Красная Папка.

      Он приехал на место через два часа. Нью-Йоркские пробки сделали свое дело, и когда такси наконец высадило его у Эспланады, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оттенки розового и лилового. Вечерело. От воды поднималась прохлада — та самая, речная, пробирающая до костей, какую не чувствуешь днем, но остро ощущаешь к вечеру.       Джейс вздрогнул и только сейчас осознал, что весь день проходил в одной тонкой рубашке. Без пиджака, без куртки, без ничего. Идеально для утреннего побега из отеля, но катастрофически неподходяще для вечерней набережной. Он обхватил себя руками за плечи, вглядываясь в прохожих. Где Джонатан? Он должен был уже...       Пальто исчезло из его рук.       Джейс дернулся, но сзади уже накинули тяжелую серую ткань на плечи. Знакомый запах окутал его, как кокон. Голос Джонатана раздался прямо над ухом — низкий, с легкой хрипотцой, с той самой интонацией, от которой у Джейса когда-то подкашивались колени:       — Прохладно. Теплее одевайся, тушканчик.       Джейс обернулся.       Джонатан стоял перед ним — весь в черном. Черные берцы, черные брюки карго с карманами, черная водолазка, обтягивающая плечи и грудь. Никакого пальто, никакой куртки. И, казалось, ему не было холодно вообще. Ветер трепал его волосы, а на лице играла улыбка — та самая, чуть кривая, с приподнятой бровью, в ожидании ответа. Живой. Настоящий. Здесь.       — Ну? — Джонатан склонил голову набок. — Что такое? Что случилось? У тебя лицо, будто тебя сейчас удар хватит на месте.       Джейс не понял, как это произошло. Он просто начал раскачиваться на месте — вперед-назад, вперед-назад. Как маятник. Как дерево под ветром. Тело реагировало раньше мозга, выдавая панику, которую он так старательно давил последние несколько дней.       Джонатан среагировал мгновенно. Шагнул вперед, схватил его за плечи и прижал к себе — крепко, сильно, без колебаний.       — Тише, тише. Давай сядем. Давай-ка сядем, тушканчик.       Он усадил Джейса на ближайшую скамейку. Теплые ладони на плечах, уверенные движения — никакой суеты, только спокойная, почти медицинская четкость.       — Подожди. Одну минуту.       Джонатан исчез. Джейс сидел на скамейке, закутанный в серое пальто, и смотрел на воду. Тело все еще дрожало, хотя холод был ни при чем. Через минуту — или десять, он не заметил — Джонатан вернулся с картонным стаканчиком в руках. Из стаканчика шел пар.       — Вот. Выпей. Должно стать легче.       Джейс взял стаканчик трясущимися руками. Горячий шоколад. Сделал глоток. Слишком сладко. Приторно. Но тепло разлилось по груди, и пальцы перестали дрожать.       Джонатан сидел рядом и смотрел на него — внимательно, обеспокоенно. Молчал. Не задавал вопросов. Просто ждал. И это молчание было громче любых слов.       Джейс сделал еще глоток. Почувствовал, как пульс замедляется, как возвращается способность соображать. Поднял глаза на Джонатана.       — Джонатан... а почему мы развелись? — голос прозвучал хрипло, почти шепотом. — Просто... я не помню. Почему.       Джонатан пожал плечами. Легко. Как будто ему задали вопрос о погоде.       — Понятия не имею. Ты пришел и сказал, что хочешь развод. Я сказал: «Ладно, как скажешь».       Внутри Джейса что-то вспыхнуло — зло, горячо, неожиданно.       — То есть тебе было пофиг на меня? — он повысил голос, сам не ожидая такой ярости.       — Вообще? Даже ни капельки не интересно, почему? Черт возьми!       Джонатан остался спокоен. Ни одна черточка на его лице не дрогнула. Только в глазах появилось что-то глубокое, темное, похожее на океан.       — Дело не в том, что пофиг, — сказал он ровно. — Когда ты кого-то любишь, ты принимаешь любой его выбор. Разлюбил, изменил — ничего страшного. Насильно мил не будешь. Даже если бы ты бабу привел, беременную, — я бы ее и ребенка принял. Потому что этот ребенок — часть тебя. Твое продолжение. Твое сердце. Когда любишь — ты все части любишь в своем любимом человеке. А не «вот это мне нравится, а это — нет». Я люблю тебя и не собираюсь сажать в золотую клетку. Ну не трахаемся. Ну какая разница? Можно быть просто друзьями. Я же не говорил «все, конец света». Мы взрослые люди. Я не названивал, чтобы дать тебе пространство, чтобы ты оклемался. Позовешь — не то что приду. Прилечу.       Джейс смотрел на него. Слова Джонатана были такими простыми, такими невозможными, такими неправильными. И одновременно — такими им. Джонатан всегда так жил. Без полумер. Без условий. Отдавая всего себя, ожидая взамен только права оставаться рядом в любом качестве. Это было страшно. И это было единственным, что сейчас имело смысл.       Джейс прижался лбом к груди Джонатана. Тот обнял его — сразу, без промедления, как будто только и ждал.       — Меня бесит, — глухо проговорил Джейс в черную водолазку. — Черт возьми, я не могу вспомнить, почему мы развелись. И никто не знает. Черт. Что я за лох?       Он ударил Джонатана кулаком по плечу — слабо, без силы, просто чтобы выпустить пар. Джонатан даже не шелохнулся. Только прижал Джейса к себе ближе, начал перебирать пальцами его волосы — медленно, успокаивающе. Провел носом по виску. Дыхание теплое, размеренное.       — Не переживай, — прошептал он. — Нас двое лохов. Это ты и я. Давай просто примем версию «не сошлись характерами», ладно? А потом — обнимашки, вкусняшки и спатеньки. Как тебе мой план, о великий Король Тушканчиков?       Джейс не ответил. Он просто закрыл глаза и позволил себе не думать ни о чем — только чувствовать тепло Джонатана, запах сандала и металла, тяжесть его рук. План был дурацкий. План был никакой. Но прямо сейчас, на этой скамейке, под этим вечерним небом, ничего лучше он все равно не мог придумать.