждать дальше. Или действовать. — Как действовать? Я даже не знаю, куда звонить. Станция закрытая, военная. Туда просто так не пробьёшься. Баки задумался. Артуру показалось, что он что-то прикидывает в уме — быстро, чётко, как будто решал тактическую задачу. — Если он не выйдет через три дня, — сказал Баки, — скажи мне. — Что ты сделаешь? — Узнаю. — Как? Баки посмотрел на него долгим взглядом: — У меня есть знакомые. Которые знают, как искать. Артур хотел спросить, какие знакомые, но передумал. Он вдруг понял, что не хочет знать. Не сейчас. Может быть, позже. Может быть, когда Олег выйдет на связь, и страх отпустит, и мир снова станет нормальным. — Спасибо, — сказал он. Баки кивнул. Артур откинулся на спинку лавочки и посмотрел в небо — серое, низкое, бесконечное. — Я никогда не плакал при чужих, — сказал он. — С тех пор, как родители умерли. Даже на похоронах держался. — Я не чужой? — спросил Баки. — Нет. — Артур повернулся к нему и вдруг улыбнулся — слабо, но искренне. — Ты Баки. Для друзей. Баки посмотрел на него. И впервые за всё время их знакомства — за все эти январские и февральские вечера — он улыбнулся в ответ. Коротко, одними уголками губ, будто его лицевые мышцы годами отвыкали от этого движения. Чуть заметно. Но Артур увидел. Артур закурил новую сигарету — уже спокойнее, медленнее. Дождь почти перестал. Где-то вдалеке залаяла собака. Кирилл во сне дёрнул хвостом и что-то промурлыкал на своём кошачьем языке. Они сидели на лавочке — двое странных людей в мокром февральском Бруклине, — и ничего больше не говорили. Им было не нужно.