Красная Папка.

      Проснулся Джейс в незнакомой постели.       Первые несколько секунд он просто лежал, глядя в дощатый потолок, по которому утреннее солнце рисовало золотые полосы. Пахло деревом — старым, сухим, нагретым. Пахло озером — едва уловимо, через приоткрытое окно. И еще чем-то знакомым. Сандалом. Джонатаном.       Он сел. Огляделся. Комната была просторной, светлой, с минимумом мебели, но каждая вещь здесь казалась на своем месте. На стуле у кровати лежала аккуратно сложенная одежда — свободная футболка и бриджи. Чужие, но чистые. Джейс взял их, умылся в примыкающей ванной комнате, причесался пальцами и вышел исследовать дом.       Он не знал, что ищет. Может быть, Джонатана. А может быть, просто пытался понять, куда его занесло на этот раз. Холл и гостиная встретили его запахом старого дерева и едва тлеющих углей. Камин здесь, казалось, не гас никогда — в черном каменном зеве всегда теплилась жизнь, отбрасывая причудливые тени на стены. Под потолком висело кованое колесо для свечей, а мебель была тяжелой, резной, обитой выцветшим бархатом. На стенах — старинные карты и потемневшие гербы. В малой столовой за стеклом буфета мерцал старый фарфор с кобальтовой росписью. Все дышало историей, но не музейной — жилой. Обжитой.       Кухня заставила его замереть на пороге. Это было не помещение для готовки — это был операционный зал. Длинные столы из нержавеющей стали, индукционные панели, пароконвектоматы. Медные кастрюли висели на рейлингах над островным столом, как оружие в арсенале. У стены — огромный холодильник с прозрачной дверцей, за которой виднелись куски мяса на вызревании. Стеллажи с травами и специями в стеклянных баночках, подписанных каллиграфическим почерком. В углу — печь, переделанная под гриль. Джейс вспомнил их общую кухню, взрыв болоньезе, муку на потолке. Кажется, Джонатан с тех пор сделал выводы.       Спальня Джонатана — он узнал ее сразу. У дальней стены, от пола до потолка, высился гигантский стеллаж из черного металла, прогибающийся под тяжестью тысяч томов. Потрепанные любовные романы с пожелтевшими страницами соседствовали с оккультными фолиантами, средневековые трактаты по алхимии — с научной фантастикой в ярких суперобложках, а на самом верху пылились труды по квантовой физике и астрофизике. Ровный ряд Жюля Верна и Уэллса — на уровне глаз. Книги выпирали, лежали стопками, падали на пол, образуя лабиринт.       Вторая стена была стеной винила. Тысячи пластинок, закрепленных особыми зажимами, образовывали мозаику из обложек — тяжелый металл, классический рок, экспериментальная электроника, Бетховен. В центре висела старая винтажная гитара.       Письменный стол у окна был завален нотами, чертежами и кружками с остывшим чаем. Ноутбук горел тусклым желтым — на экране были конспекты по готовке. Технологические карты. Расчеты температур. Время ферментации. Все усыпано крошками от печенья и залито пятнами кофе. Джейс усмехнулся. Это был алтарь одержимости. Джонатан остался Джонатаном.       Чердак. Массивные деревянные щиты на крыше раздвигались лебедкой, открывая проем в небо. Пол застелен матрасами, пледами, пуфами. Пахло старым деревом, озоном и пылью звезд. Джейс постоял, задрав голову, и почему-то подумал: ночью здесь, наверное, видно Млечный Путь.       Подвал. Винтовая каменная лестница, запах земли и сырости. Винный погреб — изогнутые арки, бутылки в паутине и плесени. Настоящее катакомбное царство.       Дом заканчивался деревянной пристанью, уходящей в озеро. Вода была черной, как нефть, и такой спокойной, что отражала небо без единой ряби. У причала покачивался парусник — небольшой, но настоящий, с облупившейся краской и медным штурвалом.       Джонатана нигде не было.       Джейс обошел дом дважды. Заглянул во все комнаты, на чердак, в подвал, даже на парусник. Пусто. Тишина. Только ветер шумел в кронах вековых сосен. Он уже начал тревожиться, когда на кухонном островке, прислоненное к медной кастрюле, заметил письмо. Бумага была вырвана из блокнота, почерк — знакомый, размашистый.       «Я уехал за продуктами, а то у нас мышь повесилась в холодильнике. Из шкафчиков могу предложить только печенье и чай. Угощайся, о мой великий король. А если серьезно: ушел в 8, вернусь в 10. Люблю тебя. Твой Джонатан».       Джейс перечитал записку дважды. «Мышь повесилась в холодильнике». «О мой великий король». «Люблю тебя». Подпись: «Твой Джонатан». Не «бывший». Не «Джонатан Моргенштерн». Просто «Твой Джонатан». Как будто пяти лет не было. Как будто он просто вышел за хлебом.       Он взглянул на часы на стене. Девять утра. До возвращения Джонатана — целый час.       Джейс заварил чай (заварка нашлась в жестяной банке с надписью «Эрл Грей», пахнущей бергамотом) и достал из шкафчика печенье (шоколадное, рассыпчатое, домашнее). Уселся за кухонный островок. За окном сияло озеро, сосны качались под легким ветром, и тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как в камине потрескивают угли.       Он пил чай, ел печенье и думал о том, что в этом доме — чужом, незнакомом, спрятанном в глуши — ему спокойнее, чем в собственной квартире с идеальной женой, идеальным завтраком и идеальной тоской.