Красная Папка.

      Так в обнимку они и сидели — пока фонари не зажглись вдоль всей набережной, рассыпая по темной воде дрожащие золотые дорожки. Пока холод не пробрал окончательно. Ну ладно — только Джейса. Джонатан был горячий, как печка. Он всегда был таким: летом от него хотелось спать подальше, отодвинувшись на другой край кровати, чтобы не прилипать к горячей коже. А зимой — прижиматься ближе, зарываться носом в плечо, воровать тепло. Сейчас, на вечернем ветру с реки, это было спасением.       Джонатан первым нарушил молчание. Опустил руки, взял Джейса за ладонь и переплел их пальцы — привычно, будто они расстались только вчера, будто пяти лет не было, будто не было развода.       — Идем. Тут недалеко моя машина.       Джейс хотел съязвить — что-нибудь про «у тебя всегда было все рядом, когда тебе нужно». Но промолчал. Просто кивнул и пошел следом.       Машина оказалась черной, низкой, хищной — Джонатан не изменил своему вкусу. Он открыл пассажирскую дверь, дождался, пока Джейс усядется, и потянулся через него. Джейс замер. Джонатан пристегнул ремень безопасности — аккуратно, без рывков. Щелчок замка прозвучал в тишине как-то слишком громко.       — Это по правилам этикета, — пояснил он, заметив взгляд Джейса. — А не потому, что ты сам не можешь.       В его голосе проскользнула знакомая насмешка — мягкая, без яда. Джейс фыркнул, но ничего не сказал.       — В бардачке шоколадка, вода и плед. Поешь, попей и укройся. Ехать нам долго.       Дверь захлопнулась. Джейс остался в теплом, пахнущем кожей салоне, а Джонатан обошел машину и сел за руль. Пристегнулся сам. Включил музыку — что-то тихое, инструментальное. Включил слабый свет в салоне — ровно столько, чтобы не резало глаза.       Джейс сделал, как велели: сначала достал плед — мягкий, клетчатый — и укутался в него поверх пальто. Затем выудил бутылку воды и плитку шоколада. Протянул Джонатану.       — Не хочу, — отозвался тот, не отрывая глаз от дороги.       — А шоколадку?       — Тоже нет. Ешь сам.       Джейс пожал плечами, отпил воды, но шоколадку разворачивать не стал. Оставил и воду, и шоколад в бардачке. Откинулся на сиденье. Мотор урчал ровно, музыка обволакивала, тепло от пледа и пальто сливалось в одно уютное марево. Джейс сам не заметил, как уснул.       Проснулся он от того, что музыка стала тише. Гораздо тише, чем была в начале поездки. Плед, который он просто накинул на себя, теперь был подогнут — концы аккуратно заправлены под ноги, под спину, полностью укрывая от холода. Кондиционер работал идеально: не слишком холодно, не слишком жарко. За окнами была темнота — ни фонарей, ни вывесок, только черные силуэты деревьев.       Джонатан заметил, что он проснулся.       — Спи спокойно. Еще ехать долго. Мы из Нью-Йорка уезжаем. У меня тут недалеко, в глухомани, бревенчатый дом. Плюс озеро, и никаких соседей. — Он мельком глянул на Джейса. — Магнуса я предупредил. Он остальных успокоит. Не переживай. Спи. Я разбужу.       Джейс хотел что-то сказать — про Клэри, про Институт, про красную папку, оставшуюся в отеле, про то, что все это неправильно и он не должен был уезжать. Но глаза уже закрывались сами. Голос Джонатана звучал ровно, убаюкивающе, как та колыбельная из воспоминаний.       И Джейс заснул обратно.