Родная семья

Беларусь чувствовала, как в груди всё сильнее сжимается тугой узел тревоги. Она переводила взгляд с массивного кожаного дневника на лицо России, пытаясь обрести хоть какую-то опору. Ромка сидел неподвижно. Его глаза, темные, словно штормовой океан, заставляли верить каждому слову, но внутри у Белки всё кричало об опасности. Прошлое, которое они так тщательно закапывали все эти годы, внезапно проросло сквозь старый паркет. Раны прошлого, которые только начали потихоньку затягиваться снова вскрылись. План утвердили быстро, словно в лихорадке. Дом разделился. Кавказские братья — Грузия, Армения и Азербайджан — вместе с рассудительным Казахстаном сразу отправились наверх, в огромную, пахнущую пылью и старой бумагой отцовскую библиотеку. Украина, забрав с собой остальных, угрюмо кивнул России и пошел заводить машину — их ждал путь к заброшенному приграничному бункеру. Самой Белке выпало возвращаться домой, в Минск, к своим архивам. Вместе с ней Россия отправил Эстонию, Латвию и их третью сестру, Литву. — Так, все замолчали на секунду, — Эстония, которая наконец полностью пришла в себя, решительно подошла к столу. Ее пальцы в тонких перчатках аккуратно потянулись к блокноту. — Если мы разделяемся, нам нужно зафиксировать начальные координаты из дневника. Рома, позволь. Россия молча пододвинул к ней тетрадь. Беларусь внимательно наблюдала, как Эстония осторожно переворачивает плотные, пожелтевшие от времени страницы. И вдруг пальцы эстонки замерли. Латвия, стоявшая за ее плечом, испуганно ахнула. — Что там такое? — Беларусь сделала шаг вперед, ее сердце пропустило удар. — Здесь... здесь не хватает листа, — тихо, почти одними губами произнесла Эстония. Белка присмотрелась. У самого корешка, прямо перед зашифрованной страницей с координатами, виднелся рваный, неровный след. Кто-то грубо и поспешно вырвал самый важный лист. Лист, который, судя по всему, объяснял мотивы отца или... раскрывал личность того, кто его забрал. Беларусь обвела взглядом комнату. Внутри похолодело. Бумага пожелтела от времени, но срез выглядел относительно свежим. Это означало только одно: предатель был среди них. Кто-то из своих, из тех, кто имел доступ к дому или к вещам России, залез в дневник раньше и украл ключ к разгадке. И этот «кто-то» сейчас спокойно собирал вещи в одну из групп. Кто? Украина, который так яростно отрицал подлинность? Или тихий Казахстан? А может, кто-то из сестер, стоящих прямо сейчас рядом? Белка сглотнула подступивший к горлу ком. — Это уже не важно, — глухо отрезал Россия, и в его синих, как бездна, глазах промелькнула опасная искра. Он бережно забрал дневник. — Тот, кто это сделал, все равно не сможет расшифровать остальное без наших подсказок. Едем. Дорога до Минска прошла в гнетущем молчании. В родных стенах Беларусь немного успокоилась. Архивы лежали на месте, но стоило им открыть старый сейф отца, как на стол выпал плотный запечатанный конверт. Внутри оказались три аккуратно сложенные записки, написанные размашистым, твердым почерком СССР. — Отец оставил это для нашей группы, — Эстония разложила листки на столе. — Но шифр принимает только один ответ. Посмотрите, тут три разные подсказки-пароля. Две из них — ложные. Если введем не ту, архив заблокируется навсегда. Литва нахмурилась, вчитываясь в неровные строчки первой записки: — «Первая подсказка: Имя того, кто согревал дом в самую лютую зиму». Что это? Наш старый камин? Или кочегарка? Латвия указала на вторую записку: — А тут написано: «Имя того, кто пришел из темноты и стал частью семьи. Уголёк». При звуке этого имени Беларусь вдруг замерла. В памяти вспыхнул яркий, теплый кусок из далекого детства. Старый, скрипучий диван, запах парного молока и маленький, абсолютно черный котенок, которого они подобрали на улице. — Уголёк... — тихо прошептала Беларусь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от нахлынувшей ностальгии. — Батя ведь хотел назвать его Угольком! Он тогда притащил его с завода, весь в саже был. Помните? — Погодите, — Россия, до этого молча стоявший у окна, резко повернулся. Его океанские глаза сузились, устремившись на третью записку. Он подошел к столу и ткнул пальцем в последнюю строчку. — Прочитай третью, Белка. Беларусь опустила взгляд на последний клочок бумаги: «Пароль: Крыло воробья». — Но это же бред, какое крыло? — Эстония недоуменно повела плечом. — У нас никогда не было птиц. Это явно ловушка Союза. Нужно вводить «Уголёк», это логично и связано с нашей историей. — Нет, — Россия качнул головой, и на его губах появилась редкая, едва заметная теплая улыбка, которая тут же растаяла. — Вы забыли. Батя хотел назвать его Угольком. Но я тогда как раз тайком от него читал «Котов-Воителей», помните эти книжки, которые я прятал под подушкой? И я устроил настоящую истерику. Сказал, что кот будет Воробьиным Крылышком. Батя тогда долго смеялся, ворчал, но уступил. Мы звали его просто Воробей. Ложная подсказка бьет по официальной памяти, по тому, что зафиксировано. А настоящая — по нашей личной, семейной тайне. Беларусь пораженно посмотрела на брата. Ромка был прав. Тот, кто вырвал страницу из дневника и, возможно, пытался вести их по ложному следу, рассчитывал именно на логику и общие факты. Но отец доверял только тем воспоминаниям, которые чужак или предатель ни за что бы не вспомнил. — Значит, «Крыло воробья», — Эстония занесла руку над клавиатурой старого терминала связи, сверяя символы. — Ввожу. Белка затаила дыхание, молясь, чтобы они не ошиблись, и чтобы тот, кто украл страницу, прямо сейчас не шел по их следу.