Служебный роман

      Из залы они вывалились, зло дыша и недовольно смотря друг на друга. Всё как всегда. Фэн Синь с готовностью сжал кулак, уже ожидая, что извечная заноза кинется на него, позабыв и про Тунлу, и про то, что они вроде как разрешили большинство старых обид, — да только и сам Фэн Синь всегда готов был прописать Му Цину пару крепких промеж глаз и в челюсть. Ну не могли они друг друга терпеть. Однако вместо драки Сюаньчжэнь только фыркнул и закатил глаза (как же бесит, зараза!) и с мрачным ожиданием уставился на Фэн Синя, будто бы ждал, что тот первый начнет. Фэн Синь почти рыкнул вслух, жалея, что глупости судьбы сводят его с этим недоразумением! Очень возжелалось возродить давнюю традицию — вновь послать прислужника в дворец Му Цина с охапкой мётел. Му Цин, как мысли его прочитал, еще раз нарочито громко и презрительно фыркнул. Определенно нужно послать охапку, а еще лучше — две! — Ну что? Фэн Синь сложил руки на груди и уставился на горе-«напарника» по несчастью. — Ну и рожа у тебя, — ядовито фыркнул Му Цин, продолжая тут же, не давая и слова вставить: — Молитва опять общая, да еще и такая… придется нам, дурень, решать, что с ней делать! Хах, как же. Конечно, Му Цина же волнуют смертные, а не то, что над ними потешается за глаза вся столица, — так Фэн Синь и поверил. А молитва в этот раз и вправду была… непростая. Смертных звали Ши Янь и Лу Чжао, отчего всё было еще хуже, потому как в Ши Наньян сразу признал один из крупнейших боевых орденов его Юго-Востока, поклонявшихся ему не одну сотню лет (и она обратилась к Сюаньчжэню — какова же ирония!), очевидно, Лу Чжао был из тех самых Лу, что на каждое празднество посылали Му Цину столько фонарей, что некоторым богам такого и со всей паствы не насчитать! И это, откровенно, делало ситуацию паршивой, потому как только серьезное дело могло заставить двух вернейших верующих молиться чужому богу. Что же, из самой молитвы и было ясно, что дела у суженых и вправду скверные: ордена-то веками враждуют, доходя до кровавых стычек, а детей там с детства науськивают — видишь «из этих» — немедля убей. Ох, и угораздило же их, несчастных Ши Янь и Лу Чжао, влюбиться друг в друга, да с такой силой, что вместо слез и смирения рискнули сбежать и еще и к ним обратиться. Плохо дело: поймают — убьют. И, подумав об этом, Фэн Синь выдохнул: — Тут простой отмашкой не поможешь, дела настолько плохи, что они пошли на… такое. Ну не говорить же вслух, что юнцы в своей пылкости даже призвали к ответу каждый не своего Владыку, как бы меняясь клятвами: я жертвую своим богом, а ты — своим. В их мольбе, двух слитых голосах, что они с Му Цином слышали, стон и боль были обращены в зов, в самый сильный призыв, какой можно было совершить: они умоляли каждый чужого генерала и вместе — общее запальное божество — спасти их. Разве они как боги могут отказываться от своей паствы? Прочие молитвы, почти будничные, где речь шла лишь о «маменька не велит», они решали быстро, но тут, похоже, задачка потребует их прямого участия. Му Цин отзеркалил его жест, тоже сложив руки на груди, и дернул головой, словно рассуждая над его словами. Поразительно: раньше казалось, что так они могут лишь когда дело касается Се Ляня. — Они на границе. Оба смогли добраться до тракта, но идут лесами, им, чем бы ни было то, что они назвали «прибежищем», три дня пути, если девушка, конечно, не на сносях. Му Цин не сказал «давай спустимся», но Фэн Синь явственно услышал, как эта мысль сквозит в его речи. Из-за чего горько усмехнулся: — Предлагаешь поработать няньками? Скитаться с ними эти три дня, чтобы их не убил никто ненароком? Что еще они могут сделать, Фэн Синь не знал. Будь они и вправду парным божеством брачного союза, хватило бы и медитации за этих двоих, и им на пути бы ни то что люди, даже волки бы помогли, но они-то не были настоящим таким божеством! Лишь жалкой насмешкой из-за ошибки одного юнца, который наверняка уже пару раз успел оказаться в кругу перевоплощения, ищи-свищи его теперь, да даже если и найдешь, не перепишет же он свой трактат, который, к вящему удивлению Фэн Синя, в эту эпоху уже продавался в каждой книжной лавке. Популярен был, видно! — Я хоть что-то предлагаю, а не стою столбом! — осклабился Му Цин, выглядя еще более злым, чем был до того, словно догадка Фэн Синя, что тот, возможно, искренне желает помочь, его уязвляла или принижала. Фэн Синю пришлось, однако, выдохнуть, собирая силы в кулак, — в конце концов ему всегда помогала мысль: а что бы сделал Его Высочество? Ответ на то был простой: помог бы, не раздумывая помог! А потому пришлось все же высказать ту мысль прямо: — Несчастные влюблены и в опасности, их ордена, коли они будут одни, найдут их быстро! И что, что мы друг друга терпеть не можем, они-то влюблены! Это была, возможно, одна из самых чистых и альтруистических мыслей, что Фэн Синь говорил Му Цину за жизнь, и он даже ждал, что Му Цин закатит глаза, прошипит что-то гадкое и откажется, но тот, к удивлению, лишь нахмурился, потер тонкий белый подбородок и кивнул: — У Восточных врат через сяоши. Спустимся, проводим и дело с концом, авось еще пару лет эту чушь вспоминать не будут! С момента воцарения Се Ляня облик Нань Фэна Фэн Синь не примерял давно, оттого даже удивился, когда, глядя в медное зеркало, обнаружил, что волосы-то у смертного двойника черные. И почему он тогда так сделал? Не хотел быть на себя похожим — так можно было и белые создать, но да ладно, дело уже сделано, и облик давно обжит и привычен. Му Цин, с которым они встретились в назначенное время, видно, тоже поленился придумывать новое, потому корчил гримасы знакомым ликом Фу Яо. Что же, хотя бы не придется привыкать к чему-то новому. Они спустились недалеко от тракта, где, по подсчетам Му Цина, в паре тропинок должны были пробираться несчастные возлюбленные. Им лишь оставалось притвориться такими же путниками и встретить их на тропе, объявив, что им в ту же сторону. Если на них попытаются напасть, то наверняка вдвоем с Му Цином они смогут придумать, что делать, — хоть на себя отвлечь. Смертных без прямой угрозы ранить нельзя — лихо лишишься всей божественности, потому переубивать всех не смогут, но хоть помогут сбежать. Му Цин в облике Фу Яо шествовал рядом, морща нос; раз в пару мгновений они цапались, ругаясь прямо-таки из-за ерунды, но так было легче, чем идти в полном молчании. Оно ощущалось слишком… странным. Успели обогнуть ручей, Фэн Синь — лбом въехать в низкую, невидную в сумерках ветку, Му Цин, что ржал над ним, зацепился за какой-то куст, отчего чуть не порвал штаны. Зима на Юге всегда была теплой, даже лед не вставал, а на полях высаживали рис, — хоть это было на руку: несчастные юнцы не замерзнут до смерти. Начало казаться, что они либо обогнали, либо сильно отстают, — прошли уже так много, а моливших всё не видно, и Фэн Синь уже даже думал сказать, что Му Цин, идиот, ошибся с местом, как до них донеслось буквально в паре десятков шагов: — И почему ты у меня такой криворукий?! Как можно, скрываясь, идти так громко, да еще и меч выхватывать со скоростью улитки! — Не беси, демоница, будто сама идешь тише, — кричишь же! Спорили девичий и юношеский голоса, ядовито так, ужасно на них с Му Цином походя. Боги войны переглянулись: что-то не похоже на двух рыдающих влюбленных, скорее уж на сцепившихся подростков, что явно злят друг друга. Му Цин потянулся отодвинуть ветку, и они оба тут же сунули головы в образовавшуюся прореху, толкаясь и шипя друг на друга едва слышно от неудобства: «Убери свое поганое лицо!» — «Это мое-то поганое? На себя давно смотрел?» Наконец, умостившись, они принялись глазами искать смертных. Было несложно: парочка оказалась на опушке. Парень, любому дураку видно, не из простых: длинные волосы, богатая одежда, ясное дело, не сбежал бы — так стал бы даосом, — восседал на пне, раздосадованно потирая ногу, на которой споро наливался большущий синяк. Его спутница — во всем ему чета, с десяток чиновничьих дочерей с зависти бы удавилась, — распекала его, стоя над ним и размахивая руками, но в лице ее Фэн Синь сразу увидел одно: беспокойство. Она боялась за своего «криворукого». — Мы заблудились! И что мы будем делать, если ты не сможешь идти?! — Смогу я! Я что, мальчишка?! Это лишь синяк, и мы не заблудились! Не гневи, А-Янь, выведу я нас! — Выведешь, как же, да тебя, А-Чжао, в твоем ордене ничему путному не научили! — Ах, в моем ордене… Фэн Синь почувствовал себя глупо: и это те полные любви юнцы? В каждом слове их молитвы слышалось, как они скорее умрут, чем оставят друг друга, а теперь же? Ругались как две базарные торговки! Му Цин рядом с ним, в облике Фу Яо, тоже напряженно нахмурил брови. Не сходилось что-то. Оттого он дернулся, ветка зашевелилась и попала Фэн Синю аккурат по носу — не больно, но хлестко, отчего тот громогласно чихнул. Ну вот и конец их конспирации! Пара на опушке вздрогнула, забывая о ссоре. Лу Чжао вскочил, хватаясь за меч, даже не морщась наступив на раненую ногу; Ши Янь споро взмахнула тешанем, вставая в боевую стойку. Оба они, уставившись туда, где были Му Цин и Фэн Синь, выкрикнули: — Кто здесь? Не такие уж и беспомощные, как видится. Му Цин закатил глаза и зло схватил Фэн Синя за шкирку, вместе они вылетели из кустов, тут же выставляя безоружные руки: — Пара путников, держим путь в Цзяньвэй! Услыхали просто вашу стычку! Му Цин отчаянно пытался выглядеть мирным, но Фэн Синь очевидно бесил его угрюмой рожей и тем, что всё еще потирает нос. Оттого выходили слова зло и нервно, как это часто у него бывало. — Мой спутник — придурок, с ветками не дружит! Так совсем себе последние мозги отобьешь! Голос его сочился ядом, будто это Фэн Синь был виноват в том, что ветка прилетела ему по лицу. — Это я-то придурок?! Да ты сам криворукий! Взревел Фэн Синь, разворачиваясь к Му Цину и напрочь позабыв о смертных, что всё еще наблюдают за ними. Парадоксально, но вместо страха или удивления влюбленные лишь переглянулись и хихикнули, видя их перепалку, и явственно расслабились: — Идете в Саньбай тан? Они с Му Цином замерли: это название они уже слышали, это в молитве те двое назвали убежищем. Это что же, они подумали… Да что за глупость?! И отчего смертные вечно хотят увидеть в их ненависти влечение? Сколько же можно! Оба скривились, отходя друг от друга на пару шагов, словно даже стоять рядом гадко. — Нет, в деревню, мы странствующие… (вот ведь, даже легенду не продумали!) — Гончары! Спохватился Фэн Синь, и Му Цин одарил его злым взглядом: серьезно? гончары? ничего тупее не мог придумать? Однако смертные юны, и, пускай они и чуть насторожены, но думают, видно, что путники им не повредят, — так, группой, они лучше скроются, если придется отбиваться или прятаться в толпе. Да и к тому же, гончары или нет, а ножны на поясе были у обоих, да и тела явственно говорили: еще как обучены оружию. Это смутило Лу Чжао, и генералы бы даже заметили это, если бы не были так погружены в собственный разлад. — Си Янь, а он — Гу Чжао. Идем в ту же сторону, не составите нам сопутствие? Ши Янь выступила вперед, представляясь, и Фэн Синь с неким уважением отметил, как быстро она придумала имена-фальшивки. Умна девица, ясно видно, что не зря Лу Чжао к ней прикипел. Тот смотрел на возлюбленную с пониманием и явным удовольствием — это сразу бросилось в глаза; несмотря на явную страсть к перепалкам, он гордился ею. Любил. Му Цин едва заметно кивнул, словно соглашаясь с его мыслями, и с готовностью представился: — Фу Яо, а идиот — Нань Фэн! Составим, вчетвером сподручнее идти! Что же, хотя бы часть плана решилась сама собой. Оно и к лучшему. Одно Фэн Синя мучило: ну всё же, почему смертные постоянно думают о них такую чушь?